Вечный оброк

      Лариса Геннадьевна дожидалась дочь в коридоре, будто вплоть до минуты знала, в какой час в замке провернется ключ. Вера догадывалась, что мама встретит ее не в самом хорошем расположении духа, но чтобы сходу напороться на праведный гнев и думать боялась.       – Ну, и где тебя носит? – подбоченившись, потребовала объяснений Лариса. – Темень уже на улице, а ты там одна шарохаешься!       – Ты разве не в ночную сегодня? – опасливо спросила Вера, отставляя обувь на коврике.       – А что, раз мать по ночам на заводе горбатится, можно дотемна не пойми где шляться?!       – Прости, мамочка, – Вера повесила на крючок в прихожей зимнее пальто и на ходу сунула ноги в тапочки. – Я с Юлей Никитиной в ДК железнодорожников ходила. Там сегодня танцы.       – Танцы, – вторила дочери Лариса. – Значит, мы теперь о танцульках думать стали? – она с настороженным прищуром оглядела дочь с головы до ног и, заметив на ее губах помаду из своей скудной косметички, побагровела на глазах. – Надо же! Губы выкрасила, в платье вырядилась… А учебой кто заниматься будет?! Вера, у тебя в следующем году экзамены! Сколько я могу повторять, что важнее учебы ничего быть не может?! Хочешь как мать жить, с копейки на копейку перебиваться?       – Так я ко всем урокам еще с утра подготовилась, мамуль, – стала оправдываться Вера, опасаясь, что в ее голосе может ненароком проскочить раздражение, которое непременно бы усугубило ситуацию. – Поесть тоже приготовила, полы помыла. Мне уже на часик нельзя с Юлей увидеться?       – Вы в хоре и так три раза в неделю видитесь! Подружки твои, Вера, никуда не денутся. Ни-ку-да! А время твое драгоценное пролетит – не заметишь! О будущем думай! Танцульки у нее… Ты посмотри, чего удумала?!              Вера добела поджала губы, уговаривая себя прикусить язык, дабы чего лишнего не сказануть. Решив, что и сама понемногу теряет терпение, она демонстративно двинулась прямо по коридору и юркнула в ванную, чересчур громко хлопнув дверью.       – Она еще и дергается мне тут! – уже через дверь донесся голос матери. – Гляди на нее… Гадюка какая!              Опустившись на краешек ванны, Вера провернула вентиль крана и несколько раз плеснула себе в лицо холодной водой. Что ни делай – все равно плохой останешься. Гадюкой будешь, сволото́й, дурой набитой, ни к чему не приспособленной и неблагодарной. Сколько бы Вера ни пыталась во всем угодить матери, этого всегда было недостаточно. А уж о том, чтобы добиться какой-никакой похвалы, речи вообще не шло. И пусть она к этому привыкла, не все привычное оборачивается смирением.       Вера силилась не гневиться на маму – даже сейчас, когда ее мокрые руки мелко подрагивали от бессильной злобы и болезненно стягивающего суставы напора ледяной воды. Да, было обидно. Однако всякий раз задумываясь об этом, Вера приходила к одному и тому же выводу: мама с таким рвением поноси́ла ее исключительно из любви, несколько искаженной чувством страха за будущее единственной дочери. Она не хотела, чтобы Вера повторила ее судьбу: остаться одной с младенцем на руках без копейки в кармане – положение незавидное.              Брошенная Вериным отцом сразу после ее рождения, Лариса строила свою жизнь с нуля, кирпичик за кирпичиком, и сказать, что это было непросто – не сказать ничего. Однажды она чуть было с концами не перебралась в деревню к пожилой матери, но вовремя передумала. Вера должна была жить совсем другой жизнью: отучиться в школе, поступить в институт, работать по профессии да горя не ведать. Лариса расписала себе идеальный сценарий Вериной жизни наперед, где сама Вера ничего не решала, ни на что не влияла и не имела права ей возразить. «Мать лучше знает, что для тебя правильно», – была уверена Лариса, и Вера предполагала, что мать в этом убеждении за все шестнадцать дочкиных лет ни разу не усомнилась.       