Октябрь

Я тебя отвоюю у всех времён, у всех ночей,

У всех золотых знамён, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца —

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Марина Цветаева

После того дня моя влюблённость в Сатору заметно сбавила обороты. Вместе с тем он становился мне дорог, с каждым днём всё больше. Я уже и не представляю, как смог бы получать от жизни то же удовольствие, не существуй он рядом со мной. Он стал мне близок, но не в таком же смысле, как Сёко. Сёко — это данность, всё равно что сестра, с которой у тебя симметрические взгляды, приносящие в общение гармонию. Сёко — это опора, о которой ты даже не помнишь, когда она появилась. Сёко — это то, чего ты не просил и не желал, а оно образовалось само собой. А Сатору я ждал, правда, не знал об этом. Так что он — не данность. А он, наоборот, в меня влюблялся. Я всё прекрасно видел, да и он не особенно это скрывал. Сначала были эти дурацкие шутки с романтическим окрасом, ты их помнишь, а потом они перестали быть дурацкими и окрасились во вполне закономерное значение. Я, впрочем, рад, что он шутит, потому что это даёт понять, что ему со мной легко. А благодаря этому легко и мне с ним. Несмотря на то, что Сатору балбес, он тактичный человек. И он не пытался оказывать мне такие знаки внимания, от которых мне было бы неловко. Он — не Сёко, которая может начать лапать мне задницу, скажем, в исследовательском интересе или в качестве дружеской ласки, и при этом меня не смутить. Ну, разве что раздражить… У меня не возникало вопросов о том, почему он в меня влюбился, потому что для такого не бывает причин. Не понимал я одного: почему он ко мне испытывает тягу — любовь и уважение. Возможно, всё дело в моей низкой самооценке, которая особенно пострадала в последние годы, но я не считаю себя таким достойным человеком, на которого можно ориентироваться. Так что надеялся, что он делает это не из-за своих эмоций или химии. Я стал часто оставаться у него с ночёвками, потому что нам нравится проводить друг с другом время, ну, это очевидно. Сёко не верила, что мы не встречаемся, даже учитывая её незашоренность и понимание меня. И в конце концов я понял, что мне это безразлично — пускай думает что хочет. День рождения Сёко мы отметили втроём. Я напился, но Сёко напилась сильнее и проблевалась, а Сатору, как оказалось, терпеть не может алкоголь, так что на тот день он стал нашим ангелом-хранителем. Я действительно справлялся и не курил, но по пьяни не закурить было невозможно. Но это был единственный раз. Это здорово, что он не переносит алкоголь, потому что он явно нейроотличен, пусть никто его и не диагностировал (кроме меня вот таким нахальным путём), а такие люди склонны к зависимостям от веществ. Он стал мне дорог, а потому мне было бы очень тяжело, если б он страдал от аддикции. Короче, я просто рад этому. Мы нечасто говорили о важном. Только когда болело. Чаще всего мы просто были вместе, и от этого было тепло. До сих пор так. Про день рождения Сатору, который через месяц после Сёко, мы узнали днями после, потому что он специально о нём не рассказал. Сначала мне показалось это странным, потому что он довольно заводной человек, а потом я понял, что он просто не любит быть в центре внимания. Наверное, так сложилось из-за его способностей — у него гениальный ум и странные, самобытные когниции. Его очень ценят на его кафедре и как начинающего специалиста. А я им восхищаюсь. В День влюблённых Сёко разбудила меня лобызаниями в щёки, я с ворчанием её откинул прочь. — Ну что тебе неймётся, зараза? — Я же тебя люблю! А ты — меня! — И при чём тут День влюблённых? — Зануда-а-а! Иронично, но в этот день мы с Сатору запланировали встречу. На самом деле, это я её предложил. И, честно говоря, не знаю я, корректно ли я поступил, но не трепыхаться же перед самой встречей? К тому же никаких сверхъестественных планов у нас не было, больше того, я к нему поехал для того, чтоб вместе пописать научную работу на конкурс и провести выходные. — Я не могу сосредоточиться, — сказал он. Бедолага Сатору страдал над тетрадью а четыре, у него рассеивалось внимание. — Всего два часа прошло, — заметил я. — “Всего”?? Ну и мерки у тебя. Знаешь, даже по правилам дробного труда мозгу надо давать отдыхать каждые двадцать минут. — Ну это уж совсем наглость. И вообще. Ты просто пользуешься моей усидчивостью, чтоб я сделал большую часть работы. Он вскочил с пола и сплясал гиперактивный танец. — Я за чаем! И убежал в кухню. Он накаркал, потому как глаза у меня и вправду защипало. Я потёр их. Хотелось курить. — Эй, Сатору, — я пришёл к нему. Он деловито, со всей ответственностью заваривал свой элитный чай. — Дай мне подзатыльник. — Ура! Он сделал, что было велено. — А теперь я дам тебе кофе. Сядь. Я тоже послушался. Когда он закончил, попросил его