alles über uns

***

— Мусиала, серьёзно? — Джулиана наворачивает круги по комнате. — И ты молчала? — Ты была на выезде, я не хотела беспокоить тебя по пустякам. — Пустяки! Три недели, Сыроежка! Сука, три недели, — она по-семейному морщит лоб. — А сразу после первого свидания ты мне что сказала? Цитирую: парень приятный, но вряд ли у нас что-то выгорит. Флориана отводит глаза. — И где я была не права? — Я охреневаю с тебя. Сначала поужинать с самим Мусиалой и не сказать, а потом подраться, — веселеет Джулс и заваливается рядом на кровать, протягивает мечтательно, подёргивая бровями: — Звучит как начало чего-то прекрасного. — Какой нормальный человек захочет после такого вечера со мной общаться? — Джамал, например. У него аж глаза горели, когда он уходил. А как поглядывал на тебя, пока вы чай пили… Лисичка сказала. — Чаепитие? Это смотрины уже какие-то, кошмар, ещё и папа как обычно. — Ой, ладно. Ему понравилось, можем даже поспорить. — Да ну тебя, — Флориана легонько толкает её в плечо и кусает губу, чтобы скрыть предательски расплывающуюся улыбку. — Поганка. Вот бы это было правдой. Она ощущает какой-то странный трепет в животе: съела что-то не то, наверное. — Ставлю на то, что вы скоро увидитесь. — В спорах ты всегда проигрывала. Джулс фыркает. — Папа сказал, ты напилась, последний раз ты надиралась, когда… тебя взяли на работу? — На выпускном вообще-то. Пять шотов. Всё выветрилось до того, как мы доехали, он преувеличил, — закатывает глаза Флориана. — Я стрессанула, что мне было делать? Ну выпила ещё перед встречей стаканчик бабушкиного винца, — прикрывает живот подушкой. — Бабушки пятнадцать лет нет, ты представляешь, как оно там настоялось? — Так это из-за него я и полезла на бар. — Куда-а ты полезла? — Джулиана округляет глаза. — Зачем? — Джамал сказал, что, если залезу, угостит весь клуб. И… — И-и-и? — Я залезла. А он угостил… — Флориана Вирц, кто тебя вообще растил? А Джамал заметил, что ты уже подшофе? — Надеюсь, что нет. Пиздец, я вела себя как прожженная тусовщица, — стонет, утыкается лицом в подушку; спохватившись, поднимает голову, неуверенно говорит: — Я же не такая, Джулс, не такая же? У меня же холодная голова, собранность — где вот это всё? — Конечно, не такая, Сыроежка, — Джулиана сочувственно похлопывает её по руке. — Просто нашлась область жизни, в которой твои дзюдо-приёмчики не работают. Что дальше-то было? — Потом эти танцы, леди Халявное Бухло, газолина, он вылил на меня шампанское, я сделала вид, что меня опоили… какой кошмар… — И ты молчишь, засранка? Ну-ка выкладывай всё. И в подробностях…

***

— Я думала, ты уже не позвонишь, — говорит Флориана, когда они встречаются около входа в парк. — Почему? Я же тебе говорил, что сейчас много работы. Да и мы же переписывались. Она пожимает плечами. — Да, но это другое… — А ты хотела, чтобы я позвонил? — Джамал улыбается. — Зачем спрашиваешь, если знаешь ответ? — Например, получить настоящее доказательство, а не опираться только на собственные ощущения и шестое чувство. — Хотела, — медленно говорит Флориана. И такое взвешенное признание теперь кажется поспешной прихотью. Хотела. Но кто она такая рядом с футбольной звездой Германии? И к чему тогда все эти встречи, если ничего, определённо, не выйдет? Он дотрагивается до её плеча, вырывая из навязчивых мыслей. — Ты сегодня решил закосить под Кларка Кента? — спрашивает Флориана, поглядывая на кепку. — Очки забыл, можешь мои взять. — Ты так щедра, — поддразнивает в ответ, но очки забирает. — Прикольные. Теперь похож? А ему неплохо с красными сердечками на глазах — как в мультиках, когда герой видит предмет обожания. — Ага, вылитый… Джамал Мусиала. Но ты не расстраивайся, я, так и быть, рядом постою, пока ты будешь автографы раздавать. Постоит рядом, ха. Рано или поздно он об этом подумает. И тогда — конец. О чём переживать, если толком ничего и не случилось? Но почему, когда она представляет это, пульс болезненно учащается? — А кто это у тебя на кофте? — спрашивает он. — Лицо знакомое. — Рэпер какой-то немецкий, андеграунд. Два альбома выпустил, ну… своеобразный товарищ, ощущение, что он немецкого вообще не знает… и тексты странные… скорее, не рекомендую. — Понял. Кстати, о рекомендациях: мне пришлось разузнать, кто такой Кристиан Грей… — говорит Джамал. Флориана поворачивает голову, ошалело смотрит на него. Этот парень удивляет всё больше. — …чтобы не повторять его ошибок. Если ты не хочешь вертолёт, то соглашение о неразглашении и красную комнату предлагать не буду, — продолжает серьёзно. — Как мило, ради меня