Вечный оброк

      Нина Михайловна смахнула крупицы земли с пожелтевшей газеты под цветочным горшком, а следом прошлась по деревянному подоконнику влажной тряпочкой. Ковырнув ногтем внушительную трещину, она запоздало подумала, что, прежде чем маскировать дефекты добротным слоем белой краски, Витюше следовало отшлифовать подоконник и нанести шпаклевку. Но что уж теперь? Как есть, так есть. С этой мыслью Нина Михайловна приподняла горшок с геранью, чьи листья бережно протерла влажным ватным шариком, и сдвинула газету чуть левее – лишь бы шероховатости Витюшиного труда так откровенно в глаза не бросались.       – Вот вы, баб Нин, как заслуженный учитель-математик, хоть раз грозились с Витька шкуру спустить за жалкий трояк?       Нина Михайловна отняла взгляд от любимой герани – как она выражалась, «аптечки на подоконнике» – и посмотрела на Родика за кухонным столом.       – За трояк? – переспросила баба Нина, усаживаясь напротив юноши. В ее голосе зазвучала та самая учительская интонация, когда-то заставлявшая замирать целые классы, но в ней слышалась не угроза, а накопленная усталость от человеческой глупости. – Родион, милый, оценка – не приговор. Как пятерка не всегда говорит о наличии знаний, так и тройка не гарантирует тебе место среди отстающих. Даже двойка – и та не билет в один конец. Оценка дает возможность понять, что материал не усвоен, и тебе просто надо найти слабые места да подтянуться. А шкуру спускать… – она покачала седовласой головой. – Шкуру с барана спускают, чтоб тулуп сшить. К человеку же, Роденька, другой подход нужен.       Родион, застывший с ложкой в руке, пару раз якобы понимающе кивнул и снова склонился над тарелкой горячего супа с перловкой.       – Вот Витюша мой строже любого учителя себя судит. Я тут заметила… – Нина Михайловна не с первой попытки поднялась с табурета и, проковыляв к подоконнику, мазнула пальцем по главному изъяну в стараниях внука, – глянь, трещины всюду. Скажу ли я Витюше, что по-другому надо было, чтобы без трещин под слоем краски? Да ни в жизнь, Родя! Я это газеткой лучше прикрою да думать забуду. Иначе Витюша мой себя потом зазря корить будет, якобы не справился, схалтурил, а мог сделать лучше. Стоит оно того? Это всего лишь подоконник. Много ему чести!       – Да какой там, баб Нин, – потрясывая ложкой над стремительно пустеющей тарелкой, возразил Родик. – Матушка с меня, как и обещала, за трояк шкуру спустит, а за такой прокол, как у Витька с подоконником вашим, вообще бы прибила!       – Трояк твой исправить можно, – мягко и совершенно справедливо заметила Нина Михайловна. – Подоконник – подшлифовать, зашпаклевать и перекрасить. Все в этой жизни поправимо, Роденька.       Родион передернул плечами, отломив себе корочку хлеба, чтобы обмакнуть его в остатки бульона на дне тарелки.       – Еще супчика? – участливо спросила баба Нина, с улыбкой поглядывая на Родиона – довольного, раскрасневшегося, сытого.       – Хва-а-атит, – отмахнулся он. – Куда мне перед тренировкой столько?       Нина Михайловна хмуро взглянула на настенные часы.       – Что-то Витюша задерживается. Как бы не опоз... – она обернулась на хлопок входной двери, так и не довершив сказанного.       Витя Гордеев без лишних приветствий водрузил на стол хозяйственную сумку, откуда стал вынимать продукты: кирпичик хлеба, бутылку молока под серебристой крышечкой, пару консервов и полтора кило сахара. Он был так этим увлечен, что не сразу заметил Родика за столом.       – Ну куда в куртке-то, Витюша! – возмутилась баба Нина, отталкивая внука от стола. – Разденься сначала, руки вымой!       – Прости, бабуль, – Витя стащил с головы шапку-петушок, тряхнув взмокшей темно-каштановой шевелюрой. – А тебе чего дома не сидится, нахлебник? – следом с усмешкой кивнул он на Родика. – Как ни приду – ты тут как тут.       Родион вторил Витиной усмешке, не воспринимая слова лучшего друга всерьез. Он знал, что Витек шутит, – ну, про нахлебника. Всерьез бы Витя так о нем не сказал и не подумал даже. А будь на то нужда – последнюю рубаху бы с себя ради друга снял.       – Раздевайся говорю! – многим строже велела бабушка. – А ты, Роденька, пока Витюша есть будет, чайку попей.       Родик в предвкушении потер ладони, когда следом за тарелкой супа для Вити баба Нина подала оставшиеся с утра блины, пирожки с яблоками и варенье – даже в самые тяжелые времена она находила, что предложить к чаю.       