Триангуляция

Жухлой травы возле Горнов не видно из-за резных листьев платанов, которых разбросало ветром. Бурах поднялся на террасу ближнего к реке особняка и дёрнул ручку мастерской. Заперто. Видать, даже для Судьи — каменного, что его статуи — стало слишком холодно. Вошёл в переднюю, тёмную и строгую. Там, примостившись на табуретке, лихо заломив картуз, почитывал газету какой-то посыльный — то ли Каиных человек, то ли Сабуровых. — Судья принимает? — спросил Бурах. Посыльный угукнул. Бурах наскоро обтёр сапоги об коврик у двери — в тон полу подобранный так, что не углядишь — и пошёл искать Судью. Тот, опершись на стол мозолистыми ладонями, положил на край модели городка на той стороне реки какие-то бумаги и читал их со сложным лицом. Что тут удивительного? Для Каиных любая простота хуже воровства. Бурах пригляделся. Сначала ему показалось, что это стаматинские чертежи. Потом понял, что копия — почерк слишком скачущий, чтобы быть Петровым, и недостаточно резкий, чтобы быть Андреевым. — Бурах, — Судья поднял на него глаза. — Судья, — Бурах невольно отвёл взгляд — как будто даже взглядом касаться Каина зябко. — Поговорить хочу. — Кажется, я догадываюсь, о чём… — Судья постучал ногтем по краю записей. — Вот и хорошо, — не удержался от того, чтобы немного оскалиться, Бурах. — Сами видите, что Стаматины вам, считай, крышу спасли, пока вы там свою утопию строите… сомневаюсь, что вы где-то ещё таких умельцев найдёте. Что ж теперь, откажетесь? — Отрицать их инженерные таланты глупо, — спокойно согласился Судья. — Так же глупо, как ожидать, что они удовольствуются ролью инженеров. Они рассчитывают на творческую вседозволенность, которую мы больше не имеем права предоставлять. Их метод не отвечает замыслу брата. — Вы? И не имеете права? — Бурах недоверчиво прищурился — с каких пор Каиных стали волновать какие-то там «права»? — Сверхчеловек требует аскезы и дисциплины, как статуя требует резца и зубила, — безразлично сказал Судья. — В этом мы не сойдёмся. — …мне-то вы что объясняете, — сдался понять его Бурах. — С ними об этом и говорите. Сами же просили их сберечь от чумы, а теперь выпорхнут — и поминай, как звали… Судья смотрел на него долго, пристально — тем нехорошим взглядом, который душу наизнанку выворачивает, на памяти Бураха так смотрел только отец. Даже в затылке скреблось так же нехорошо. От такого взгляда хотелось в землю зарыться — хоть Бурах слишком хорошо представлял, что под ней ничего хорошего нынче не встретишь… — От разговора отказываться не стану, — сказал Судья и, убрав бумаги со стола, вернулся к модели городка. — Но советую вам не питать лишних надежд. Бурах и не надеялся. Чтобы надеяться — надо сначала узнать, чего хочешь, а теперь он этого не знал. Знал одно: нечего в Столице делать. Когда он думал о Столице — чувствовал себя так, будто пытается вспомнить давнишний сон: всё дымкой подёрнуто, люди без лиц движутся через силу, как мухи в киселе, и фасады домов похожи не на человеческое жильё, а на чьи-то игрушки… мёртвый город. Пустой. Где только грызутся — и ладно бы просто грызлись, так там даже понять невозможно, за что! — и пытаются чем-то день забить, чтобы дожить до следующего только затем, чтобы и тот чем-то забить… Данковского он уже так потерял. Повторять не хотелось. Так рассуждал Бурах, когда шёл до мансарды, где всё с ног на голову перевёрнуто, как после полицейского обыска, и густо несёт гарью от ванной. В ней разведён костерок, в который Пётр мимоходом докидывал бумаги, сорванные со ставших голыми стен. — Собираетесь? — спросил Бурах и поморщился: вопрос прозвучал