Все началось с поцелуя

Вадим, выскользнув за дверь, лишь на долю секунды задумался, а потом по наитию пошел наверх. Лестница совершенно не соответствовала размеру дворца: узкая, серая, щербатая, каждая ее трещина колола стопы через носки. Даже обуви для него так и не нашлось, так что же говорить о большем? Вся эта компания детей, все эти отроки смотрели на него, как на неведомую зверушку, и слушать его не желали; они насмехались над царевичем! Но как ловно он щелкнул их по носу, поймав светлячков… Вот от них он почувствовал волшбу. Ощутил себя, как рыба в воде. Руки сами потянулись раздавить светящуюся крошку, лишенную разума, но умеющую помнить. Его самого светлячки огибали, разбивались о его грудь, не видели в нем угрозы, а значит, искали диковины. С такой волшбой Вадим смутно был знаком. Аннушка порой рассылала бумажных птиц по всему Зерцалью, и они возвращались к ней, показывали, где чернь прячет тайком купленные у ведуний диковины. Замерев на час, даже два, она чувствовала каждую птицу, а когда ее стеклянный взгляд прояснялся, то давала указы дружинникам, где забрать спрятанную диковину, а потом, разгневанная, искала, кто из ведуний посмел продать такую важную вещь крестьянам, ведь за исцелением и удачей нужно идти на поклон к царской семье, а не колдовать самим… Значит, ничего не изменилось на престоле, раз новый царь точно так же отслеживает диковины. Но Вадим вспомнил, как пусты были глаза дружинника, остановившего их с Олегом повозку. Вот это уже — волшба запретная. Задолго до Иоанна был издан указ: никто не имеет права отнимать у человека волю, будь то царь, князь, чернь — неважно, воля и разум человека неприкасаемы. А потомок Воскресенских указ нарушил. Неумело, слабо околдовал холопов, их тронь — и морок крошится, да только все равно преступление. Вадим услышал, как хлопнула внизу дверь, как позвал его Олег. Тихонько поднявшись еще выше, Вадим забрался на подоконник. Отсюда хранитель его не увидит. Олег снова выкрикнул его имя. Зазвучали, удаляясь, его шаги. Вадим выглянул в окно, и вскоре Олег появился перед его взором. Маленький с высоты, он метался по двору, искал. Нет уж, Олег, не подружимся мы с твоими друзьями, нет в них ни уважения, ни веры в слова царевича… Подумать только — дракон! Старая байка, а они до сих пор верят! Вадим наблюдал, как Олег, отчаявшись его найти, возвращается в дворец. Загудела коробка, способная перенести человека наверх, снова хлопнула дверь. Выждав для надежности еще несколько минут, Вадим пошел по лестнице вниз. Вокруг были одинаковые двери, одинаковые площадки перед ними, и он не понимал, какому безумному архитектору пришло в голову соорудить столь серое, безрадостное строение. И дворцом не назовешь, хоть и размером велико… Он вышел на улицу и глубоко вдохнул. Воздух был другим. От него в груди сперло, из горла посыпался короткий сухой кашель. Опять пронзил страх: куда же он пойдет? Босой, не узнающий столицы ни в единой детали? И тут же на себя разозлился. Люди говорят на том же языке, что и сотни лет назад, а значит, он сообразит, что делать. Нужно уйти подальше от дворца хранителя, найти… Вадим сам не знал, что искать. Что ему поможет. Он мог бы попроситься на прием к царю и представиться, все-таки он — законный наследник, сын первородного правителя, но он понятия не имел, где теперь царский дворец. Он бы подошел к дружинникам и велел сопроводить его ко двору, но после того, как увидел пустые, околдованные глаза, сомневался, что ему помогут. Нет, с нынешним царем ему