Все началось с поцелуя

В жизни Вадима не было места страху. Может, в детстве упал и головой ударился, а может, она вовсе всегда была пустая, без острого желания цепляться за жизнь. Нет, жизнь он любил во всех ее проявлениях. Но вот страха — страха не было. Он не испугался, когда в пять лет его отняли у матери и привели пред очи царя. Он помнил лишь, что на царе Иоанне, о котором всегда говорили с трепетом, полушепотом, был такой красивый плед, что Вадим попросил себе такой же. А Иоанн вдруг рассмеялся и снял с плеч кровавую мантию с меховой оторочкой и бросил ее крошечному наглецу, спокойно, будто так и нужно, воспринявшему, что его отец — сам царь. Вадим не боялся, когда отец поручил ему ехать охранять границу от соседей. Надев китель и взяв ружье со штыком, он отправился в долгий путь в составе конницы. Будь простолюдином — пошел бы пешком. Соседи не слишком докучали, но три года он провел на границе, общаясь с офицерами, изредка попадая под обстрел, сам производил предупреждающие выстрелы в воздух, и ни на долю мгновения не задумывался, что пушечное ядро могло бы попасть в лагерь, где жил он. И — самое удивительное — страха не было в роковую ночь переворота. Проснувшись от криков и выстрелов, он бросился в бальную залу. Увидел, как мужичье со стеклянными глазами держит царя и рубит ему голову ржавым топором, но не успел ринуться на них с рыком — крови уже было слишком много, а корона катилась по полу. Он видел Аннушку. Аннушка почему-то держалась за свое любимое зеркало, а потолок над ней стремительно истлевал, старел и разрушался за считанные секунды, и все вокруг нее темнело. Она бы могла убить всех, кто пришел за царской семьей: люди, приближавшиеся к ней, обращались в прах, и потому Вадим не решился подойти и помочь — она всегда была сильнее, и ее волшба порой оставляла на нем порезы просто потому, что он оказался слишком близко. Он, глядя на Аннушку, уже ринулся раскидывать чернь, схватил кого-то за горло и швырнул, кого-то ударил тяжелым кулаком по виску, он был уверен, что они справятся, и будет справедливая, жестокая казнь… Но кто-то выстрелил. Зазвенело, расколовшись, зеркало, и Аннушка замешкалась. Она бы спасла всех — дар ее был велик, но выстрел ружья пробил ей грудь, и тьма отступила, Аннушка упала. А когда сам Вадим с трудом отвел от нее взгляд, выходя из оцепенения, и схватился за раскаленную кочергу из камина, чтобы размозжить черепа убийцам, тоже было поздно: в него отскочило заклятье князя, не справившегося с диковиной. Все это время — считанные минуты — Вадим дрался и судорожно соображал, что произошло. Накануне он поздно лег и долго спал: в первый день праздника лета он перебрал, и на второй не смог явиться вовремя. Ему спустили вольность с рук, а придворным пришлось, надушившись и надев лучшие платья, прийти к раннему утру. И их, похмельных, вялых, перебили… Кто-то вскрыл хранилище диковин, зачаровал холопов, снабдил их оружием — какая теперь разница, кто именно? Все ведь мертвы. И прошло уже, оказывается, так много лет. Не год и не два. Даже не сотня. Больше. А вот что действительно пугало до мурашек — зловещая черная повозка без возницы и резвого коня. Только в ней Вадим понял, что вся его жалкая волшба — крупинка в бушующем море чужой силы, весь дар Аннушки не стоил и одной сотой той мощи, которая наполняла город огнями и заставляла пролетать вдоль Заморочного леса с огромной скоростью. Вадим проклял свое похмелье — почему он вернулся из лягушачьей кожи ровно в то состояние, в котором угодил в нее? Он изо всех сил пытался сохранить лицо, но ужас обуял его, захватил в удушающие тиски. Только когда повозка остановилась, он смог вдохнуть полной грудью. Но мрачные чудеса не кончились. Его ждало испытание склепом, из которого был лишь один выход — в сияющем, поставленном на попа гробу. И дворец был странный, весь из узких коридоров, словно мальчишка-хранитель привел его на этаж прислуги… Вот завтрак — завтрак был отменным. Даже похмелье прошло. И вода, горячая, чистая вода, появлявшаяся в лейке над головой, его обрадовала. Он силился почуять, что за могучая волшба стоит за всем этим, но так