Она явно считала, что материнская любовь и забота проявляется не в похвале и уж подавно не в ласке – никаких объятий-поцелуев, милых прозвищ и прочих «телячьих нежностей». «Не висни на мне, Вера!» – возмущалась Лариса, когда тонкие детские ручонки обвивали ее шею. «Ты большая уже, Вер!» – отмахиваясь от подросшей дочери, отчаянно жаждущей родительской ласки, не изменяла себе она. Вера хорошо помнила каждый подобный эпизод. Это как раз и было тем, к чему она привыкла, но вместе с тем никак не могла принять.       Тогда она решила, что мамину ласку надо заслужить. Однако ее усилия не оправдались: Лариса принимала Верины успехи как должное и не видела ничего выдающегося ни в ее наичистейшем сопрано, ни в изобилии пятерок, пестреющих на страницах школьного дневника, ни в дипломе об окончании музыкальной школы по классу фортепиано. Вера понимала: восхищаться ею просто потому, что она ее дочь, было Ларисе не по силам. Даже ее подруга, швея тетя Оля, при каждом удобном случае отмечала, «как Верочка хороша!», особенно если Верочка изредка распускала угольно-черные волосы или лучезарно улыбалась, прекращая сосредоточенно хмурить густые брови вразлет. Теть Оля заваливала «Верочку-красавицу» комплиментами, а та только посмеивалась в ответ, сощуривая глаза, подернутые пеленой светлой грусти. Вера хорошо запомнила, как однажды надела нарядное платье перед мамой и теть Олей. Последняя сказала: «Глянь, Лариска, как ладно на Верке платье-то сидит, и фигурка уже, вон, сформировалась! Красавица!» Но Лариса тогда особых эмоций не испытала, а даже если испытала, то виду не подала.       Вера каждый раз сталкивалась с ее безразличием, отчетливо выделяющимся на фоне теть-Олиных восторгов, и ей нетрудно было догадаться, что в матери ничего не откликается при виде нее, и не важно, в домашнем платье она у плиты стоит или в парадной юбке на сцене Дворца пионеров соловьем заливается. «Красавица? Тю! Нашла красавицу!» – одергивала подругу Лариса, едва та принималась расхваливать Верочку. – «Да и какая разница, чем тебя там природа наградила! Главное, чтоб мозги были!» Но тетя Оля с ней не соглашалась. Махнет на нее рукой да пообещает Верочке новое платьице сшить. Она Верину внешность называла породистой. Лариса же употребляла это слово в другом контексте. «Отцовская порода – ни дать ни взять!» – время от времени твердила она, вынуждая Веру невольно стыдиться себя, стыдиться отца, которого не знала и даже на старых снимках ни разу не видела, стыдиться своего существования, которое будто совсем никому не нужно. Но невзирая на мамину холодность, ее бесконечные упреки, скатывающиеся в оскорбления, и равнодушие к простым человеческим чувствам, Вера ее очень любила. А если все же злилась, поддавшись эмоциям, быстро остывала и, в конце концов, старалась ее понять.       Она сто раз пожалела, что согласилась пойти с Юлей на дискотеку. Растянувшись на узкой кровати, выхваченной тусклым светом настольной лампы, Вера прокручивала в голове события уходящего вечера и нехотя допускала, что мама в чем-то права. «Танцульки», как она выражалась, обычно Веру не прельщали, так с чего вдруг ей проникнуться этим мероприятием сегодня? Она пренебрежительно хмыкнула, подумав, что ее ровесницы наверняка бы не разделили столь откровенного равнодушия к танцевальным вечерам: как-никак – прекрасная возможность подарить особенно симпатичному юноше медленный танец, а может, даже первый поцелуй. Но парни Веру совершенно не волновали: те немногие, что когда-то подбивали к ней клинья в школе, не привлекали ее ни своей наружностью, ни плоскими, на ее взгляд, шутками, ни жалкими потугами продемонстрировать сомнительные таланты. А незаметно возмужавшие дворовые пацаны и вовсе раздражали до невозможности. Вера даже самых настойчивых отпугивала своей категоричностью, тем не менее кто-то, вроде Вовки Караченцева из параллельного, таки осмеливался досаждать ей назойливыми ухаживаниями.       