Родион чаевничал неспешно, дав фору Витьку, только-только взявшемуся за суп. Меж тем Нина Михайловна интересовалась, сколько внук отстоял в очереди и не встретил ли в гастрономе кого из знакомых, а заодно пожурила его за то, что вспотел на мартовском ветру, пока «бежал, как угорелый», ведь «так и заболеть недолго». Правда, опасения бабы Нины с большой вероятностью оказались бы напрасными: Витя обладал бычьем здоровьем – даже в детстве болел заметно реже других детей. На нем, как шутил Родик, все как на собаке заживало, и энергия била через край.       Витя с Родионом Коротковым учились в одном классе, а несколько лет назад и на секцию бокса стали вместе ходить. Гордеев боксом прямо-таки горел, а Родик сперва просто за компанию решил в секцию пойти, а потом втянулся, и его уже за уши было оттуда не вытащить. Однако ни один, ни второй не планировали связать свое будущее со спортом: Витя тяготел к естественным наукам и планировал поступать в институт на инженерную специальность, а Родик вообще ничего по жизни не планировал – просто плыл по течению и думал, что куда-нибудь его рано или поздно да прибьет. Считал, человек может ко всему приспособиться, а научиться – если не всему, то многому.       Вот только пока он далеко не все, что от него требовалось, должным образом усваивал. Трояки свои, коими уже весь оброс, вовремя не исправлял; мамины наказы не задерживаться на гулянках до ночи – игнорировал; кодексу спортсмена, предусматривающему избегать уличных драк, не следовал и время от времени проезжался кулаком по чьей-нибудь физиономии. Благо, до их с Витей тренера по боксу – строгого, несколько аскетичного человека, преданного своему делу, – это пока не доходило. Иначе бы Родик из секции со свистом вылетел.       Он с детства был шебутным мальчиком, но тогда еще можно было сделать скидку на малый возраст. Потом уже, в подростковый период, Родик чудачил только в путь, плохо справлялся с эмоциями и ничуть их от окружающих не таил. Он не терпел косых взглядов со стороны и обязательно выдавал что-то вроде: «Че ты зыришь?!», а на неприкрытую враждебность и вовсе реагировал радикально – свою честь он привык отстаивать, и в таких случаях в ход безо всяких прелюдий шли кулаки.       Витя же, в отличие от Родиона, старался утрясти конфликт словами. И это частенько Родика спасало. Тем не менее, и Гордеева выводили из себя такие вещи, как бестактность, вседозволенность и несправедливость. Их с Родиком отличало лишь то, что Витя умел справляться с эмоциями и не велся на провокации. Дорожил своим местом в секции бокса и, конечно, здоровьем бабушки, страдающей гипертонией и тяжелым варикозом.       Нина Михайловна вырастила Витю одна. Ему и трех не было, когда родители погибли. Баба Нина тяжело переживала утрату сына, Витиного отца, но находила отдушину в маленьком внуке, так похожем на Николая Гордеева – единственного ребенка Нины Михайловны. Витюша родителей не помнил, но, выросший в заботе и нежной любви бабушки, совершенно не ощущал себя сиротой. Бабушка была для него всем, и Витя не мог себе позволить ее подвести: всегда помогал по дому, хорошо учился, занимался спортом и не влезал в сомнительные авантюры, куда его то и дело пытался втянуть Родик.                 Парни почти синхронно подхватили спортивные сумки, теснясь в коридоре, а когда уже было развернулись к дверям, так же одновременно обернулись на голос бабы Нины.       – Погоди, сынок! – она грузно прошаркала тапочками, протягивая Вите бумажный сверток. – Пирожочки возьми, подымись Юляше отнеси. И тете Тане передай большое спасибо за яблоки. Скажи, я и варенье наделала, и компоту наварила. Хороший урожай в том году был, ой, хороший!       – Понял, ба, все передам.       – Юляша чего-то не заходила давно, – Нина Михайловна с подозрением сощурилась. –  Вы, часом, не разругались? Ой, – она вдруг заулыбалась, глянув на Родика. – Я все Юльку маленькой вспоминаю. Такая артистка была! Фату материну нацепит – все! Невеста! Замуж, говорит, за тебя, Витенька, пойду! Мы с Танюшей смеемся, дескать, школу закончат, в институт поступят, а там и свадьбу играть можно!       – Ба, – звучно прыснул Витя, – ты нас с Юлькой каждый год женишь. При ней это не ляпни – обидится еще. Она ж мне как сестра.       – Бабушке уже и не пошутить, – картинно насупилась Нина Михайловна, обратившись к притихшему Родику. – Ладно, ребятки, идите-идите. Сынок, тете Тане не забудь про яблочки сказать!       – Помню, бабуль, – Витя склонился к бабушке и, чмокнув ее в щеку, первым юркнул за дверь.       