и не смог ее различить. Наверное, он потерял свой дар, пока томился на болоте и молча наблюдал, как сменяются времена года. И пусть он чувствовал — мальчишка ему что-то недоговаривает, придется трудно, — он все равно позволил себе забыть об этом на один день, на одну ночь. Мальчишка закрыл опочивальню плотными шторами, и показалось, будто уже пора ложиться спать. Только сна не было. Лежа на мягкой, но скромной постели, Вадим прислушивался то к себе, дивясь биению горячей крови, то к шуму воды. Не подал виду, что бодрствует, когда мальчишка тихо прокрался к соседней кровати и лег. Дыхание его быстро стихло, стало сонным. Надо же, хранитель диковин… Совсем юнец. Сколько ему? Лет двадцать? А уже потерял отца. Вадим вспомнил своего батюшку, царя Иоанна, словно видел его вчера: широкоплечий, крепкий, он мог бы любого уложить в рукопашном бою безо всякой волшбы. И все же его погубили… Вадим не успел оплакать его. Странное сознание болотной лягушки хранило память обо всем, но эмоций он не чувствовал. Не жил, а существовал. Его пробил ледяной пот, и он судорожно ощупал свои руки. Нет. Теплые. Живые. Человеческие… Закрыв глаза, Вадим провел ладонями от горла до бедер. Точно то тело, которое он холил и баловал. Он весь в отца. Высокий, сильный. В него влюблялись, оказывали знаки внимания девицы, и он отвечал им благосклонностью. Не так уж часто. А вот придворные мужчины… Был даже юнец, похожий на мальчишку-хранителя. Как же было хорошо! Вся жизнь была праздником. Он ни в чем себе не отказывал. А теперь ютится в крошечной комнатушке и ерзает на чересчур упругом матрасе! Пока рядом беззаботно посапывает пусть даже и не холоп, но явно далекий от двора мальчишка! Вадим, тяжело вздохнув, повертелся с боку на бок, но удобного положения так и не нашел. Темнота вдруг надвинулась на него свинцовым небом, плотными кронами деревьев, лесным сумраком, и он резко сел, положил руку на бешено забившееся сердце. Нет, нет, взаправду, больше не лягушка… Упав головой на подушку, он отдышался. Сказал себе: все. Успокойся. Тебя вернули к людской жизни. Пусть и спустя так много лет. И плевать, зачем. Он опять дотронулся до груди. Сердце успокаивалось. Тепло кожи грело ладонь. Каждый вдох, медленный, глубокий, казался сладким. Вот так, вот так… Будут еще танцы, вино, рябчики и куропатки, охота и купание в озере ночью, все будет. Жизнь польется рекой через это тело — молодое, все такое же сильное, горячее. И он, расслабившись, скользнул ладонью ниже — туда, где жарче всего билась жизнь. Словно ничего не изменилось: кулак скользил по члену, возбуждение послушно поднималось, все работало точно так же, как и до рокового проклятия, и в голову лезли привычные образы. Третий сын приближенного к трону князя, высокий и с томными глазами… Конюх — старше Вадима, крепко сбитый, с колючей бородой… Совсем юный повар — тростинка с пшеничными волосами. Вся череда любовников. И да, тот, последний, темноволосый, темноглазый, совсем как мальчишка-хранитель, только… только проще. Вадим скользил пальцами по члену, путаясь в череде воспоминаний, и невольно вслушивался в дыхание мальчишки. И под его ритм сбился с мечтаний, вспомнил вдруг ярко, как в ночной темноте юнец раздевался, недовольно сопел. Вот такого бы тебя — и положить поперек колен, и пройтись ладонью по ягодицам до красноты, чтобы больше не пререкался… А еще — как самоуверенно юнец держал Вадима за локоть, словно мог спасти от тяжести нависшего над головой чужого мира. Да, малыш, с тобой было бы интересно… Вадим рвано выдохнул. Затопило резко и сильно. Семя брызнуло на ладонь и живот. Он обтер его краем одеяла. По телу разлилась нега. Сердце стучало — но уже не от первобытного ужаса, а от удовольствия, острого, такого земного, человеческого, правильного. Вера в то, что все лишь начинается, стала крепче. Пусть, пусть мальчишка везет его завтра в своей кошмарной повозке куда угодно, пусть говорит какие хочет речи, но главное — пускай научит жить в новом, пока еще чуждом Зерцалье. Нет иной радости, кроме полнокровной жизни, и Вадим вернет ее себе. Он снова погладил себя в паху. Одного раза никогда не хватало, и