пока что беседовать не о чем; нужно сперва понять, чем живет и дышит Зерцалье… Вадим пошел наугад по широкой улице вдоль дороги. Он жался к стенам зданий: по дороге пролетали разноцветные жестяные повозки и казалось, что стоит одной вильнуть — и Вадим полетит ей под колеса на верную погибель. Его обходили, обгоняли люди самые разные: молодые и старые, мужчины и женщины, в темных костюмах, похожих на военную форму своей строгостью, и легких платьях. Вадиму и самому стало жарко в том одеянии, которое отдал ему хранитель, а ноги болели от того, как долго шел он по жесткой дороге в одних носках. Должно быть, лето… Украдкой он разглядывал людей. Подстроившись под них, ускорил шаг. Вместе с потоком толпы он вышел на площадь, и тогда смутно узнал в величественном фонтане тот, который стоял здесь в его время. Вадим приблизился к нему, подставил ладонь под струи холодной воды. На дне фонтана зеленела ряска. А в его годы фонтан каждый день холопы начищали… Он огляделся. Кроме фонтана, он не узнал ничего. Высились вокруг площади дворцы из сияющего стекла, вели ступени к широким дверям, чернь беспрестанно сновала туда и обратно. От того, как стеклянные дворцы сияли в лучах солнца, у Вадима заболела голова. Он зачерпнул из фонтана немного воды и умылся. Жарко. Солнце начинает припекать. И голодно… Он еще посмотрел, как люди заходят в дворец с самыми большими дверьми. Двери, выходит, открывались сами. И тут новая, незнакомая волшба… Под самой крышей дворца, плоской, нависли огромные буквы. “Озерный край”. А под ними — буквы поменьше: “Торговый центр”. Выходит, ярмарка, обрадовался Вадим. Там и попробовать можно явства со всех уголков Зерцалья… Живот заурчал. Вадим, опять сверившись с тем, как ходят и ведут себя люди, уверенно направился к ярмарке. Поднялся по ступеням, и двери разъехались в стороны, пуская его внутрь. Дохнуло холодом, и он остановился, наслаждаясь прохладой после жаркого утра, но не успел расслабиться, как его толкнули в плечо, обгоняя. Он почти рявкнул, потянувшись к наглому холопу, но тот, поправив наплечную сумку, уже ушел далеко вперед. — Собака, — выругался Вадим себе под нос и побрел вперед, оценивая убранство ярмарки. Все здесь было не так. Вместо сотни прилавков и зазывающих купцов — стеклянные ограждения, пестрые вешалки с одеждой, лестницы, которые двигались сами по себе. Голова закружилась. Растерявшись, Вадим сделал пару шагов налево, направо… Со всех сторон болтали, спорили люди, стайка детей шумно смеялась и переговаривалась возле круглого дивана между стеклянных стен. А еще он учуял едва заметный запах пищи, но не смог разобрать, что же это, лишь рот наполнился слюной. Завертев головой, Вадим двинулся к лестнице — кажется, пахло сверху. Он неуверенно взошел на первую ступеньку и вцепился в поручни. Лестница плавно несла его наверх. Пробрал ледяной пот по загривку. Стайка детей становилась все дальше, высота нарастала, и лестница вдруг кончилась, выплюнула Вадима, и он, споткнувшись, едва не упал. Торопливо отошел от нее. Но приехал, он, похоже, куда надо… Перед ним стояли крошечные разноцветные столики, за которым едва смогут отобедать два человека, хоть возле каждого стола и примостились по четыре стула. А вокруг столов — прилавки: красные, зеленые, желтые… Вадим вгляделся в витрины. Часть слов ему показалась набором букв: сашими, бургер, картошка — но почему-то фри. Ерунда какая-то. Сэндвич, хотя под ним нарисован бутерброд. Морс… Морс — это хорошо. Решив ориентироваться по картинкам, он подошел к