ещё никто не читал эту бульварную жуть. — Я тоже не читал, в общем-то, глянул фильм одним глазком, — говорит Джамал и вздыхает, добавляя: — Фильмы. — Всё равно. Спасибо, что постарался. Он салютует. — Ты сказала, что она была журналисткой. Но она была студенткой филологического. — Серьёзно? Будем это обсуждать? — Почему бы и нет? Я теперь неплохо подкован. — Одним глазком, говоришь, смотрел? — ехидничает Флориана. — А что, ты хотела бы, чтобы я признался, что следил за сюжетом от начала первой части и до конца последней? — говорит Джамал просто, и кажется, его совсем это не смущает, после добавляет, понизив голос: — Почти без перерывов, между прочим… Флориана хохочет. — Ну, вот смотри, заставила краснеть, — продолжает он шутливо. Его беззаботность, как прохладный ветерок под палящим солнцем. А красноватые щёки лишь добавляют баллов. — Так почему ты не хочешь вертолёт? Это романтично, наверное. — Не знаю, хочется чего-то обычного добрать… у меня как-то с этим тухловато было, ну кроме тех… придурковатых кандидатов. Да и ты, наверное, не то чтобы гонял на свиданки каждый вечер. — Не могу похвастаться. — Ну вот. Да и не охота деньги тратить на почти незнакомку, скажи? — В клубе ты неплохо распоряжалась моими деньгами… — Разовая акция, надеюсь, не сильно тебя разорила. — Не знаю, как переживу эту зиму. — Уже апрель во всю цветёт. — Вот видишь: пережил. Значит, не очень сильно, — посмеивается он. Флориана сама до сих пор не знает, что на неё нашло, и даже разговор с Джулс не очень облегчил ситуацию. Всё равно мысленно вынесла себе вердикт — стрессуют все, а ты, Вирц, просто распустилась, вот и всё объяснение. Странно, что он всё-таки позвонил. Есть в этом какой-то подвох. Или у неё тотальное недоверие к миру? На глаза попадается логотип Баварии, вышитый на кепке. — Классный матч, кстати, здорово вы Реал раскатали. Неожиданно. — Не верила в Баварию? — Не думала, что будет так. Технически можно докопаться до некоторых моментов, но обойдемся без этого. — Второй матч впереди, там их еще больше будет, — усмехается невесело Джамал. —  Подожди, ты смотрела? Говорила, что с футболом так себе… — О, после нашего чаепития папа теперь не упускает момента посадить меня перед экраном и сказать: смотри, как играет твой дружок. — А твой дружок дожидается очереди на скамейке. Ба-дум-тсс. — С Доннаруммой ужасно вышло. — Это футбол, здесь такое случается — говорит Джамал спокойно. — Когда стопа в сторону торчала, тоже так думал? Он удивлённо смотрит на неё, приподняв кепочный козырёк и брови. — А что? Не верю я, что ты спокойно это перенёс и даже не обматерил этого итальяшку. — Да почти год в башке матерю: просыпаюсь — шлю на хуй, засыпаю — туда же. Как видишь, ни разу не дошёл. — Ну из Лиги чемпионов вылетел, на Чемпионат мира не отобрался, так что, может, твои посылы были услышаны. — Вообще да, если так подумать… магия вне Хогвартса. Они доходят до пункта проката. Пацан-сотрудник косится на Джамала, пока они выбирают велосипеды, в его глазах читается узнавание, но он не пытается ничего с этим сделать — просто объясняет правила пользования, нюансы, предлагает задать вопросы. Флориана благодарит за помощь, вешает шлем на голову, обращается к Джамалу: — Наколенники и налокотники брать будешь? — Не, я так справлюсь, — уверенно заявляет, а потом сглатывает. — Точно? Если ты расшибёшь ноги перед ответной игрой, тебя вздёрнут. — Всё равно пока не в основе, — говорит, на секунду сведя брови; снимает кепку и очки, оставляет в шкафчике. — Может, Компани и не выпустит. В парке тихо, даже листья почти не шумят. — Обычно здесь больше людей, — говорит Флориана, поглядывая из стороны в сторону. — Колись, твоих рук дело? — Даже не пытался… А что, парк можно забронировать? Она пожимает плечами: — Кто там вас, футболистов, знает. Ну что, поедем? Заскакивает на велик, поворачивает голову и еле удерживается в седле: Джамал не успевает присесть, как сразу же слетает на велосипедную дорожку — хорошо, что там резиновое покрытие для таких падальщиков. — Тут такое дело… я не очень умею кататься, — говорит, почёсывая затылок. — Ладно, будешь учиться, — тянет неуверенно она. — Садись… Пока он садится-падает-садится-падает, она делает десять кругов, успевает отдохнуть на лавке, послушать птиц, рассмотреть свои красные ногти — без телефона скучно, а занять себя чем-то нужно. — Я сейчас, Фло, чувствую: скоро поеду. Флориана скрипит зубами, наблюдая, как он в тысячный раз не может удержать равновесие: и чё сразу не сказал, что кататься не умеет? Олух царя небесного какой-то. Неужели