растущее возбуждение подтверждало: он — все тот же. И ничто его не сломит. Даже заточение в скользком холодном тельце. Наслаждаясь, он потерял счет времени, перестал слышать дыхание мальчишки за собственными тяжелыми, шумными вдохами, и почти уже представил, как мальчишка встает со своей кровати и подходит ближе, чтобы ублажить царевича, но услышал возмущенный голос: — Я все понимаю, но можно, пожалуйста, не рядом со мной?! Вадим замедлил движение кулака. Повернув голову, уставился туда, где должен быть мальчишка, но ничего не разглядел в темноте, лишь едва заметную полоску света между плотно сведенными шторами. Мальчишка все возмущенно сопел, не торопясь предложить царевичу помощь. Вадим вздохнул: эти новые люди совершенно потеряли уважение, никаких манер. Он, не прекращая ласкать себя, проворчал: — Иди в сени, холоп. Палаты — для царской семьи. Мальчишка, тихо взвыв, завозился, зашуршал постельным бельем. Наверное, накрыл голову подушкой. Шум Вадиму совершенно не мешал. А голос — неожиданно глубокий, взрослый для юнца, — его лишь раззадорил. Почему бы и нет? Вадим, уже не пытаясь скрываться, быстрее заскользил кулаком по члену, с влажными от смазки, текшей с головки, звуками, выдохнул почти стон — низкий и рокочущий. Представил, как томится, как хочет к нему присоединиться мальчишка, но не смеет, и все же поддается желанию, подползает на коленях ближе и… Вадим задохнулся. Хорошо-о-о… Отдышавшись, он пробормотал: — Хранитель, не серчай. Какие, думаешь, у лягушек забавы? Сунуть и вставить некуда… — Я точно не хочу это знать, — мигом открестился мальчишка. — Рад, что у вас все нормально функционирует, но в следующий раз хотя бы в душе это делайте… — Заводит, что ли? — хмыкнул Вадим. Мальчишка фыркнул. На том и успокоились. Вадим поддался навалившейся сонливости, прижался щекой к подушке, вдохнул — а она ничем не пахла, совсем свежая, выстиранная. Мягкая… Ему снился дворец. Бальная зала и столовая. Собственные покои. Диковинное зеркало в комнате Аннушки, в которое она позволила посмотреть лишь дважды, но Вадим так и не разглядел в нем свое отражение. Он раскидывал руки, позволяя одеть себя, он надевал перстни и золотые цепи, он подливал себе из графина вино, и все было окутано едва заметной дымкой. Дымка стала сгущаться и превратилась в туман. А из тумана показался лес. Исполинские дубы, трава втрое выше головы, назойливые звуки, движение черной мошки, которую так легко поймать языком… Голос: приходи ко мне, царевич, оставайся со мной, становись деревом, все лучше, чем так, впереди — лишь прах и пепел, я тебя жду, дорогу подсвечу, возвращайся в лес… Закричав, Вадим вырвался из кошмара. По спине катился ледяной пот. Не получалось вдохнуть. Даже крика больше не было — голосовые связки перестали ему принадлежать, и все, что ему осталось, — лишь извлекать гортанный, гадкий звук… — Царевич! Царевич, что с вами? Вадим с трудом сфокусировал взгляд. Над ним, сидящим, вцепившимся в край постели, склонился мальчишка с глазами цвета маслин. Вадим зацепился за них взглядом, и комната вращалась вокруг этих угольков. Он попытался вернуть себе контроль над телом, пока мальчишка твердил глупости — дышите, вы в безопасности, просто сделайте глубокий вдох… Пальцы не слушались, и Вадим с трудом сомкнул их на запястье мальчишки. Тепло. Тепло человека. Он с хрипом втянул воздух. Комната сбавила бег. Перед глазами прояснилось. Вадим внимательно посмотрел на взволнованного мальчишку, чтобы удостовериться: тот — высокий, выше травы. Но не выше Вадима, если встать в полный рост. А значит, сознание не заточено в лягушачьей коже. Значит, не привиделось, и вправду спасся… Вадим, не отпуская мальчишку, положил вторую руку ему на грудь, где билось сердце, ища осколок привычного, человеческого, чтобы не спрыгнуть с ума. Лучше вовсе никогда не спать, чем такие сны видеть… — Хранитель, — выдавил Вадим, все еще не в силах совладать с голосом, и опустил взгляд. — Олег, — мягко сказал мальчишка и накрыл сцепленные до спазма на его запястье пальцы Вадима своей ладонью. — Зовите меня Олег. Все хорошо, царевич. Вадим едва поборол желание склонить