прилавку, над которым были нарисованы бутерброды. Торговец скользнул по нему взглядом и, улыбнувшись, спросил: — Что желаете? Юнец, готовый услужить, Вадиму понравился. Вадим деловито потребовал: — Бутерброд с мясом, да положи побольше, а к нему морс. — Сэндвич с ветчиной? — спросил юнец. Вадим, пожав плечами, кивнул. Юнец пощелкал чем-то под прилавком и объявил: — Триста пятьдесят златей, карта или наличные? Злати, смекнул Вадим, все еще в ходу, вот только у него ни одного нет с собой… Вторая часть фразы прозвучала, как тарабарщина. — Сперва дай отведать, — небрежно сказал Вадим, — а потом решу, стоит ли платить. Улыбка юнца померкла. Вздохнув, он ответил: — Мужчина, триста пятьдесят. Картой? Вадим бы поспорил с ним, а если понадобилось — схватил бы за ворот рубашки и выволок из-за прилавка. Но вокруг было слишком много людей, и если он понял этот мир правильно — никто не узнавал царевича, не помнил его и даже не поверил бы, представься им Вадим. Он хмуро глянул на юнца и молча развернулся. Заметил на столах несколько подносов с бумажками и салфетками, но решил, что не настолько голоден, чтобы копаться в объедках. Решение сбежать из-под надзора хранителя и его друзей уже не казалось таким уж хорошим; сперва нужно научиться жить в этом веке… Или хотя бы найти обувь, на пятках ткань носков протерлась уже до дыр. Уходя от прилавков с едой, за которую было нечем платить, Вадим обогнул самодвижущуюся лестницу. Проходя вдоль стеклянных стен, он заглядывал в дверные проемы. Одежда. Много одежды. Заметят ли, если он что-то возьмет?.. Он ни разу в жизни не воровал, но сейчас — исключительные обстоятельства. К тому же вещей на вешалках столько, что и целому царству не сносить за целую жизнь. Зачем же столько шить?.. Он наугад зашел в одну из стеклянных комнат. Вешалки и полки стояли прямо посреди проходов. С постамента на него взирала статуя, наряженная в платье и куртку. И пусть лицо статуе не нарисовали, вся ее поза выражала высокомерие. Вадим фыркнул. Нравится же новым людям чувствовать себя униженными… Он перебирал, трогал рубашки, штаны, короткие блестящие штучки. Должно быть, много работы у портных сейчас — подгонять все эти тряпки… Наконец увидел то, что искал: полки с обувью. Одни туфли походили на те, которые носил Олег. Черные, с закругленным носом, из мягкой ткани сверху, с упругой подошвой. Вадим взял их в руки, повертел. Размер маловат. Надо найти самый большой… — Вам помочь? — раздался девичий голос. Вадим, вздрогнув, обернулся. За ним стояла совсем юная девица, вся в черном, и выжидающе смотрела. На груди ее, как брошь, была маленькая табличка. Ирина, консультант… — Туфли бы мне побольше, Ирина, — сказал Вадим и показал ей черевички, которые держал в руках. — Какой размер? — спросила она, ничуть не удивившись. — Большой, — уклончиво ответил Вадим. Кивнув, девица подошла ближе, присела на корточки и выудила с нижней полки коробку. Выпрямившись, она заговорила: — Присаживайтесь, примеряйте, это сорок четвертый, есть еще сорок пятый на складе… — Вдруг она опустила взгляд на его ноги и удивилась: — А где ваша обувь? И вы в таких носках… — Она прижала коробку к себе. Вадим уныло посмотрел вниз. Да, носки раньше белые, стали почти черными, еще и на большом пальце появилась дырка… Он почувствовал, как напряглась девица. Надо было хватать сразу обувку, как увидел, и бежать, а теперь уже поздно… Он молча развернулся и вышел. Ни с едой, ни с одеждой у него не складывалось. Спиной он ощущал взгляд девицы, а по сторонам заметил