Однако сегодня Вера поступила вразрез своим убеждениям. И она решительно не могла взять в толк, что заставило ее согласиться потанцевать с тем парнем, Витей. Может, потому что он близко дружит с Юлькой и тем самым внушает доверие? Вера резко отряхнулась от мыслей о Вите. Не важно, почему так случилось. Будь у нее возможность совершить скачок во времени и вновь оказаться в актовом зале ДК железнодорожников, она бы повела себя совершенно иначе.       Этой ночью Вере снился Михаил Боярский, поющий о зеленоглазом такси. Да и утром от него спасу не было: Лариса всегда включала радио, пока куда-то собиралась, так что композиция «Зеленоглазое такси» взялась донимать Веру и за завтраком.       Впрочем, позже она благополучно забыла и о Боярском, и о Юлькином Вите – мысли об учебе подстерли воспоминания о минувшем вечере. Вера почти весь день провела за чтением, отвлекаясь на обед и стирку. К вечеру собрала портфель, приготовила одежду на завтра и пораньше легла спать.       После школы Вера, не задерживаясь, направилась домой: хотела сделать кое-что из уроков до начала репетиции хора. Она шла быстро, словно куда-то спешила, по сторонам не оглядывалась и оттого совершенно не замечала, что кто-то следует за ней по пятам. Бодрое приветствие раздалось почти у самого ее уха. Застигнутая врасплох, Вера подскочила на месте и выронила из рук школьный портфель.       – Ты чего так пугаешься? – многим сдержаннее произнес виновник этого недоразумения и, становясь напротив, нагнулся за ее портфелем. – Держи. Не теряй.       Вера во все глаза глядела на Витю, что появился словно из ниоткуда, чем и вправду жутко ее перепугал.       – Ты что, меня преследовал? – выпалила она, грубо выхватив у него портфель. – Нельзя так к людям подкрадываться. У меня чуть сердце из груди не выскочило!       Он изогнул густую темную бровь и, к Вериному изумлению, обнажил зубы в самодовольной улыбке. Ее поразила такая бестактность. Какой идиотизм… Чему здесь улыбаться?       – Тебя это забавляет? – с нескрываемым раздражением бросила Вера.       – Немного, – простодушно выдал Витя. – Извини, Вер. Я и не думал намеренно тебя напугать. Просто поздороваться решил. Кто ж знал, что ты пугливая такая?       – Ты подкрался ко мне со спины, – нетерпеливо возразила она. – Это, как минимум, неприлично.       – А как максимум?       Вера приоткрыла рот, будто хотела сказать что-то еще, но лишь ошарашенно выдохнула и, обогнув его недвижимую высокую фигуру, зашагала своей дорогой.       – Постой! – Витя в два счета ее опередил, преградив путь. – Я не хотел тебя обидеть. Да, я шел за тобой, скрывать не буду. Просто в тот вечер ты так быстро с дискача ушла… Я даже не успел тебя нормально в кино пригласить.       Вера недоверчиво сощурилась.       – Значит, в кино.       – У меня и билеты есть.       – Поздравляю. Предложи их кому-нибудь другому.       Она круто развернулась, оставив примолкшего Витю у себя за спиной. Вера была готова пойти в обход, лишь бы поскорее от него отделаться. Но ему, судя по всему, упорства было не занимать: не успела она и несколько шагов пройти, как Витя вновь оказался напротив.       – Если в кино не хочешь, можем просто где-нибудь погулять.       Он так упрямо гнул свою линию, что у Веры враз лопнуло терпение. Она горделиво вскинула голову, заглянула ему в глаза и без колебания отчеканила:       – Я не пойду с тобой ни в кино, ни куда-либо еще. Отвяжись от меня и дай пройти, пока я тебя портфелем по башке не огрела.       