голову и уткнуться лбом в костяшки хранителя-Олега. Мальчишка, спасший его, не побрезговавший поцеловать мерзкую жабу, терпеливо ждал, терпел, грел оледеневшие пальцы Вадима своей ладонью. Стыд жег Вадима. Никогда он не был таким трусом, трясущимся, цепляющимся за жизнь, и проклятие — это не жизнь на болоте, нет, проклятие — это смертельный ужас, из-за которого он даже не может двинуться. Он зажмурился. Заставил себя глубоко вдохнуть, расслабить пальцы и снова посмотреть мальчишке — Олегу — в глаза. Тот уже не казался таким юнцом. Пусть ему… сколько? Двадцать? Пусть ему не так много лет, но Вадим в свои двадцать уже взял в руки ружье и штык. А этот юноша отправился в Заморочный лес и спас царевича. Нет, он совсем не мальчишка. Он — хранитель. Он — мужчина. Вадим пересохшими губами прошептал: — Спасибо, Олег. И Олег ему улыбнулся. Открыто, тепло, совсем без жалости и отвращения. Он коснулся плеча Вадима и сказал: — Мы сейчас поужинаем — и поедем. Вам понравится. Дорога к столице вся в огнях, вывесках… Вадим все смотрел на него — и не мог оторвать взгляда, хоть и не сковывал больше мышцы ужас. Этот юноша, растрепанный со сна, добрый, не понимающий, наверное, что такое настоящая волшба, терпеливо глядел в ответ. В нем не было ни уважения, ни трепета перед царевичем, он не понимал, что должен чувствовать к особе царской крови; и все же он пытался проявить сопереживание. Может, и не так уж плохи новые люди, пусть и забыли свои корни? Нет, обманываться нельзя. Но этот хранитель — точно заслуживает внимания. Вадим крепче прижал ладонь к груди Олега — его сердце билось спокойно, совсем не как загнанное, испуганное сердчишко Вадима. Показалось, будто Олег едва заметно вздрогнул. — Послушай, — вполголоса сказал Вадим, — можешь со мной по-простому. Ты хороший человек. А может, подумал он, я просто ищу союзника, опору в этом мире; и сразу же он стал сам себе жалок. Олег же, не подозревая о его помыслах, улыбнулся шире, сжал плечо и твердо сказал: — Я буду рядом, Вадим. Неважно, царевич ты или был простым холопом… — Глаза его весело сверкнули. — Я превратил тебя в человека, и я тебя не брошу. Вадим встрепенулся. Мальчишка снова счел себя самым взрослым! Хороший мальчишка, дерзкий… Вадим сложил губы в ухмылку — привычную, насмешливую: — Мог бы тогда не прятаться, а помочь ночью. Или днем. Запутался уже. Олег мгновенно вспыхнул, и распахнутые глаза его, юные, еще не умеющие хитрить, очаровали Вадима. Но ответил он в тон: — Не уверен, что смог бы метать икру, как ты привык. Так что, пойдешь чистить зубы, или в твое время зубных щеток еще не было? Он все улыбался, и Вадим невольно подхватил его улыбку. — Обучи, — попросил он, не желая, чтобы Олег отходил хоть на шаг. Олег отпустил его плечи, мотнул головой в сторону ванной комнаты: — Ничего сложного, просто берешь щетку, выдавливаешь пасту — и две минуты посвящаешь гигиене полости рта. Кран Вадиму уже стал привычен, тюбик чудной зубной пасты ему показал Олег, а дальше он справился. Потер колкую щетину, отросшую еще двести лет назад, и решил, что следующей остановкой должен стать цирюльник; а пока — посмотрел на себя в зеркало. Вчера — или сегодня, но просто несколько часов назад, до сна? — почему-то не рискнул. Словно побоялся. А сейчас — взглянул придирчиво. Нет, все то же лицо со шрамом на брови, оставшимся после службы на границе, — он получил его даже не в бою, а когда они с приятелем, обнаружив на складе старые шпаги, попробовали на них потренироваться, и Вадим не успел увернуться. Кровь тогда хлынула ручьем, они смеялись, все перемазавшись ею, и только лейб-медик причитал, зашивая рану… Славное было время. Понятное. Смелое. Он дотронулся до своего отражения. Оно на миг дрогнуло, и за ним показалось… чужое. Зовущее. И тут же пропало. В голове дурно от двухсотлетнего морока. Стало стыдно за страх и откровенность перед Олегом. Он сделал вид, будто ничего не было, натянул на лицо ухмылку и потребовал, словно у слуги, принести ему одежду. Олег лишь скользнул по нему уставшим взглядом. Вадим подмигнул ему. Не бойся, хранитель, привыкнешь. А скорее… скорее придется привыкать самому.