двух мужчин, один из которых что-то говорил в черную коробку и смотрел прямо на Вадима. Тоже, наверное, дружинники, обреченно подумал Вадим. Если бы только он учился волшбе, как Аннушка, если бы только был одарен, как она, то давно бы справился со всеми напастями, а он… Он толком и не умеет ничего. Зато понимает, что с ярмарки нужно бежать, пока не наследил еще больше. Он вновь отправился к фонтану на площади. Присел на край чаши, тоскливо глядя на ярмарку, которая так изменилась, что от нее осталось одно лишь название. Что же ему делать? Вернуться в лес, отшельничать, собирать грибы да ягоды? В лес ой как не хочется, в лесу было плохо лягушкой, а человеком будет еще хуже… Вадим раздраженно стукнул кулаком по чаше фонтана. Сам виноват. Жил, будто ничего плохого случиться не может. Так ведь и было: все цари и их отпрыски жили во дворце до самой старости, ни в чем не нуждаясь. На престол он бы не взошел — к этому готовили Аннушку. Он продолжил бы влачить свой век, беспечный, беззаботный. Поверил, что ему не нужна волшба. Придворная ведунья, пока еще не ушла в лес, говорила ему: не губи себя, царевич, от волшбы никому еще счастья не было… Она учила его лечить раны, защищать себя. А потом поглотила так много диковин, что сама почти стала диковиной. Ушла в Заморочный лес, в землянку… Анну вот учить не надо было. С самого детства она одной силой воли могла схватить яблоко со стола, не притрагиваясь к нему, наводила на чернь ужас, разжигая между ладоней огонь, помогала строить — сжимала кулаки, и деревянные балки вставали на место. Потом мучилась головной болью неделями, но продолжала колдовать, волшба была ее страстью… И что же остается Вадиму — неприкаянному, ничего не умеющему? Неужто возвращаться к хранителю и его друзьям? К глупому художнику, не знающему, что если ты не пишешь картины для царей, то ты — всего лишь малеватель; к совсем юной княжне, у которой на лице написано — этой жизни она боится; к чужеземке, которой нельзя доверять. К хранителю Олегу… Да, Олег был к нему добр. Единственный не смотрел косо и с насмешкой. Даже пытался обуздать острые языки своих друзей. Уязвленное самолюбие жгло огнем, но еще меньше Вадим хотел возвращаться в лес. А выжить в городе в одиночку он и не надеялся. Тяжко вздохнув, он поднялся и побрел обратно, смутно припоминая дорогу. Заблудившись, вернулся к площади и попробовал еще раз, и еще, и наконец показался перед ним знакомый дворец с чахлым палисадником перед дверями. Нужную Вадим нашел не сразу. А когда признал, что именно в эту уже сегодня входил, и потянул за ручку, то дверь не открылась. Он поднажал, дернул на себя изо всех сил, но дверь и не шелохнулась. У Вадима опустились руки. Он даже вернуться не может! Не может, униженно виляя хвостом, попроситься обратно к злым людям! Он без сил опустился на ступеньку и сгорбился. Они заперли от него все двери, не дав даже малейшего шанса передумать. Силы окончательно покинули Вадима. Хотелось воды, живот урчал от голода. Он закрыл глаза. Потерял счет времени, размышляя, как ему дойти до леса и спрятаться в нем, а еще — кто сможет ему помочь, кроме старой ведуньи, уже, наверное, превратившейся в дерево; и ушам не поверил, когда над ним раздался голос Олега: — Вадим! Вот ты где! Я тебя весь день ищу… Вадим поднял голову. Олег, стоя перед ним, улыбался с облегчением. Он протянул Вадиму руку, помогая подняться, и Вадим схватил его ладонь. — Зачем ты сбежал? — укорил Олег, держа его руку, словно Вадим снова мог исчезнуть. — Мы все