Витя молчал, и по бесстрастному выражению его лица нельзя было понять, чем это молчание обернется. Вера надеялась, ей не придется претворить в жизнь угрозу съездить ему по голове. Кроме того, она сомневалась, что сможет это осуществить, хотя уже в боевой готовности стискивала пальцами ручку портфеля. Благо, всем своим воинственным видом Вера доказывала обратное, и, вероятно, именно это убедило Витю не лезть на рожон. Он смиренно посторонился, сунув руки в карманы кожаной куртки. Вера с облегчением ослабила хватку на ручке портфеля и, не удостоив Витю даже взглядом, зашагала по расчищенной дороге.       Она не сразу спохватилась, что идет не в ту сторону, но обратно возвращаться не стала и даже не обернулась. Пусть Витя остается там, позади, вместе со своими билетами в кино, бессмысленными прогулками и «танцульками» под «Зеленоглазое такси». Вере не до того. Вере об учебе думать надо. О своем будущем.       Она переваривала все произошедшее, пока шла до дома в обход, и даже успела возгордиться собой: на этот раз она не совершила опрометчивого поступка, как тогда в ДК, согласившись на танец с Витей. Но это только поначалу. Позже, по пути во Дворец пионеров Вера пришла к осознанию, что думать и говорить мамиными словами – явно не повод для гордости. Казалось, она больше не имеет своего мнения: Лариса без конца вбивала ей в голову собственные убеждения, и в какой-то момент Вера начинала машинально им следовать, несмотря на то что их взгляды во многом отличались.       К примеру, она не находила ничего дурного в том, чтобы пойти на дискотеку – именно так Вера и рассуждала перед тем, как отозваться на Юлькино предложение. Да, со всех ног она в ДК не бежала, новых знакомств не искала. Однако, если разобраться, ничего ужасного не случилось: за проведенное на дискотеке время Вера не отупела, поступать в институт по окончании школы тоже не передумала, и, что самое главное, свой моральный облик не потеряла. К слову, тот же танец с Витей не мог испортить Верину репутацию порядочной девушки – в танцах не было ничего зазорного. Так отчего, вернувшись домой после дискотеки, Вера с таким пренебрежением думала о своей вылазке в ДК? Не потому ли, что мама была к этому столь категорична?       Веру утомляла собственная противоречивость. Вот надо было Вите внести смуту в ее привычные будни, чтобы она сперва сорвалась на грубость, а потом засомневалась, разумно ли поступила? Еще и Юлька незадолго до начала репетиции решила лишний раз напомнить о субботнем вечере. «Почему меня не дождалась?» – завозмущалась она, едва они пересеклись в холле. Вера отвечала как-то неоднозначно и дабы перевести тему, все же уточнила, не затаила ли Юлька обиду, заодно поинтересовавшись, чем в итоге все тогда кончилось.       Никитина охотно поведала, что Витя хорошо умел улаживать конфликты без применения физической силы, поэтому обошлось без мордобоя. «Витька говорит, кулаками махать в спортзале надо», – деловито вставила Юлька, а когда заметила недоумение на лице подруги, спешно пояснила, что имеет в виду грядущие соревнования по боксу, где Витя с Родиком должны были выступать. «Я не знала, что Витя боксер», – хмуро пробормотала Кравцова, и ей вдруг стало так стыдно за свою выходку с портфелем, что все оставшееся до репетиции время, пока Юлька с воодушевлением рассказывала о соревнованиях в спорткомплексе «Локомотив», у нее пылали щеки.       По той же причине она не могла сосредоточиться на домашнем задании. Было поздно, а Вера все еще безуспешно билась над уроками: в голове без конца вилась мысль о том, что будь у нее машина времени, она бы переместилась уже не в ДК железнодорожников, как ранее собиралась, а на ту самую тропу от школы до дома. Тогда она не стала бы дерзить Вите так откровенно, стращая его своим дурацким портфелем.       