она бы не придумала, куда его позвать? А сейчас что? Ни себе, ни людям. Ещё и экипировку не взял, эквилибрист велосипедный. Да и она хороша — надо было уточнить, умеет ли. Фыркает, не выдерживая: — Зачем ты согласился, если кататься не умеешь? Я думала цель свидания — приятно провести время с кем-то. — Я и провожу. Мне нравится падать… рядом с тобой. Она вздыхает. И зачем он так говорит? Отшучивается ещё здесь. Сердце стучит чаще, уши теплеют. — Так всё, садись и езжай. Упадёшь — сломаю руку... понял? Так нельзя говорить: она вообще-то преподаватель!! Но Джамал ржёт, садится и… правда, едет. Она катится без рук, он кое-как поспевает следом. — Фло… а… кто… тебя… кататься… учил? — выдаёт на выдохе, пытаясь удержаться (руку-то ломать не хочется). — Сначала сёстры пытались, но папа взял сие дело в свои крепкие мужские руки. Джамал спрыгивает с падающего велика. Поднимает его и везёт рядом с собой. — Повезло, а я вот остался без велосипеда после того, как начал играть. Да и отец как-то особо не настаивал. — Мой тоже не настаивал, но есть нюанс… Ей даже припоминать не надо, как всё было: воспоминания далеко не уходят. Был вечер, было тепло, даже майские жуки летали. Папа выкатил на задний двор четырехколесный велосипед, на котором катались, наверное, ещё Вивьен с Вальтером; посадил на него Флориану, дал намотать пару кружочков; остановил, открутил два колёсика — «Теперь так будешь ездить, Цветочек» — подтолкнул её в спину и… она сразу же завалилась на песок. Царапины быстро зажили, а вот мама папу долго распекала за «эффективное обучение». Джамал по-доброму усмехается, пожимает плечами, говорит: — Старая школа, но я бы так со своими не делал. Флориана медленно кивает, останавливает велосипед около лавки, присаживается на неё. — Устала? — Немного. И даже не физически, а как-то по-другому… но думать об этом совсем не хочется — лучше понаблюдать за Джамалом. — Хочешь, прокачу? — спрашивает после ещё одного десятка неудачных попыток поймать равновесие. — А ты выдержишь? Я хоть на вид и субтильный парень, но это обман, сама понимаешь, мышцы, — он хлопает себя по бедру. — Поехали, гора мышц, — улыбается в ответ Флориана, уверенно забираясь на велик. Джамал пристёгивает свой к лавочке, садится на её — на багажник — вытягивает длиннющие ноги, аккуратно приобнимает её за талию. — И сколько ещё раз ты бы пытался на него залезть? — Пока не сломался бы, велик или я… — Упрямый, значит. — Упорный. Едут медленно, слегка колыхаясь из стороны в сторону под перешёптывание деревьев и переговоры птиц. — Not gonna get us, not gonna get us, — шепчет Джамал в ухо Флориане. Щёки обдаёт жаром, в горле пересыхает. — Хватит издеваться, я и так стараюсь вообще-то, — хмурится, чтобы скрыть внезапное смущение. — А это песня, ты не знаешь такой? Она задумывается, отвлекаясь от дороги, велосипед налетает на камушек, виляет в сторону — и они летят с дорожки на траву. — Это было больно, — говорит Джамал, поднимаясь и потирая ушибленный бок. Она встаёт, царапая ладони о щебень, спрятавшийся между зелёными стеблями и жёлтыми головами одуванчиков. Поворачивается в сторону Джамала — с ужасом смотрит на его порванную штанину, кровь, размазанную под коленом. Ну смотри, Вирц! Довыёбывалась. Достроила из себя, хрен знает чё, тупица. — Твою мать, папа меня теперь точно убьёт за это, — хлопает себя по лбу, и, скривившись, передразнивает: — Что ж ты, дочка, калечишь надежду немецкого футбола? — Я же тебя отвлек от дороги. Не вини себя. — Ты моему отцу этого не докажешь. Если я катала, значит, я виновата. Обидные слёзы на подходе: готовятся, щекоча глаза, — она шмыгает носом. — Может, такси вызовем? — предлагает. — Только… я телефон дома забыла. Джамал залазит в карман, достаёт телефон двумя пальцами, выдаёт безнадёжное: — Разбит. — Сначала лицо, потом колено, ещё и телефон. Ты уверен, что хочешь продолжить со мной общаться? — Пойдём велики отвезём и оттуда такси вызовем, — отвечает, игнорируя её вопрос; поднимает велосипед. — Постой здесь, я за своим сбегаю. Он идёт в другую сторону, вроде бы не хромает — хорошо. — Пиздец, — выдыхает Флориана, вытирает рукой прорвавшуюся наружу слезу. Ветер поглаживает её по плечам — утешает или насмехается? Она смотрит на отошедшую стельку — давно пора выкинуть эти кеды, надо только до дома добраться; на шорты, запачканные травой; на голени, покоцанные камнями. — Чудесно, — цедит. Оглядывается по сторонам, чтобы отвлечься — в траве золотятся одуванчики, целые поляны крупных бутонов. Набирает букетик, садится на лавку и наспех вяжет венок, заплетая длинные стебли друг за друга.  — Ты нормально? Пойдём? — Джамал касается её плеча, и она вздрагивает. — Подожди, это тебе, — она протягивает ему кособокий венок, говорит, будто оправдывается: — Надо было себя занять чем-то. Он наклоняет голову. — Коронуй. Она привстаёт на носочки, кладёт цветы, случайно касаясь пальцами его волос — мягких кудряшек; говорит, робко опустив глаза: — От тебя дождём пахнет. — Идёт где-то. Ты не слышала? Гремело. Она качает головой: венок её захватил. — Значит, ты теперь цветочная королева? — Почему? — Потому что Цветочек, — улыбается Джамал. — Папа со своими прозвищами, — бурчит Флориана. — Тебе идёт. Растеряно кивает, стараясь не смотреть на его лицо, переводит глаза на штаны — дорогие, наверное… и телефон из-за неё, дурёхи-экстремалки, разбил. — Давно хотел новый купить, этот уже лагает, бесит. Флориана поднимает голову, смотрит на него с недоумением. — Ну, у тебя такое лицо, как будто ты себя мысленно избиваешь за всё это, — окидывает себя свободной рукой. — Прости, у меня сейчас нет денег, но я потом отдам… Он фыркает. — Деньги… Фло, деньги — это последнее, что мне от тебя нужно. — А что тогда нужно? Ноги подрагивают, велосипед начинает мотать из стороны в сторону, она сильнее сжимает руль. Джамал открывает рот, чтобы что-то ответить, но его перебивает гром. Дождь обрушивается на землю — через две минуты их обоих можно выжимать. — Скоро закончится, — кричит он, стараясь перешуметь звук ливня. А что толку? Всё равно уже две мокрые курицы. Идут молча, хоть дождь потихоньку стихает. Флориана кривит лицо: противно мокнет пятка. — Джамал… У меня кроссовки протекают, кажется. — Смотри, впереди крыша какая-то. Дойдёшь? Кивает, поджимает пальцы, старается почти не опираться на пятку, чтобы не чувствовать мерзкую влагу. Капать перестаёт, когда они добираются до беседки. Там пусто, только ручейки стекают по резной крыше. Джамал садится на полусухую лавочку, небрежно прислонив велосипед к стенке; расшнуровывает кроссовки. — А ты что делаешь? — спрашивает Флориана, распахивая глаза. — Снимаю свои для солидарности. — То есть, если ты сейчас порежешь ногу или сляжешь с температурой, мне ещё и твой прекрасный клуб предъявит? — хмыкает она. — Нет, дорогуша, в этой вселенной мне разбирательства с Баварией не нужны. — Возьми хотя бы носки, может, не так быстро ноги промокнут, я останусь просто в кроссовках. Почему бы не взять поношенные носки малознакомого парня, даже если это сам Джамал Мусиала? И у неё есть выбор: вариант первый — снять кроссовки и пойти в носках, возможные последствия: порезанные ноги, воспаление лёгких; вариант второй — надеть поверх своих носков его и остаться в чуть медленнее намокающих кроссовках, возможные последствия: небольшая брезгливость и дурацкие мысли о чужих потных ногах, но отсроченное воспаление лёгких. Выбор очевиден. — Ладно, давай носки. — Они почти не влажные, — оправдывается он. — Какой-то специальный материал. И ноги я мою каждый день. Несколько раз. И они новые вообще… — Я верю-верю. Он снимает кроссовки, под которыми сиреневеют носки с оранжевым рисунком. Флориана приглядывается: это бабочки? — Классные носки, — выпаливает. — Тебе нравятся? —  поднимает на неё восторженные глаза Джамал. — Сам с них балдею. — Почему? — Майкл как-то рассказал про бабочку, данаида монарх. Они улетают на зимовку на юг, представляешь? Через тысячи километров! Они сейчас вроде как под угрозой исчезновения, и человек их выращивает в неволе. И когда такая куколка становится бабочкой, она не знает, куда лететь. Такая метафора на человека, ищущего свой путь… Вот, я как носки эти увидел, вспомнил про неё, может, это и никакой не монарх, а так… но мне нравится, как вышит. Да и вообще нравятся вещи, связанные с какими-то людьми. У меня ещё с канарейками есть, с Джерреллом как-то Энимал Планет смотрели… Капли стекают по его лицу, мокрая футболка прилипает к телу, рваный край штанов треплется на ветру, а Джамал рассказывает про узор на носках (!) и сияет… Дыхание становится редким, сердце сбоит, хочется продолжать смотреть на него такого — она морщится, опирается спиной на деревянную колону. — Твой Майкл философом подрабатывает по ночам? Неплохо, — шутит, чтобы скрыть смятение. — Звучит… странно, но интересно. — Да, как и сам Майкл. Он отдает ей носки, чуть влажные, размера на два больше. — Спасибо… Я вспомнила, что за Not gonna get us. Какая-то древняя группа пела? — Ага, Тату… русская вроде. Слышал их когда-то в детстве. — Я тоже, помню мне нравилась All about us. — It’s all about