Татьяна Андреевна открыла Гордееву после первого же звонка. Как ни странно, была дома: то ли еще, то ли уже. Родители Юли Никитиной, близкой Витиной подруги еще со времен яслей, были врачами: мама, тетя Таня, работала педиатром, а папа, Александр Юрьевич, – детским кардиоревматологом. Никитины были уважаемыми людьми и довольно обеспеченными, за счет полезных знакомств в условиях дефицита нередко могли достать то, что не всем доступно, и охотно помогали Нине Михайловне. Та, разумеется, в долгу не оставалась: постоянно приглядывала за Юлей, угощала своей стряпней, тем самым облегчая тете Тане жизнь, и приучала Витю помогать Юлиным родителям как своим. К примеру, каждое лето он плечом к плечу с Александром Юрьевичем исправно работал у них на даче, а баба Нина на две семьи готовила к зиме закрутки.       – Пирожки с яблоками, – уточнил Витя, когда тетя Таня вопросительно уставилась на бумажный сверток. – Бабуля просила передать большое спасибо. Сказала, урожай в том году хороший был.       – Арома-а-атные какие, – разулыбалась тетя Таня. – Спасибо, Витенька. Зайдешь?       – Я с Родиком, – коротко глянув через плечо, Витя на мгновение нахмурился – Родиона рядом почему-то не оказалось. – Мы на тренировку торопимся. Как-нибудь потом, теть Тань. Юлек на хоре?       – Вот недавно убежала. Передать чего или еще увидитесь?       – Я ее у «Кооператора» встречу, если успею.       Тетя Таня кивнула, снова поблагодарила Витю за пирожки, и они распрощались.       Куда-то запропастившийся Родион нашелся у подъезда. На Витино «чего меня не подождал?» он раздраженно отмахнулся и, хлюпая грязью под ногами, ринулся в сторону детской площадки. Шли, отчего-то, молча, хотя обычно Витя охотно рвался к диалогу, а у Родика и вовсе рот не закрывался. Гордеев пару раз поинтересовался, чем он так озаботился, но вразумительного ответа не получил и, пожав плечами, больше не пытался его расшевелить.       Только многим позже, после тренировки, Родион ожил и, активно жестикулируя, рассуждал о своей неподготовленности к грядущим соревнованиям. «Руки у головы держу – по корпусу пропускаю. Ноги деревянные. Реакции ноль», – сетовал он, досадливо поддевая носком ботинка мерзлый ком снега. Витя с беззлобной усмешкой заметил, что Родик не только по корпусу, но и в голову пропускает, однако вовремя догадался, что тому не до шуток. Тогда Гордеев завел долгую песню о собранности, самоконтроле и легкости в каждом шаге и ударе, о ясности мыслей и полной отстраненности от того, что существует за пределами ринга. Родик слушал, даже возражать не брался, но, в конце концов, заявил, что «умничать тут не надо», и вообще «у сопливых не спрашивали». Витек, конечно, не обиделся – видел, что друг на взводе. Да и по жизни он на Родика обид не таил, пусть и бывало за что. Когда им было по десять, Родион из-за полных губ дразнил его губошлепом, в тринадцать, оттого что Витя резко вымахал за лето, – каланчой, ближе к шестнадцати он отрастил волосы – Родя смеялся и над этим. Но однажды он услышал, как девчонки в школе шушукаются, мол, «Гордеев из «Б» класса – красавец каких поискать!», и тогда ему стало уже совсем не смешно.       Впрочем, Коротков и сам был симпатичным юношей – светленьким, курчавым, голубоглазым, так что соперничать за внимание девчонок им с Витькой не приходилось. Родик отличался жизнелюбием и веселым нравом, а также казался уверенным в себе, если не считать редких моментов, как сегодня, когда на тренировке все не ладилось, особенно незадолго до соревнований. Коротко говоря, подобно любому человеку, Родион имел свои слабости. Вот только не горел желанием признаваться в этом даже лучшему другу.       – Мне к «Кооператору» надо, Юльку хочу встретить, если еще не ушла, – обозначил Витя, когда они перешли дорогу на перекрестке. – Ты со мной?       Родик обернулся в ту сторону, куда навострился Витек, и, сунув руки в карманы куртейки, мотнул головой.       – Не. Давай сам как-нибудь, – с этими словами он хлопнул Гордеева по плечу, чуть ссутулился и побрел в совершенно другом направлении.       К Витиному облегчению, Юлька стояла на условленном месте. Он еще издалека завидел, как она ежилась от холода, озираясь по сторонам, и это заставило его сперва ускорить шаг, а потом и припустить рысцой. Налетев на подругу со спины, Витя расхохотался над тем, как она подпрыгнула от неожиданности, и тут же схлопотал за это тумак, оказавшийся довольно крепким для такой хрупкой девчонки. Вновь заливаясь смехом, теперь уже с подругой на пару, Витя обнял ее за плечи и увлек за собой в сторону дома, минуя школьный стадион и уже спящий детский сад, где они когда-то впервые повстречались.