По правде говоря, Витя не вызывал у нее неприязни, чтобы вот так его зазря отчихвостить. Напротив, он был вполне доброжелательным что на танцах, что в их сегодняшнюю встречу. Вера уже сталкивалась с безнравственностью в поведении парней, и Витя нисколько на таких обалдуев не походил. По-видимому, когда она на нем сорвалась, за нее говорила обида на маму, нашедшую провинность даже там, где ее не было. А Витя, получается, тут вообще ни при чем – так уж вышло, что своим появлением он напомнил Вере субботний вечер, пробудив в ней чувство вины сперва по отношению к матери, а потом и к нему самому.       Когда Вера с горем пополам закончила домашнее задание, за окном стояла уже глубокая ночь. Она встала из-за стола, разминая затекшую шею, на цыпочках прошлась по комнате, попутно прогибаясь в спине. Отодвинув занавески, Вера посмотрела в окно, и словно впервые изучая спящий двор, задалась вопросом: ей действительно не хотелось идти с Витей в кино, или она не допускала этого лишь потому, что пойти попросту не могла? Было ясно как день: узнай мама о ее гулянках с мальчиком – непременно закатит скандал. Вера поежилась, резко задергивая занавеску. Скандала ей не хотелось. А в кино – хотелось. Наверное. Но кто ж ее теперь пригласит? После сегодняшнего Витя наверняка решил, что она с прибабахом, раз налево и направо разбрасывается сомнительными угрозами. Впрочем, Вера и сама теперь в своей нормальности сомневалась. Вот бы кто ей все как есть сказал… Может, тут впору не на маму обижаться, а над своим поведением задуматься?       – Юль, могу я у тебя кое-что спросить? – обратилась к подруге Вера после того, как несколько дней кряду обдумывала эту мысль. – Только тебе надо будет честно ответить.       – А я что, когда-то нечестной бываю?       – Да нет. Просто пообещай, что честно-честно ответишь?       Юлька пообещала. И тогда Вера спросила:       – Скажи, я странная?       Никитина озадаченно тряхнула светлыми кудряшками.       – Что ты имеешь в виду?       – Ну, глядя на меня, можно сказать, что я веду себя странно? Ну, как бы ненормально. Или… нет, не так, – Вера категорично мотнула головой. – Тебе не кажется, что иногда я веду себя как дура? Скажем, реагирую на простые вещи не так, как принято, или слишком ото всех отстраняюсь? А может, я просто и есть дура набитая? – невольно процитировав маму, всерьез предположила она.       Юлька помрачнела, не на шутку встревожившись.       – Ты чего это, Вер… Зачем так о себе? Никакая ты не дура! И не странная вовсе! – она придвинулась к ней вплотную, понизив голос едва не до шепота. – Так, ну и кто тебя на это надоумил? Говори-говори! Из класса кто-то? Со двора идиоты? Пацан, девчонка? Говори, Верка, не стесняйся! Я этого товарища быстро в чувство приведу – забудет, как мать родную звать!              Вера звучно прыснула оттого, как стремительно Юлькино негодование набирало обороты. За это она Юльку и любила. Никитина во всем могла ее поддержать: взгрустнется – утешит, заскучаешь – расшевелит, обидит кто – горой за тебя встанет. Жаль, не во всех случаях Юлькины благодеяния приходились впору: чем старше Вера становилась, тем чаще безотчетное чувство вины вкупе с ощущением собственной ненужности ее одолевали. Но помочь Вере заглушить чувство вины хотя бы по отношению к Вите Юлька все же могла.       – Ты же завтра в «Локомотив» идешь? Ну, на соревнования.       – Да. А… что?       – Можно я с тобой пойду?       Вера тогда не задумывалась, что именно Юлин неуверенный кивок запустит цепь роковых событий. Кравцова даже представить себе не могла, что однажды проклянет тот день, когда ей в голову пришло озвучить эту просьбу. Просьбу, расколовшую жизнь на до и после.