us, all about us, there’s a thing that they can’t touch, cause you know, — цитирует отрывисто, хотя хочется чтобы подпел. — Только это и помню. Велосипеды мелодично переливаются звоном цепочек, птицы подпевают им, где-то ухают горлицы и стучит дятел. — А какую песню ты назвала бы самой великой? — продолжает Джамал, когда они отходят от беседки. — Не знаю, много таких, наверное. — Давай первую, которую вспомнишь. — Chandelier, Сиа, — бросает Флориана, почти не думая. — Ты? — Подумал о Майкле Джексоне. Но не выбрал песню. — Я как-то не знаю… после тех историй с… — Понимаю. Но иногда я умею отделять творца от того, как он живёт. — Тогда тебе повезло, — говорит она, осекаясь. Он опускает подбородок, поджимает нижнюю губу. — Я его с детства слушаю, бабушка ещё включала, говорила: Джамал, это голос, который будут слушать ещё долгие годы так же, как вспоминать тебя на поле. А мне лет пять было, какое там вспоминать на поле? В общем, бабушка была большей фанаткой его, чем меня… даже в туры гоняла в своё время… и меня приобщила к песням… а потом, когда уже вырос, услышал всё вот это и как-то выбрал не лезть дальше, чтобы не портить свои детские впечатления и воспоминания о бабушке и её искренней любви к его музыке… Ну, и дура ты, Вирц. — И это не значит, что я его слушаю только в память о ней, нет. Мне нравятся его песни. После долгого молчания Флориана тихо спрашивает: — Thriller или Billie Jean? — P.Y.T., — отвечает он; добавляет, подмигивая: — Прямо как я. — Прямо как ты, — эхом повторяет, задерживается взглядом на его лице: снова засматривается на длинные ресницы и густые брови, ямочки на щеках и озорную улыбку; скользит дальше: на почти по-эльфийски торчащие уши и заострённые локти — и дыхание опять сбивается. Отворачивается, всматривается в тёмно-зелёную листву в поисках птиц. — Мне нравится Dirty Diana, — говорит она робко. — Звучание, и мотив интересный: очень приставучая поклонница, готовая сделать, что угодно… Что думаешь? — Что не смог бы встречаться со своей фанаткой. — Почему? Столько же плюсов: она всё о тебе знает, заочно тебя любит, восхищается каждую секунду, прощает все косяки, всегда смотрит в рот — а для тебя всё просто и легко. Мечта многих парней, наверное… Флориана сама не верит, что несёт эту чушь, а Джамал смотрит на неё с сомнением, говорит: — И чем хорошо, когда в тебе видят только идола? Сплошным поклонением? Не, ну это льстит, конечно, лукавить не стану, но можно ли встать на один уровень с божеством, или оно всегда будет недосягаемым? Какие тут близкие отношения? Тут вечное неравенство. Про попытку выехать на славе своего любимчика я вообще молчу. Не хочу быть ничьим ни трофеем, ни мечтой. Это лишает субъектности. — Субъектности? — Если говорить грубо, то это ощущение, что ты управляешь своей жизнью. Прости, с психологических консультаций осталось. — И как это работает в случае с фанатками? — Мне кажется, что из-за изначального неравенства и ожиданий от кумира быть таким, каким он показывает себя на экране, поклонница начинает давить, требовать привычной идеальности — не видит реального человека, а видит только объект своих фантазий. Оболочку, которую уже наполнила своими представлениями. — А если она всё-таки разочаруется, и розовые очки спадут, тогда отношения возможны? Все мы, когда влюблены, фантазируем. — Не знаю, думаю, вряд ли. Обычно у фанатов фантазии сильно возвышенные, а разочарование, ну… это больно. Кто захочет быть рядом с причиной своей боли? Мазохист? Какая-то нездоровая фигня — эти бесконечные страдания. — Ладно… тогда… что насчёт другого… ночи без обязательств, например? — спрашивает она и чувствует, как жарит уши. — Помнишь, ты говорил, что тебе предлагали… Джамал сжимает губы, рассеянно ведёт велосипед, который начинает криво катиться. — Есть знакомые, которые говорят, что это классно, какие-то особые ощущения, а я… не хочу такого, — отвечает тихо и сворачивает тему: — А вообще песня хорошая. У Викенда слышала? Флориана выдыхает от облегчения. И зачем вообще туда полезла? Никогда таким не промышляла — постоянно слышала жалобы, что из неё клещами слова тянуть надо, а тут уже третью встречу рот не закрывается. Научилась разговаривать — чудеса! — Да, тоже неплохо. Даже мэшап слышала. Прикольная фигня. Она хочет сесть на велосипед, но останавливает себя из солидарности. Нюхает воздух — пахнет прибитой пылью. — У меня всегда была мечта, связанная с великами, — говорит Джамал, смотрит на неё и спрашивает: — Знаешь Thirty Seconds to Mars? — Конечно. Даже слушаю их иногда, — отвечает Флориана, думает прежде, чем добавить: — Не смейся надо мной со своим исключительным британским слухом… но, когда слушаю Hurricane, упорно слышу Harry Kane… А почему спросил? Тебе они нравятся? Он смотрит удивлённо, задумчиво повторяет слова вполголоса. — Слушай, ну что-то есть в этой ослышке, если вспомнить, что Гарри реально, как ураган, играет… Раньше нравились их клипы, частенько смотрел по MTV после тренировок. Так вот есть у них один, на Kings and Queens, там они толпой едут по Лос-Анджелесу на великах… Она что-то смутно припоминает, кивает, соглашаясь.  — Когда смотрел, хотелось быть там: темно, фонари, куча людей на великах, и какая-то свобода. И куртка Джареда Лето, естественно… Он морщит нос, часто-часто моргает; продолжает: — Кататься я так и не научился… приврал чуть-чуть: отец не настаивал, а я боялся. Пару раз пытался подчинить велик, но как-то не вышло, да и потом, в общем-то, не случилось. — Подожди, разве у вас нет тренировок с велосипедами? — Есть, но меня спасал велотренажёр. — Всё ещё боишься ездить на настоящем? — Сегодня почему-то перестал. — Прости за руку, я бы не стала её ломать. Да и метод кнута вообще не моё… — Ну свой пряник я тоже получил… — задумчиво тянет Джамал. — А чего боишься ты? — Сейчас? Заболеть пневмонией и умереть, — неловко усмехается Флориана. — Хорошо, что не заразиться грибком. — Эй, — она легонько пихает его в плечо, — ты сказал, у тебя его нет. Он смеётся. — Ладно, Джамал, жди сплетни о себе во всех жёлтых газетёнках… — Ты же не сделаешь этого, правда? Я буду очень-очень-очень страдать, — улыбается, а потом без улыбки добавляет: — Вообще я про страх в более глобальном смысле спрашиваю. — Хорошо тему перевёл. Влюбиться, наверное. И почему не темноты? Высоты? Глубины? Влюбиться… как будто ей пятнадцать, и она внезапно поняла всю трагичность жизни, оскотинилась, стала циничной… — А если поймёшь, что уже? — Сделаю вид, что не заметила. Рабочая стратегия. Первые пять минут. — Даже если это будет взаимно? — Чтобы понять взаимно это или нет, нужно первой признаться. А это как-то… неловко, — она кривится. — Ты бы признался? Под ногами многозначительно хлюпают лужи. Кроссовкам точно алес пиздейшн. — Попробовал бы. — И откуда такая смелость? — Не знаю. Просто не хочется терять человека, с которым может что-то сложиться. — Но есть же вероятность и того, что не сложится. — Она всегда есть, Фло, как бы ты ни просчитывала все восемьсот тысяч вариантов. — Доктор Стрэндж бы с тобой не согласился, — она грустно улыбается. — И где он теперь, твой Доктор Стрэндж? — Кажется, где-то тренирует свой третий глаз. — В одиночестве. — Ты удивительно прошарен во всякой гиковской фигне для человека, который сидит на поле двадцать четыре на семь. — Братишка любит все эти супергеройские штуки, а у меня хоть и не всегда есть время на фильмы, про комиксы даже не заикаюсь, имеется Википедия и краткие обзоры на ютубе. — Не всегда есть время, но ты посмотрел все части Пятидесяти оттенков серого? Кивает. — Зачем? — Хотел. Был заинтересован, — говорит медленно и добавляет, посмеиваясь: — Да и ты была очень убедительна в своих антирекомендациях. Я ещё и Сумерки посмотрел… если захочешь обсудить, то я к твоим услугам.  — Ладно… учту… Спасибо… В носу пощипывает. Как мало нужно, чтобы её растрогать: посмотреть какую-то фигню и предложить обсудить её — надо срочно поднимать планку. — Отклеилась окончательно, — чуть ли не плача говорит Флориана, ощущая, как носки прилипают к ноге. Джамал тормозит, прислоняет велик к фонарному столбу, предлагает: — Залазь на спину тогда. — Зачем? Он недоумевающе смотрит на неё. — Понесу тебя. Всё равно немного осталось, да и не хочется, чтобы ты слегла: во-первых, это больно; во-вторых, неприятно; в-третьих, нам ещё нужно встретиться. Много-много раз. Флориана сглатывает, молча кивает. Джамал, успевший пристегнуть велики к скамейке, приседает, упирает ладони в колени, дёргает головой, мол, давай — она вздыхает, собираясь с мыслями. Говорит: — Ты уверен? А как же твоя недавно зажившая нога? — Ничего с ней не сделается. Давай, Фло. — Ладно, — мямлит; ещё раз вздыхает и прислоняется к его спине, окольцовывает шею руками, а талию ногами. — Я всё. Он аккуратно подхватывает её ноги ближе к коленям, медленно выпрямляется. — Удобно? — Да, — дышит ему куда-то в шею и замечает мурашки на затылке. Робея, отнимает подбородок от его плеч — хватит доставать человека — смотрит на одинокие велосипеды. Спрашивает тихо: — А если украдут? — Новые куплю, — отрезает он и быстрым шагом направляется к пункту проката.

