Скала

Иду к крыльцу через газон, а не по дорожке. Вдавливаю пятки, надеясь сделать свою походку выглядевшей полной гонора. Сваливаю свою сумку на крыльце и давлю кнопку звонка. Когда никто не отвечает, заглядываю в окна. Знакомый крик доносится издалека. Голос отца, и он смеется. Моё настроение падает до родинки на моём большом пальце ноги. Пинаю обшивку дома, но это ничего не даёт кроме пульсирующей боли в ступне. – Дерьмо! – Я прыгаю к боковой стороне дома и останавливаюсь в тени. Отец пинает футбольный мяч мальчику, который стоит спиной ко мне. У мальчика короткие каштановые волосы и кожа, повидавшая солнце, судя по загару. Он движется вперёд навстречу мячу с точным, мощным ударом. Конечно, он из того нахального типа людей, которые знают, что хороши, и выставляют это напоказ. С ухмылкой папа ловит мяч на колено и отбивает головой. Даёт мячу упасть позади себя и пяткой перебрасывает его обратно вперёд. И пасует обратно мальчику. – Попробуй-ка вот это. Мальчишка фыркает и повторяет без запинки и плавно отбивает мяч обратно. – Дай мне настоящий вызов, пап. Должно быть, я ослышался. Я качаю головой. Пап? Жду, когда папа поправит, напомнит этому самонадеянному мальчишке, что тот должен звать его Дэвид, а не папа. Но он не поправляет. Он улыбается. Зрение затуманивается злыми слезами. Это мой папа. Как смеет этот нахальный… хрен моржовый звать его так! Холодная ярость наполняет меня и я выхожу из-за боковой стороны дома. Папа видит меня первым. Его удар даёт осечку и мяч летит в мою сторону. Папа внезапно становится нервным, потом взволнованным, и снова нервным, когда переводит взгляд с мальчика на меня. Я останавливаю мяч прямо перед тем, как мальчик оборачивается. Ветерок заставляет деревья на холмах трепетать а солнце разгорается. Жар впитывается в кожу, и пот капает по спине. Я смотрю на него. Он старше меня, возможно, возраста моей сестры. Высокий, долговязый, словно ему не хватает нескольких лет, чтобы дорасти до своего сложения. Губы изогнуты в полуусмешке, подтверждая мои подозрения. Нахальный, как будто мы начали игру в которой выиграет только он. Мальчик бросает взгляд на моего отца, затем обращает свои голубые глаза на меня. Они голубые, как мусорные пакеты, которые мама использует для мусорного ведра в ванной. Голубые, как морская вода – голубые, как содранная рыбья кожа в морской воде. – Купер, – говорит папа, маша́ подойти ближе. – Ты рано. Я сверлю взглядом мальчишку, который не выглядит ни запуганным, ни нервным. Вообще-то, его улыбка, кажется, растёт. – Собираешься передать мяч или как? – спрашивает он. Усмехается и ударяет кулаком по своей груди. – Я Джейс, кстати. Джейс? Что за имя такое? Хорошее. Я его ненавижу. Слёзы затуманивают зрение. Папа знает этого мальчика, знает Джейса. Знает его как... Опускаю взгляд на футбольный мяч у ног. Отвожу ногу назад, идеально выравнивая. Если Джейс думает, что он один хорош с мячом, он ошибается. Бью сильно и шепчу: – Береги голову. Мяч врезается ему в лицо, пока он поворачивается. – Блядь! – Искажённые слова вырываются наружу, пока он хватается за нос. – Какого чёрта? – Он плюёт на траву и я с гордостью замечаю кровь. Хочется дать себе «пять», но блеск в глазах цвета содранной рыбьей кожи меняет моё мнение. Делаю шаг вперёд, извинения зарождаются на кончике языка. Неужели, я жалею, что сделал? Может быть. Он пристально смотрит на меня. Нахальство исчезло, заменённое чем-то холодным и расчётливым. У меня такое чувство, что он запомнит каждую деталь этого момента на всю оставшуюся жизнь. Папа выкрикивает что-то о братьях но его голос становится мягче, словно он меня жалеет. Я смотрю на свои кроссовки «Пума», зачарованный медленно распускающимися комьями грязи, набившимися в подошву. Джейс вытирает крошечную дорожку крови, сочащуюся из носа. Когда он говорит, его слова ползут по моей коже вызывая мурашки. – Ну, пап, – говорит он напряжённо, – разве не такого брата я всегда хотел?

***

Джейс водружается за кухонную стойку и шлёпает пакет со льдом на лицо. – Ублюдок, – бормочет он, хмурясь на меня. – Хрен моржовый, – парирую я. Сидя за большим обеденным столом, хмурясь в ответ. – Купер. – Папа кладёт ладонь мне на плечо. – Не так я хотел, чтобы вы двое начали. – Начали? Начали что? Папа отвечает: – Нашу новую жизнь. Он говорит ещё что-то, но я не могу разобрать слов. Его голос гудит и причиняет мне боль. – Я. Тебя. Ненавижу. – На этот раз это не слова моей сестры. Они всецело мои. – Пять лет? Пять? – Мой голос срывается. – Как ты мог? Я никогда тебя не прощу. Мой стул протестует визгом, когда я отодвигаю его и встаю. Поворачиваюсь к ним спиной и устремляюсь прочь, отказываясь бежать, хотя кровь кипит призывая к бегу. Но я не могу, потому что... потому что... Потому что хочу, чтобы папа притянул меня в объятия и сказал, что всё это шутка, ошибка, и он возвращается домой. Чтобы сказал, что мы с Энни так же хороши, как его новая семья – но это не правда, он нас бросил. Хватаю свою сумку и марширую через газон к улице. У меня есть немного мелочи в кармане и я направляюсь к автобусной остановке. По дороге ищу новый камень. Желательно острый, осколок. Треснувший угол бетонного жёлоба привлекает моё внимание. Бетон сделан из камня, песка и гравия – иногда пемзы для облегчённого варианта. Придётся обойтись этим. Выбиваю камень из него ногой и пытаюсь запихнуть в карман. Чья-то рука хватает меня за руку и разворачивает. Сердце подпрыгивает, и я чуть не роняю бетон. – Папа. Я поворачиваюсь лицом. Вот только это Джейс. Мне приходится задрать подбородок, чтобы посмотреть на него. Он ослабляет хватку, но не отпускает, пока я многозначительно не смотрю на его руку. – Ты то ещё дерьмо, – говорит он. – Это хреново. Я имею в виду, это реально хреново. Как оголённые нервы и лимонный сок, и.… – он оглядывается через плечо, – мне всегда было интересно, кто ты. Ручки сумки врезаются в ладонь, а зазубренный камень царапает другую. Я крепко сжимаю их, думая, как ответить. Ему было интересно? Всегда? Но это означает... – Ты знал о нас? Джейс забирает сумку из моей хватки. – Просто вернись в дом, – говорит он с недоумением смотря на камень в моей руке. Я заталкиваю камень глубоко в карман, немного разрывая швы. – Если не ради папы, то ради ответов на твои вопросы. Я, возможно, и пошёл бы, не скажи он «папа», но одно это слово катапультирует меня обратно к автобусной остановке. Джейс может оставить себе мою дурацкую сумку. Мне всё равно. Я буду в порядке. У меня есть мой камень. – Скажи ему, что он может навещать меня, но я больше никогда сюда не вернусь.