тоскливее, чем хотелось бы. — Ну и зря. — Опять за рыбу деньги! — донёсся из кладовой приглушённый голос Андрея. — Бурах, надоедаешь. — Я с Каиным говорил, — сказал Бурах с деланным безразличием: Андрею, что зверю, нельзя давать понять, что ты побаиваешься. — Теперь сами договаривайтесь. — Хера с два! — раздался гордый Андреев голос, прервавшийся грохотом и гулом струн пианино — не иначе что-то на крышку уронил. А вот Пётр, до того мирно ворошивший кочергой бумаги, теперь глядел, склонив голову к плечу, на Бураха. Значит, ещё не всё потеряно. — И… что он сказал? — спросил как-то робко. — Туману напустил по-каински, — цыкнул Бурах. — Думает, будто с вами хрен договоришься, мол, не выдержите вы дисциплину… но, думаю, он так цену набивает. Башня явно не на дисциплине держалась. — А. Брат прав… не договоримся. Они всё ещё хотят сверхчеловеков делать, наверное? — Бурах кивнул. — Вот. Точно не договоримся… он ведь скульптор, понимаешь? Ещё и по камню работает, а не по глине и бронзе, они хоть сколько-то гибче… он думает, что сверхчеловека можно высечь, если с людишек срезать всё лишнее. А по мне — это как в здании оставить только несущие стены. Можно, конечно… но оно же будет пустым. Скорлупа выеденная. В таком долго быть не захочешь — глазу не на чем отдохнуть от пустого пространства… Пётр замолчал. Посмотрел на свою ладонь, сжимающую конец кочерги — он, чтобы не держать её на весу, положил её на борт ванны, — с каким-то неудовольствием. — Но ты это… меня не слишком слушай, Бурах, — вздохнул тяжело. — Я, знаешь, себя оправдываю. Во мне-то ни дисциплины, ни аскезы… лучше сам думай, веришь ты в это или нет. — Да мне всё равно. — Вот и правильно, — вышедший из кладовой Андрей хлопнул его по плечу. — Любую программу надо оценивать, как говорят за границей, «с зерном соли». Каинскую — не меньше, чем с пудом… не удивлюсь, если Георгий знал, не могли же они совсем без разведки строиться… плевать уже. Всё равно едем. Бурах поглядел на него — делового такого, руки в пыли, на ладонях — красные полосы от натуги. И куда он собрался? Он ведь плотью от плоти Города стал. Влез в него глубже, чем даже уроженцы — вот сюрприз для сабуровских челядинцев будет, когда до иглы Многогранника добредут… куда его несёт? И главное… — …зачем? — спросил Бурах вслух, хоть и не хотел; встряхнулся, сделал голос твёрже: — Чудные люди, ей богу… к нам со всей страны стягиваются, чтобы эту утопию строить, а вы даже пытаться не хотите. Не понимаю… что Данковский, что вы. Как под копирку сбрендили. — Да ты почуднее нас будешь, — усмехнулся Андрей, но совсем уж коротко, и подёргал петлю, так и висящую на шее. — Сам видел, на чём наша утопия стояла… Землю мы уж прошибли, так что Каинам осталось только людей прошибать. Не играть в ловцов человеков, а прямо стать. А я в сетках уж бывал. Не понравилось. — Говоришь, будто в Столице не так. — В Столице неводы путанные и дырявые. На крайний случай — легко прокусить. А тут всё свежее, по уму сделанное… возьмутся всерьёз — сам не заметишь, как хрип перервёт. Нет, Бурах. Нечего делать на вашем Горхоне — ни на том берегу, ни на этом. И чуть не сбежал опять в эту кладовку. Бурах схватил его за плечо. Тот посмотрел на него как-то странно. Тупо — не по глупости, но по такому безразличию, что узнавать не хотелось. — …что ты меня глазами ешь? — спросил и обнажил зубы в улыбке-оскале. — Ей богу, Бурах… ну, сбляданули разок, дальше-то что? Думаешь, что мне дело есть? Сразу видно — провинция… — Сука ты, Стаматин, — глухо отозвался Бурах, отняв руку — ладонь сразу же холодом укололо. — Такой же, как ты — кобель. Вот так