***

В такси сухо и выключен кондиционер, нога мокрая — хочется скинуть кеды прямо здесь и больше никогда на них не смотреть. Молчат. Джамал смотрит в окно, прислонившись лбом к стеклу; Флориана мысленно пересматривает события-воспоминания, оставшиеся после прогулки, до сих пор ощущая тепло от его тела на своём. Вспоминает, как бережно он её нёс, не позволяя себе ничего лишнего; как от его волос пахло одуванчиками — даже венок и тот не выкинул — как дважды возвращался за велосипедами, как оставил кепку и автограф-благодарность мальчишке из проката, который им вызвал такси и оплатил поездку… — Ты чего? — спрашивает Джамал, дотрагиваясь до её пальцев. — А что я? — удивлённо смотрит на него. — Плачешь? Она трогает лицо ладонью — и правда мокрое — говорит какую-то ерунду: — Это от дождя ещё осталось. Он поднимает бровь, отвечает с глупой улыбкой: — Мы приехали. Дойдёшь сама или снова на спину? — Дойду, спасибо. Папа, как чувствовал, выперся во двор — стоит поглядывает по сторонам, нюхает цветущую сливу. Завидев их, спешит к воротам. Только они открываются, успевает прошмыгнуть взглядом по Джамалу, на миллисекунды задержаться на дыре на его калоше. Упирая руки в боки, выдаёт: — Это что такое? Доча, это уже какая-то нездоровая тенденция калечить надежду сборной. Флориана фыркает, смотрит на Джамала: я же говорила. — И тебе привет, пап, впустишь свою бедовую дочь и своего любимчика в дом? Он вздыхает, пропускает их во двор, в дом, в прихожую — пустуют: сегодня без надоедливой, но горячо любимой семейки. — А мама уже где? — У Маркуса. — А ты чего не пошёл? — Как знал, что вы объявитесь такие… красивые… Джамал, ну как же так? — жмёт ему руку на слова приветствия. — Я сам виноват, герр Вирц, Флориана ни при чём. Это я её отвлёк. — Я думал, вы поехали кататься на велосипедах. — Да, мы катались, я её отвлёк и полетел в кювет. — Я за апте-ечкой, — протягивает Флориана и ускользает на кухню. — Ты, Джамал, аккуратнее с моей дочуркой… что-нибудь выкинешь, я не посмотрю, что ты звезда и вся наша семья тебя обожает — ноги-то переломаю. И в этот раз они точно не срастутся. Папа говорит тихо, но она всё слышит. Губы расплываются в стыдливой улыбке: уже вторая угроза ногам Джамала — ёбнутая семейка. — Возьму на заметку, — отвечает Джамал легко. — И, если что, в таком случае сам себе ноги переломаю, чтобы вас не утруждать. — Спасибо за еду. Очень кстати пришлась в тот вечер. Флориана выглядывает из кухни: папа треплет его по плечу, довольно улыбается — пришли к согласию. Точно ёбнутая семейка Вирцев. Ужас какой! — Да, пап, послушай, что говорит твоя надежда, я ни при чём, — она хрустит огурцом, который умыкнула с кухни, держит в руках аптечку и делает вид, что ничего не слышала. — Может, разогреешь что-нибудь к ужину, пока мы тут разбираемся? Джамал закатывает штанину, у него острые колени — кажется, чуть-чуть и прорежут тонкую кожу. Флориана стирает запекшуюся кровь, пытаясь не касаться его кожи руками, даже губу прикусывает от излишнего старания, но он всё равно дёргает ногой. — Больно? — спрашивает, подняв глаза на него. — Не-е-ет, — тянет он и отводит взгляд. — Судорога просто… Папа заглядывает в комнату, буднично говорит: — Сначала переоденетесь, голубки, чтобы не сидеть в мокром, а потом пойдём есть. Флориана, как ошпаренная, отпрыгивает от Джамала; поправляет велосипедки, тараторит: — Маму ждать не будем? А что едим? — Она на ночь останется… что приготовил, то и съедите, — беззлобно бурчит папа, ставит тарелки на стол. — Переодеваться! Джамал, сейчас принесу что-нибудь из своего, ты ж девчачье не натянешь. В папиной клетчатой рубашке зелёно-коричневого цвета и домашних штанах он выглядит как уволившийся Сэм Винчестер. Неплохо. Даже хорошо. — Так долго меня разглядываешь. Красивый, да? — ухмыляется Джамал. — Думаю, что могла бы отдать тебе твои вещи, но… не помню, куда их сунула. Городит этот бред, потому что могла бы отдать, но не хочет, потому что это нечто особое, напоминающее про его участливость — кажется, он понимает, что она врёт, и вежливо отмалчивается, а у неё горит шея и щёки. Папа ждёт их за накрытым столом, успев отправить вещи в сушилку. — А это? — спрашивает Флориана, указывая на полную тарелку. — Гратен. — Вау, будто небеса на вкус попробовал, — говорит Джамал, откусив приличный кусок. Флориана кашляет: умеет он во внезапные комплименты, но как можно говорить это про какой-то гратен, когда normale kartoffeln auf die eins… Вот если бы ей кто-нибудь дал отсортировать