волновались. Не обращай внимания на Серого, у него просто язык как помело, а на деле он хороший, добрый… Вадим почти его и не слушал. Только смотрел в глаза, веря, что Олег и вправду обрадовался, что нашел его. Значит, он им все-таки нужен, пусть и дерзят. Вадим сжал пальцы Олега и сказал: — Проголодался я, хранитель. И обувка мне нужна. Плохие у вас ярмарки. Олег широко улыбнулся: — Все сделаем. Пойдем домой. Он прижал к двери странной формы ключ, и та отворилась. Над металлической коробкой Вадим прочитал ее название: лифт — и постарался запомнить. Лифт. Глупое слово. Лифт… На этот раз подъем ему даже понравился, а вернее, его стоптанным ногам. Касаясь спины Вадима между лопаток ладонью, Олег подтолкнул его в уже знакомое жилище. Опять высыпали его друзья в прихожую, и смотрели почти так же, как в первый раз. — Вернулся все-таки, — фыркнул малеватель. — Решил вам помочь, — снисходительно ответил Вадим. — Неразумные отроки. Сами погибнете и людей погубите. Малеватель закатил глаза: — Премного благодарны! Княжна коснулась его запястья, жестом веля замолчать, и сказала: — Мы беспокоились за вас, царевич. Не делайте так больше. И спасибо, что спасли от светлячков, — добавила она с улыбкой. Вадим уловил лукавство в ее взгляде и ответил: — Лестью меня не возьмешь, княжна. — Какие мы чуткие, — опять влез малеватель и демонстративно ушел в сторону кухни. — Извините его, — вздохнула княжна. — Чувствуйте себя, как дома, царевич, Олег вас устроит. — Я тоже могу помочь, — томно сказала чужеземка. Вадим с оторопью уставился на нее. Чужеземка смерила его похотливым взглядом. — Иди в ванную, — пробурчал Олег. — Джесс, не бросайся на людей. Он подтолкнул Вадима в купальню, и в спину донесся веселый голос чужеземки: — Ты вынуждаешь меня, Волк! Еще одну одинокую ночь без тебя я не вынесу… — Сумасшедший дом, — пробормотал Вадим. Олег закрылся с ним в купальне. Прислонился к белой тумбе и виновато сказал: — Да, у нас не соскучишься… Он указал на флакончики с душистым мылом, пообещал принести полотенца и одежду — пока что свою, ношеную, но чистую, и велел выбросить носки сразу в мусорное ведро. В просторной девичьей ванной комнате Вадим вдруг успокоился. Раз люди по-прежнему моются, а девицы выбирают самое сладкое мыло, то не так уж далеко они ушли от времени Вадима. Справится. Научится. Олег, уже взявшись за ручку двери, вдруг обернулся и спросил: — Ты испугался города? Он ведь сильно изменился. Вадим хотел привычно мотнуть головой — ничего он не боится, но Олег смотрел на него даже не с сочувствием, а с искренним любопытством. И Вадим кивнул. — Да, — сказал он. — Все странно. И непонятно. — Я объясню тебе, как у нас теперь все устроено, — пообещал Олег. — Когда приведешь себя в порядок и поешь. — С твоими друзьями я за один стол не сяду, — набычился Вадим, вспомнив неприязнь малевателя. Боялся не сдержаться и окунуть его мордой в тарелку. — Хорошо, — согласился Олег, — это мы обсудим позже. Все, душ в твоем распоряжении, одежду сейчас принесу… Он скрылся за дверью. Вадим сначала настроил воду — и температуру, и упругость бьющих из лейки сверху струй. Чудное устройство, но вполне понятное. Он даже раздеться не успел, когда Олег принес и оставил полотенца. А потом Вадим с наслаждением забрался под воду. Стертые ноги щипало, и он, дотронувшись до стопы, попытался затянуть раненую кожу. Пальцы мигом заледенели, пусть и била горячая вода. Как ведунья говорила? Берешь всю радость, всю боль и направляешь в кисти рук… Он никогда не чувствовал