всё и кончилось. Бурах свалил из мансарды с ноющей от дыма головой, осенний ветер до одури громко грохнул подъездной дверью, и Город, без того стиснутый чумой, стал болезненной точкой на теле Бодхо — чем-то вроде опухоли, когда её находят уже в морге на трупе. Стаматины свалили из Города на ближайшем, наверное, поезде. Бурах не знал. Не в его правилах ходить туда, где не ждут. В больнице всё как всегда. Асциты, сопли, разбитые носы… теперь ещё появлялись молодчики со сбитыми пальцами. Каины своих плотников не дали, а любители… в Городе, конечно, принято уметь всё, что можно сделать самим, делать самим. Но ошибки у всех случаются. Улицы совсем затихли и замерли. Ноткинских пострелов не видать — те, видно, жались на Складах к списанным буржуйкам. В кабаке пусто и тихо — туда Бурах после какой-то из смен забрёл. Сломанная пианола так и подпирала стену у сцены, тоже пустой — некому плясать. Бармен от нечего делать тёр стойку, за которой сидел только новый хозяин. Влад подпирал рукой в перчатке щёку и скользил то ли по-купечески, то ли по-мышиному бездумным взглядом по картинам. — Бурах, как считаете… стоит ли их снять? — Влад кивнул на рыжую девку на холстине. — Привлекать, собственно, некого. Только больший риск испортить полотно… почему, кстати, они тут висят? Андрей так легко разбрасывается своими работами? — Ему всё равно было, — бармен пожал плечами. — Висят — хорошо. Попортят — будет повод сменить. — Но мы сменить не сможем… — Не трожьте пока. Только голову себе забивать, — Бурах сел, отвернувшись от картин. — Всё равно сниматься с места придётся. И налейте… что рядом стоит. Бармен кивнул. Поставил с ним стакан коньяку, но другого, не тот, что со Стаматиными пил — этот жёг сильнее и пился хуже. Хотя… да какая разница. Надо было детей предупредить… впрочем, не пропадут. Бурах им и правда — собаке пятая нога. — Работаем, — зачем-то сообщил ему Влад, судя по щекам — сам коньяка уже выпивший. — Как придёт состав с защитными костюмами — за вами пошлём. — Прямо-таки защитными? — Бурах не сдержал кривой — словно этот коньяк ему что-то в голове сжёг — усмешки. — Годами у вас люди голыми руками работали, а тут совесть проснулась. Влад ущипнул себя за переносицу. Стушевался, назад подался… бармен сделал вид, что увидал что-то интересное на полках, и отвернулся от нового хозяина. — Да, так было. Не отрицаю. Но так продолжать — скотство. В наших условиях — опасное и бессмысленное… Помолчали. Бурах выпил ещё. Влад тоже. Теперь, окончательно потеряв интерес к картинам, упёрся взглядом в стойку. — Теперь ясно, почему все мои рудокопы разбежались… — пробормотал. — Правильно сделали. То, что там было, людям видеть не стоит, — покачал головой Бурах. — Не выдерживают. — Не выдерживают… — повторил Ольгимский. — Это вы верно заметили, Бурах — люди выдерживают мало. Но все будто закрывают на это глаза… и продолжают быть здесь. Где никто не выдерживает. — Раньше было лучше. — Раньше жалобы сливались в птичий гомон, теряя в чужих ушах всякий смысл, — вздохнул Влад. — Только Хозяйки и несли на себе проклятье способности их разобрать. Может, ещё ваш отец. Но, признаться, в излишней чуткости я его бы не заподозрил… не подумайте, Бурах, будто я смею винить Исидора. Человек чуткий похоронил бы пять лет назад не только Сырые застройки, но и всех нас. И так погано вдруг стало. Он оставил на стойке денег — не смотрел, сколько; ещё тут торчать почём зря… — и, поднявшись, свернул к Кладбищу. Там сиротливо гулял ветер. Раскрытая в ожидании хозяйки дверь сторожки со скрипом покачивалась — он встал на крыльцо и, навалившись