блюда из картошки, полетел бы этот гратен на седьмое или даже на девятое место — вот так. — Цветочек, — зовёт её папа, отвлекая от картофельных мыслей. — Пап, ну какой Цветочек? Ты когда последний раз в мой паспорт заглядывал? — возникает Флориана, поглядывая на Джамала. Тот тактично смотрит в тарелку. — Флори… — Ладно, Цветочек, так Цветочек, — бубнит под нос, пока папа растягивает губы в победной улыбке. — Про велики ваши я всё понял… а как работа, сэнсэй? — Знаешь же, детишки: то весело, то не очень. — Забыл уже. — А я в детстве хапкидо занимался, — вставляет Джамал, дожевав кусок гратена. — Корейское боевое искусство… — Значит, я зря угрожала тебе ноги поломать, — говорит Флориана так, чтобы слышал только он. — Не только ты, — отвечает шёпотом с полуулыбкой. — Я давно ничего не помню, поверь мне на слово. — Что это вы там шепчетесь? Гратен мой хаете? — Хапкидо вообще-то, хоть Джамал и говорит, что не даст никому сломать себе ноги, — ехидно отвечает она, и это самый настоящий френдли файер. Папа меняется в лице, Джамал тоже — оба пытаются невозмутимо закинуть в рот остатки блюда, но только давятся. — Я ещё в шахматы умею, — говорит Джамал, когда тарелки пустеют, а пауза затягивается. — Мы с Майклом Олисе частенько зависаем. Папа складывает руки в домик. — Готов посостязаться? Флориана вздыхает, пряча улыбку: узнает это выражение лица, хитро-азартный блеск в глазах, тонкие морщинки вокруг них, ребяческую ухмылку — если Джамал согласится, он попал… — Да запросто. Хоть сейчас. Лучше с вами в шахматы, чем с ней в спарринге. — Может, доужинаем всё-таки? — предпринимает усталую попытку Флориана. — Конечно, доча, доужинаем ещё как.

***

— Сделал его три раза, — важно заявляет папа, расталкивая задремавшую на диване в гостиной Флориану. — Иди, доча, попрощайся, уходит уже наша звезда. — Правда так легко тебя выиграл? — спрашивает она у обувающегося Джамала. Он в своих шмотках, а жаль. С ним бы на нечисть она поохотилась… под коленом ткань стянута кривеньким швом. — Я просто поддавался, не хочется портить отношения с твоим отцом, а то мало ли что… — Мало ли что? — Да что угодно. Он мой главный фанат. Кто меня ещё мысленно будет так поддерживать? — Значит, здесь твоя субъектность не работает? — Это совсем другое, — оправдывается он, а потом замолкает и пунцовеет. — Ладно, Гарри Каспаров, сделаю вид, что поверила в твою очевидную ложь. Она приваливается к дверному косяку, выжидающе смотрит на Джамала, он говорит, глядя куда-то в пол: — Носки себе оставь, если ты за этим вышла. Тем более тебе понравились. — А футболку и штаны заберёшь когда-нибудь? — А ты хочешь, чтобы забрал? — Не хочу. — Тогда оставь. Найду, что надеть, не переживай, — подмигивает. — Спасибо, что штаны зашила. — И не переживаю я, — бурчит Флориана в ответ. — Пожалуйста, тупо, наверное, у тебя этих штанов… — А я их дома носить буду. Она вздыхает, упираясь лопатками в раму. — Но и не за этим я вышла. Папа разбудил, сказал, ты уходишь. — Попрощаться, значит? — Спросить: увидимся ли мы ещё… — Я же говорил, что нам надо ещё много-много раз встретиться, но у тебя забыл уточнить, поэтому делаю это сейчас: а ты хочешь, чтобы увиделись? — спрашивает со всей серьёзностью. — Надоел издеваться, — она кидает тапочек ему в коленку. — Хочу-хочу, доволен? — Да, доволен. Да, увидимся. Только теперь моя очередь выбирать место. Она доводит его до ворот, почему-то хочет, чтобы он побыл здесь подольше, говорит: — Джамал, слушай… ты говорил, что любишь мультики, а посоветуй что-нибудь… напиши потом, может, из любимых? — Да я могу прямо сейчас перечислить. — Если не назовёшь Бэмби, можешь больше сюда не возвращаться. Он смеётся, отвечает: — Бэмби в топе нет, но я его смотрел раза три точно. А так… История игрушек; Головоломка, обе части; ВАЛЛ-И, естественно; Мулан, Энканто, Тайна Коко, Тачки… — Почему-то с Тачками я как-то и не сомневалась, — усмехается Флориана. — Ничего не знаю, это совпадение, — хмыкает он в ответ. — Приключения императора ещё. Русалочка, ну если тебя не смущает, что она сильно отличается от безнадёжной хтони Андерсена. — О, не смущает, скорее смущают его добрые сказки. Добрые в кавычках, разумеется… — Не братья Гримм, и уже хорошо, хотя… что то, что это… Ещё и назвали сборник «Детские и семейные сказки», охереешь от таких сказочек, когда на ночь малым будешь читать… — И то верно, — морщится Флориана. — Русалочка ладно, а где Рататуй? Джамал улыбается. — Забыл о самом главном, как же хорошо, что ты есть, Фло…