волшбу, текущую по венам, как часть себя. Не то что Анна. Но все же кое-что умел. Представил, как сила каплями воды срывается с кончиков пальцев и падает на кровавые мозоли, как затягивается, обновляется кожа… Щипать перестало. Вадим посмотрел на свои ноги. Не идеально, но лучше, чем было. И после перенюхал и перепробовал все душистые мыла из баночек, теснившихся на полках в углу. Олег сдержал обещание: садиться обедать рядом с малевателем не заставил. Он проводил Вадима в покои и, повернувшись спиной, перекладывая одежду с полки на полку, сказал: — Ты займешь эту комнату. Сегодня съездим за одеждой, как раз покажу тебе, как у нас все устроено… А обед сейчас принесу, — закончил он, обернувшись к Вадиму. Вадим сел на аккуратно накрытую пледом постель. Комнатка была небольшой. Всего одно окошко, громоздкий шкаф, кровать — вот и все, разве что возле окна в кадке стояло небольшое деревце. — Это твоя комната, — догадался Вадим. — Ну… строго говоря, это квартира Леры. Княжны. Ей подарили эту квартиру родители еще лет пять назад, а переехали мы сюда после того, как их посадили в тюрьму. — Олег присел на край постели напротив Вадима и провел ладонью по пледу. — Так что это что-то вроде штаба. Мы заговорщики, но хорошие, правда, — он поднял взгляд на Вадима и улыбнулся. — Не нужно было так все на тебя вываливать. Сегодня отдохни, а завтра мы объясним тебе и покажем все, что надо. Ты увидишь. Захочешь помочь нам. У Олега загорелись глаза. Он, несомненно, верил в то, что говорил, и считал, что бьется на стороне добра. А впрочем… чем хуже их заговор чем тот, в котором убили Иоанна и Анну, а Вадима превратили в лягушку? Он понял, что ему совершенно плевать, кто сейчас правит Зерцальем. Воскресенские или Макаровы, или еще кто… Он хочет лишь одного: снова жить, как нормальный человек. А не держать в руках обувь, которую не в состоянии получить. Все равно в прошлое ему не вернуться, мстить за отца некому, все померли, все быльем поросло. Нужно подумать о себе. Он коснулся плеча Олега и напомнил: — Время обедать, хранитель. — Сейчас все будет, — ответил Олег и поднялся. Вадим остался один в комнате. Подойдя к шкафу, он открыл его и коснулся одежды, сложенной стопками на полках. Такие же на ощупь рубашки с коротким рукавом и без воротничка, как Олег пожертвовал ему; жесткая и грубая ткань темно-синих брюк; нижнее белье, странно и непривычно обтягивающее ягодицы и паху. Пара книг в мягких, точно бумажных, обложках, на которых нарисованы в обнимку с полураздетыми женщинами мужчины с видом воинов. Вадим прикрыл шкаф, пока не вернулся Олег, чтобы тот не подумал, будто Вадим роется в его вещах. И вовремя: почти сразу открылась дверь, и Олег с двумя тарелками в руках приблизился к подоконнику, осторожно поставил на него еду и ушел за следующей порцией. От кровати до подоконника было рукой подать, и он годился в качестве стола за неимением лучшего. Олег вернулся вновь, закрыл ногой дверь. Протянул Вадиму миску с овощным салатом и вилку. Улыбнулся: — Сегодня без изысков. Пока меня не было, они роллтоном одним питались… Вадим сделал вид, что понял. Он жадно набросился на еду, на почти безвкусные овощи, которые не спасли ни соль, ни перец, ни масло; рис и крупно порубленная свинина понравились ему больше, а главное — насытили. И чай, горячий, с лимоном, поданный под конец трапезы, окончательно его умиротворил. Прихлебывая чай, Вадим поинтересовался: — Где же ваше чудное вино, хранитель? — Сначала — по магазинам, — укорил Олег. Вадим вздохнул. Пришлось