плечом, захлопнул её. Как будто до сих пор гарью тянет… Он пошёл дальше. Остановился перед одной из немногих — Данковский, Столица до мозга костей, устроил для чумных крематорий в заводских печах — сентябрьских могил. Та, хоть больше и не пыталась вытолкнуть тело, как будто не осела. По кладбищу гулял шквалистый ветер, но колокольчик Исидора Бураха молчал. Надо бы снять перед нею картуз, но чтобы его снять — придётся для начала надеть. И правда. Хоть и выпил, а холод ночью стал таким кусачим, что голова уж мёрзнет. — Права была Лара… и Оспина права… — Артемий с силой растёр лицо и посмотрел на могилу, всю в комьях задохнувшейся земли. — Не исполнил я твой долг. Думал, что сшил, а всё одно — по швам расползлось. Лебедь, рак и щука, знаешь?.. Каины на тот берег упорхнули. Уклад, что уж от него осталось, в степь попятился… а Город сам себя вниз тянет. И ничего с этим не сделаешь… Артемий присел. Бедро — сквозь штаны и кожу сумки — жгли письма Даниила. Что он нёс в Омуте? Латынью своей сыпал, как осеннее дерево — листвой. «Блажен тот, кто вдали от дел отцовских», — говорил. Блажен. И вправду — Артемий был бы блаженнее, если бы не знал про отцово последнее дело… — …да и зря я его вообще принял, — выдохнул Артемий, опершись ладонью на могилу так, будто она была обычным земляным холмом — да и чем она ещё могла быть теперь-то, когда он своими руками прикончил Бодхо? — Через силу, через злобу и боль никого не свяжешь… будут вместе, пока боятся. Будут улыбки натягивать, чтобы от самих себя ненависть спрятать. В чуму приходилось лгать и пугать, чтобы кого-то спасти. Дурная основа для связей. Вот все и разбежались. Все и разбежались… Могила молчала. Артемий с усилием взъерошил себе волосы и встал, и пошёл прочь, к дому — который перестал быть отцовым — и к детям — которые тоже перестали быть отцовыми учениками. На двери Мишки — запрещающий флажок. Спичка сидел в спальне-кабинете под зажжённой керосинкой и читал что-то из Данииловых книжек. — Давно ты тут? — Артемий снял с себя куртку, но свитер оставил. Пусть в доме ни щелей, ни трещин, сегодня ему почему-то зябко. — Да нет… немного… — а, судя по красным глазам, не отрывался от страниц часа этак четыре. — А ты чего засиделся, дядь Бурах? Артемий поморщился. Снова растёр лицо руками, забыв, что одна из них вся в земле… — …так. Давай договоримся, — Артемий поднял лицо и усмехнулся сам себе — вот он и стал Даниилом, которому от безобидных городских кличек взаправду колется. — Я Артемий. Артём, Тёмка… «Артемий-хоть-кол-теши-на-темени», как Гришка говорит… Медведь. Называй, как хочешь. Сам придумай, язык стерпит. Главное, чтобы не Бурах. Понял? — Ага… ну, как скажешь, — а пацан глядел так ошалело. — А чего так?.. — Да надоело. С тех пор, как приехал, только и слышу Бурах-Бурах… как будто своего имени нет. Ладно… поздно уже. Спать иди. Нам с тобой ещё в больничку идти. Лучше с собой возьми, там почитаешь. Вдруг в Рубина немного новых знаний вобьём… лампу только не гаси. — Ладно, — Спичка деловито собрал книжки — и к животу так прижал, будто нет у него ничего дороже. — И это… спокойной ночи, дядь Бу… Тём. — И тебе, пострел, — Артемий через силу улыбнулся. — И тебе… Спичка прикрыл за собой дверь. Артемий взгромоздился на табурет за столом и стянул с себя свитер. На плече пергаментно-жёлтыми пятнами виднелись следы Андреевых нежностей. Непривычно их видеть. Его и в драках редко так разукрашивали, а уж в койках — никогда… Артемий достал из ящика письмо, которое должен был отнести на почту ещё дня два назад, но всё недосуг. Повертел в руках карандаш. И поставил, изменив своей