***

      Пока Витя наспех заталкивал в себя кашу вприкуску с бутербродом, Нина Михайловна хрустнула листком отрывного календаря и склонилась над своей геранью.       – Только-только неделя началась, а уже, глянь-ка, четверг, – пробормотала она, отерев пятнышко на окне рукавом байкового цветастого халата.       – Бабуль, у меня УПК сегодня, – прожевав, напомнил Витя, – если что, не теряй.       По четвергам Витя с Родиком могли сбежать из опостылевших школьных стен, и такая роскошь прогулом не считалась: раз в неделю, вместо обычных уроков, советские школьники осваивали рабочие специальности на выбор. Гордееву с Коротковым посчастливилось попасть на занятия по автоделу (а мест там было крайне мало), и уже с первого дня они спали да видели, как в восемнадцать получат на руки водительское удостоверение. Может, теоретическая часть занятий и казалась местами скучноватой, зато практика эти шероховатости сглаживала, особенно если пораньше домой отпускали. Только сегодня, увы, такого счастья не привалило.       Витя посмотрел на отцовские часы под рукавом куртки и, кивнув отстающему Родику, лихо перемахнул через забор.       – Хорош там возиться! Живее, не отставай!         – Ты куда газанул-то? – возмутился Родион, стремительно нагоняя Витька. – Обойти же могли! Я чуть куртку из-за тебя не порвал!       – Юлек нас обоих угрохает, если до начала концерта не успеем!       Родик покосился на самошитый чехол для одежды, перекинутый через Витькину руку – что ж, видать, у Юльки с самого утра день не задался. Со слов Нины Михайловны после занятий в УПК она не успевала вернуться домой и прямо оттуда поехала на репетицию хора во Дворце пионеров. Все бы ничего, да только в утренней суматохе Никитина забыла взять с собой подшитую, тщательно наглаженную накануне юбку для вечернего концерта, а тетя Таня обнаружила это только к обеду. Наудачу, после автодела Витя с Родиком оказались слишком голодными, чтобы, не возвращаясь домой, по центру шататься, да и в мазуте изгваздались все, так что, не успев переступить порога, получили распоряжение: в срочном порядке доставить ко Дворцу пионеров Юлькину юбку. Витя бы с этим поручением и один справился (а если бы пришлось, для подруги и собственноручно эту несчастную юбку подшивать взялся), но Родик просто не мог позволить ему совершить этот героический подвиг в одиночку. Так, все еще голодные и по-прежнему чумазые, они со всех ног мчались Никитиной на выручку.       – Вон, ждет стоит, – Родик выдрал у Вити чехол с юбкой и, размахивая свободной рукой, понесся к главному входу Дворца пионеров. – Юлька-а-а! – во всю глотку возопил он. – Юле-е-ек!       Гордеев гулко усмехнулся тому, как Родион враз переменился, будто вовсе не он только что предрекал себе голодную смерть и жаловался на крайне неудачное стечение обстоятельств, вынудившее их снова мотаться по автобусам. Витя чуть сбавил шаг, глядя в спину ходячего лицемерия, а когда приблизился к портику Дворца пионеров, сделал приветственный взмах ладонью.       – Спасибо! – с облегчением в голосе воскликнула Юлька, принимая чехол из Родькиных рук. – Просто огроменное спасибо! Вы мои спасители!       – Юляша-растеряша, – мягко поддел ее он. – Что бы ты без нас делала, а?       – Я думала, мама приедет, – мельком нахмурилась Никитина. – Дай-ка угадаю: вас баба Нина припрягла?       – Вообще-то, совесть у нас еще осталась! – не всерьез оскорбился Коротков. – Чего теть Тане напрягаться, когда мы есть?       – Совесть? – прыснула Юлька, свысока поглядывая на Родика. – У тебя-то?..       Родион делано рассмеялся, и это все, что он мог себе позволить в такой ситуации. Возражать Юле ему бы духу не хватило. К тому же она была права, пусть и отчасти.       – Насчет меня еще можно поспорить, но этот патлатый, – Родик ткнул подоспевшего Витю в бок, – настоящий образец совестливого человека. Да же, Витек?       Гордеев ничего не ответил, как если бы имел проблемы со слухом, хотя тугоухостью он не страдал и, твердо стоя на ступеньках портика рядом с Родей, прекрасно расслышал его реплику. А еще хорошо прочувствовал грубоватый дружеский тычок и даже смог считать плохо различимую издевку в тоне его голоса. Однако что-то помешало ему вести себя естественно. Например, обнять подругу при встрече и шутливо указать на ее невесть откуда взявшуюся неорганизованность, заодно заставив каждого здесь вообразить себе картину маслом: Никитина посреди сцены в одних колготах… Казалось, он был тут лишь физически, а мыслями витал в облаках, что было заметно по его нетипичной отстраненности и несколько напряженному взгляду, устремленному куда-то поверх Юлькиного плеча.       От ее внимания не ускользнула странная молчаливость Гордеева. Он продолжал смотреть ей за спину, отчего Никитина машинально обернулась и, тут же спохватившись, вскочила на ступеньку выше.       – Ой, точно! Верка! – Юлька взяла под локоть свою подругу из хора, которая все это время стояла чуть поодаль, так и не вовлеченная в беседу. – Вот Родька, а! Совсем меня заболтал! – Никитина ни за что ни про что бросила на Родиона суровый взгляд, но в следующее же мгновение растянула рот в широкой улыбке. – Ребят, это Вера, мы с ней с музыкалки дружим. Помните, она еще на мой день рождения приходила?       – Я даже не помню, что вчера ел, – ожидаемо отшутился Родик.       – А ты, Вить? – Юлька снова шагнула на лестницу, настороженно всматриваясь Гордееву в лицо.              Он по-прежнему слышал голоса друзей, знал, что ответить, но даже не осознавал, что не может вымолвить и слова. Витя все смотрел, как навязчиво мартовский ветер треплет темную прядь волос у смутно знакомого лица, смотрел на замерзшие, будто плохо гнущиеся пальцы, отводящие ту самую прядь за ухо, на совершенно недвижимые угольные брови, в непроницаемые карие глаза. Отчего-то он не мог уловить образ Юлькиной подруги целиком – лишь отдельные черты, на которые обычно не обращаешь внимания. А еще он поймал себя на мысли, что ждал. Ждал чего-то в ответ: взгляда, жеста, пусть бы одной-единственной эмоции. Однако она не позволяла этого увидеть, хоть что-то в себе разглядеть. И эта недоступность, эта явственная отчужденность откликалась в Вите почти физическим напряжением. Рождала необъяснимое стремление пробиться сквозь этот незримый барьер.       – Ау-у, Ви-и-ить?        Гордеев вздрогнул, когда перед глазами замаячила Юлькина ладонь, и невольно перевел взгляд уже на подругу.       – А?       – Я спрашиваю, ты-то хоть Верку помнишь?       Витя категорично помотал головой, отупело моргнув разок-другой. Вера? Он и вправду такой не помнил. У Юльки всегда было полно подружек – попробуй каждую при случайной встрече признай. Тем не менее, Вите показалось странным, что сейчас он видел Веру впервые. Ведь если девчонки дружат аж со времен учебы в музыкальной школе, они уже где-то сталкивались, и наверняка не единожды. В таком случае, почему Витя прежде не испытывал той сковывающей оторопи, что охватила его сегодня?       – Балбесы, – беззлобно усмехнулась Юлька. – Вроде, мальчишки, а память девичья, – она приподнялась на цыпочках и, лизнув большой палец, принялась оттирать пятно мазута у Гордеева на лбу. – Ты чего чумазый такой, Витюш?       Когда Юля отстранилась, поравнявшись с Верой, Витя хмуро почесал над бровью.       – Не успели после автодела умыться, – раздосадовано заметил он.       – Так ты еще и голодный, наверное? – Юлька переглянулась с подругой и, осторожно пихнув ее в плечо, попятилась ко входу Дворца пионеров. – Идите тогда. Завтра увидимся!       