сесть рядом. — Сатору… — Он поставил стул рядом с моим и сел, касаясь меня тёплым плечом. — Ты не получил подарка на день рождения… — Да я ж специально, — перебил он. — Помолчи. Ты не получил ничего, но я очень хочу принести тебе какую-нибудь радость. Поэтому поздравляю тебя с Днём влюблённых. Я положил ладонь ему на щёку и поцеловал в губы — нежно, с любовью. Он оторопел и забыл, как дышать. Сидел смирно, а когда я от него отстранился, он отчаянно покраснел. — Прости, что я не могу дать тебе того, чего ты хочешь. Мне правда было очень-очень жаль. — Во-первых… — он захрипел и прокашлялся. — Я не хочу от тебя слышать за подобное извинений. Во-вторых, — он всё ещё был красный, но заметно расстраивался, — зачем ты это сделал? Если ты так не чувствуешь. — Говорю же, хотел сделать тебе приятное. — Не надо делать мне приятное, которое неприятно тебе. Он предпринял попытку уйти, но я его схватил за локоть и крепко обнял. — Не вздумай от меня отстраняться, — попросил я тихо. — Не сердись на меня. Он вцепился мне в рукав, слабея. — Ты меня мучаешь… — Прости меня. — Мне было чересчур хорошо, чтобы это назвать приятным. — Прости. — Не надо извиняться. Балбес… Его голос сделался так мягок, что я позволил ему уйти. Около часа я не решался выйти с кухни. Сатору сам меня позвал, видимо, успокоился, потому что звучал он совсем буднично. — Давай, допишем параграф и покажешь мне какую-нить киношку. — Сатору, я не хочу, чтобы мы что-то замалчивали. Если между нами есть недосказанность, давай поговорим. От этого заявления он стал выглядеть совсем несчастным. Наконец заговорил: — Знаешь, я одного не пойму, у тебя гордости нет? Я опешил. — В смысле? — Ты мне угодить пытался. — Слушай сюда. Ты мне не чужой человек и я тебя люблю, чтобы я не мог тебе угодить, не теряя при этом гордости. Выражение его смешалось, я теперь не знал, что он чувствует — похоже, его тронули мои слова. — Ну, я не хочу, чтобы ты мне вот так угождал. Я тебя не просил делать это двусторонним. Плюс так ты заставляешь меня чувствовать, что мне тяжело с этими чувствами, а я привык, что они в наших отношениях — в порядке нормы. Не… делай этого больше. — Я тебя понял. — Молодец. А теперь включай своё кино, иначе я тебя сожру. Я не стал уточнять, в каком смысле. Утром он разбудил меня с извинениями. Ему так не терпелось что-то мне сказать, что он не смог дождаться, пока я проснусь. Время было шесть утра. — Ты чё? — Я спал, просто проснулся. Мне сон приснился. — Какой? — Даже не знаю, стоит ли говорить. — Стоит. — Целовались мы. А потом ты умёр, и я тебя оплакивал. И это было пиздец как реалистично. У меня так сжалось сердце, что, видно, скисло лицо, потому что он виновато улыбнулся. Я открыл одеяло и подозвал его лечь рядышком. Обнял за плечо и глядел в глаза — сейчас мне очень хотелось рассматривать его слепое око. — В общем, я проснулся и понял, что хочу извиниться. Он замолчал. — Извиниться? За что? — За вчерашнее. Я себя повёл как эгоист. И как тупица. Я тебя не хочу отталкивать, понял? Я поцеловал его в лоб и сказал, что всё нормально. — Я ценю твою мотивацию, — сказал он. — И понял, почему ты это сделал. И понял, почему я так струсил. Потому что ты слишком хорош для меня. Тут уж я опешил… — Да-да. Как угодно. Как близкий человек, знаешь? Иногда я за тобой наблюдаю и испытываю острое желание быть как ты. Я очень уважаю тебя. Из-за этого я и разозлился. Почувствовал, что слишком пустяковый по сравнению с тобой. Сам не знаю, как так получилось, но тут я раплакался. На меня навалились все те эмоции, которые я затыкал последний год — несмотря на регулярную терапию. Может, терапия неполна, если рядом нет кого-то, кто достучится до того твоего уголка, о котором ты сам не знаешь. (А может, просто мало времени прошло, ведь терапевт у меня славный.) Сатору оказался таким. Я понял это только в эту минутку. — Знаешь, я очень устал, — сказал я сквозь слёзы. — Мне всё опостылело, и мне хорошо с тобой, и иногда я не знаю, что я чувствую по отношению к тебе, потому что таких отношений у меня никогда не было, как с тобой. Это очень запутанно, потому что я не такой наивный, как ты. И меня убивает то, что ты так обо мне думаешь — то, что ты сказал про уважение и про себя. Потому что я чувствую, что я, я ничего не значу. Слишком мало меня осталось. Во мне же. Он растёр мне слёзы под правым глазом. И, как ребёнок, попробовал солёный палец на вкус. От этого я совсем заревел. Он меня стиснул в объятии. — Капец, Сугуру. Это тебя-то мало? Тебя очень много, ты очень многое миру даёшь. Тебе показалось. Потому что, не знаю… потому что ты просто без ресурса. Я думал об этом, о матери, о том, как плохо мне было ещё год назад, о будущем, которого не хотел, потому что нет сил. На всех этих мыслях я усыпился, а прежде услышал, что Сатору и сам засопел от времени.