нелюбви к дурацкому дохлому языку, две латинских литеры — свойскую «р»-ихнюю «п» и змеёй извивающуюся «s». И стал писать за ними, захлёбываясь своими же строками: «Я трахнул Стаматина. Или он меня. Было не сильно понятно. Не знаю, зачем тебе это пишу. Чтобы быть с собой честным, наверно. И не знаю, какое тебе до этого дело. Разве что чтобы ты лишний раз увидел, что ничего не потерял. Верно Стаматин сказал: кобель и есть кобель. Извиняться не буду». Сложил лист и хлопнул по нему ладонью. Завтра отправить. И не перечитывать — а то сам себя забоится…

***

Артемий, Умеете Вы смутить на ровном месте. Если под «Стаматиным» имелся ввиду Андрей, то поздравляю. С его лабильностью характера между желанием уничтожить и желанием овладеть дистанция мала до отсутствия. После Башни он бы Вас в покое не оставил, так что, считайте, Вам досталось самое лёгкое течение болезни. Если Пётр, то поражаюсь и сочувствую. Пока Стаматины не избавят Вас от своего присутствия, они оба осложнят Вам жизнь: на «жену Цезаря» не должна падать и тень подозрения, а Пётр (хоть и сложно в это поверить) ещё мнительнее меня. Впрочем, это всё преходящее. Если я хоть сколько-то знаю Андрея, в Городе он и брат останутся разве что до весны. До тех пор — крепитесь, коллега. В свою очередь, делюсь робкой надеждой: противочумная лаборатория под моим руководством чувствует себя куда спокойнее «Танатики» (мир её праху!) и даже приносит некоторые многообещающие результаты, не о всех из которых я решаюсь распространяться в письмах (и лишний раз думать, чтобы самого себя не разуверить в их реальности). Но в реальности чего я не сомневаюсь, так это того, что синтез действующего вещества Вашей панацеи всё-таки возможен. Полный цикл испытаний далёк от завершения (всё-таки я не собираюсь уподобляться продавцам териаков и обещать эквивалентность без доказательств), но это уже дело техники. И Ваше владение техникой не признать я не могу. Отсутствие формального образования — ничто перед Вашей настойчивостью, чуткостью рук, внимательностью и готовностью говорить открыто, не лебезя перед званиями (редкое качество в Столице). Любой исследователь отдаст ведущую руку за такого лаборанта, как Вы. Я повышаю ставки — готов отдать Вам всего себя вместе с недурной жилплощадью, старыми и вдруг появившимися связями в Академии и за её пределами (чтобы Спичке не пришлось покорять Столицу вслепую) и окладом, который позволит Вам не беспокоиться за возможность обеспечить ваших спонтанных детей всем необходимым. На то, что Вы согласитесь сходу, надеяться не смею. На этот случай расписываюсь в том, что предложение действует бессрочно. Не уверен, что сумею вручить Вам себя по истечении этого «бессрочно», но насчёт всего остального не отрекусь. Таланты и Вас, и Вашего протеже от изменений в моих предпочтениях не зависят.

Aequo animo (лат. С ясным умом; терпеливо)

Даниил Д.

Артемий опустил письмо. Снова поднял. К глазам приблизил. Повёл вбок — и пострел, который всё-таки примостился за его плечом, следил за ним так усердно, что чуть своей головой не врезал по Артемию. Но опомнился. Отпрянул теперь и делал вид, что только зашёл… — Да не придуривайся, — со вздохом сказал Артемий. — Чай не трагик. Спичка кивнул — серьёзно так. Дёрнул головой, узким подбородком указав на сложенную бумажку. — Ну и чё, дядь Артём? Когда едем? — Никогда, — твёрдо — скорее для себя, чем для Спички — сказал Артемий. — Наше дело здесь. Долг, понимаешь? Не бросать же людей с одним Рубиным. Спичка кивнул. А по его глазам Артемий видел — пусть себе-то он и врал, но Спичка понимал: «дядь Артём» херню городит.