Витя не успел ничего сказать – так спешно Никитина ретировалась, утаскивая Веру за собой.       – Я, вообще-то, тоже голодный, – уставившись на закрытые двери, обиженно буркнул Родик, однако следом отряхнулся и с недоумением посмотрел на Витьку. – А ты чего опять застыл-то?       Гордеев отозвался невнятным «ничего». Сунув руки в карманы куртки, спрыгнул со ступенек портика, и они с Родионом уже без спешки потопали в сторону ближайшей автобусной остановки.       Гулять сегодня парни решили не идти и невдалеке от школы разошлись по домам. Едва Витя вышел из ванной, превратившись из представителя пролетариата в чистого интеллигента, баба Нина позвала его ужинать. Витя уселся за стол, схватился за ложку, но аппетита, с которым он обычно набрасывался на бабулину еду, отчего-то, не было. А когда Витя улегся в постель, не ощущалась и усталость. Сон не шел. Отцовские часы на подоконнике за изголовьем кровати тикали громче обычного, и от нечего делать Витя прислушивался к каждому щелчку, дробящему время на бессмысленно пролетающие секунды.       Он не сразу догадался, что не дает ему уснуть. Но в какой-то момент ничего не выражающие карие глаза и волнуемая мартовским ветром прядь черных волос всплыли в Витином сознании уж слишком отчетливо – настолько, что он ощутил ту непонятную скованность, застигшую его на ступеньках портика Дворца пионеров. Вите хотелось отряхнуться от этого навязчивого чувства, сморгнуть разрозненный образ Веры, как назойливую соринку. Его утомляло, даже угнетало то, что он был вынужден думать о ней, тогда как стоило бы поскорее уснуть. Однако позже, глубокой ночью, когда голос часового механизма перестал бить по мозгам и обернулся в фон, Витя испытал совсем другое, приятно волнующее чувство. И под натиском этого будоражащего ощущения он пришел к четкому пониманию: ему очень хотелось снова увидеть Веру.       Казалось бы, всему надуманному в ночи до́лжно там и оставаться, но Витя впускал в голову мысли о вчерашней встрече с Верой и поутру. Наспех проглотив тарелку каши, он прыгнул в ботинки, поднялся несколькими этажами выше и забарабанил в Юлькину входную дверь. «Иду-иду!» – раздался из глубины квартиры ее приглушенный заспанный голос, а когда крякнули замки, Витя отступил, чтобы одним ловким движением подхватить Никитину под локоток и едва ли не силой потащить вниз по лестнице.       Во время перемены они съели по молочному коржику в столовой и, лавируя в потоке учеников, неспешно возвращались в класс.        – В субботу на дискач идешь? – как бы между делом спросил Гордеев, заслоняя Юлю собой от бегущей толпы младшеклассников.        – Конечно! Как и договаривались.       – Слушай, Юлек… – Витя остановился неподалеку от класса, где вот-вот должен был начаться очередной урок. – А ты можешь Веру с собой позвать?       Никитина озадаченно захлопала глазами.       – Веру?..       – Ну… да. Она наверняка будет не против. Вы же подруги.        – Подруги… – хмуро кивнула Юлька. – А с чего ты вдруг так?       – Просто, – пожал плечами Витя. – Подумал, чем больше компания, тем веселее.       – Наверное. Просто Ве... – заглушенная трелью школьного звонка, Юля перехватила портфель другой рукой и попятилась к классу. – Давай потом, Вить? После уроков…       Он ринулся вслед за Юлей, которая, войдя в класс, шустро зарулила ко второй парте в правом ряду.       – И все-таки, ты ей скажешь?       Никитина вздернула голову, недовольно зыркнув на Витю, что выжидательно над ней нависал. Стукнув его по пальцам, обхватившим края парты, она прошипела:       – Да скажу я, скажу! Иди уже!       Гордеев скрыл хитрую улыбку за опущенной головой и, покорно отстранившись, двинулся к своему месту.              В тот день, в марте тысяча девятьсот восемьдесят девятого года, Витя одной простой просьбой предопределил свою дальнейшую судьбу.