снова нацепить надоевшие черные штаны Олега и новые носки, пережить поездку на жестяной повозке. Но увидев, что Олег останавливает повозку возле уже знакомой ярмарки, Вадим выпалил: — Сюда я не пойду. — Это самый крупный магазин, — попытался было уговорить Олег, но Вадим остался непреклонен: — Вези в другой, хранитель. Выдохнув, Олег сказал: — Подожди меня десять минут. Хотя бы кроссы тебе куплю самые дешевые на один раз… Он, открыв окна повозки, оставил Вадима. Вадим, тревожно оглядываясь, выискивал взглядом девицу, не отдавшую ему обувь, и юнца, не угостившего бутербродом, но знакомых лиц не было. Олег вернулся, запыхавшись, словно бежал, а не шел быстрым шагом, и сунул Вадиму коробку. — Примерь, — велел он, — если не подойдет, я сбегаю обменять. Вадим достал белоснежные, сотканные из плотного сукна ботинки. С сомнением повертел в руках и кое-как натянул, завязал потуже шнурки. — Пойдет, — решил он. — Вези дальше, Олег. — Угадал с размером, — пробормотал Олег. — Что же тебя “Край” не устроил… Вадим загадочно промолчал. На него посыпалась информация, которую он не успевал запоминать — магазины, примерочные, кассы… На другой ярмарке, поскромнее, Олег водил его вдоль вешалок, собирал сам одежду, перечислял: футболка, свитшот, джинсы, и Вадим забыл добрую половину всего, что он назвал. Униженно примерил все за занавеской в закутке размером с отхожее место за домом в деревне, и Олег вполголоса рассказывал ему про злати и карты, нет, не карты местности, а, ну, пластиковые… Вадим понял, что Олег и сам плохо представляет, как функционирует его реальность. Впрочем, это Вадим осознал почти с самого начала, когда Олег на любой вопрос об устройстве мира начинал мычать и обтекаемо уходить от ответа. Но тем не менее, Олег с легкостью расплатился, снабдив Вадима одеждой и еще одними туфлями, лучше первых, и Вадим был ему благодарен. В повозке он натянул их, справился с брюками — джин-сами, а рубашку — фут-бол-ку — оставил: футболка Олега была ему впору. И он не заметил, что за покупками прошло целых два часа. А с дорогой — и все три… Обратно они долго стояли в целой веренице повозок, Олег вздыхал. Чувствуя, как его раздражение нарастает, Вадим тихо сказал: — Запусти свою музыку, хранитель. Как в прошлый раз делал. Олег с удивлением глянул на него и потянулся в коробок над коленями Вадима. Вытащив оттуда плоскую, словно стеклянную, шкатулку, взял уже знакомую пластинку, отливающую под углом всеми цветами радуги, и вставил ее в нутро повозки. Нажал пару кнопок — и полилась музыка. Вадим внимательно слушал. Металлический звон струн, дребезжащие клавиши пианино… Голос, словно из ведра. Он покосился на Олега. Ему явно нравилось. Он одними губами повторял слова песни, беззвучно подпевая, и взгляд его смягчался. Вадим не стал ничего говорить, лишь про себя подумал: в мое время музыка была лучше. Наконец они вернулись к тому месту, которое Олег называл домом и штабом. На этот раз никто не встречал их в коридоре. Олег велел вымыть руки, а сам сперва отнес пакеты с покупками в покои Вадима. Намыливая ладони душистым мылом, Вадим посмотрел в зеркало над раковиной. Лицо обросло отливающей в рыжину щетиной, и отражение Вадиму не понравилось. Дождавшись Олега, он посторонился от раковины и сказал: — Мне цирюльник нужен, хранитель. Олег вскинул брови: — Зачем? А… — опомнился он. — Я дам тебе бритву. Вадим с сомнением взглянул на него. Острой бритвой он пользовался редко, и не царское это дело — самому ею орудовать; нет, при дворе был цирюльник, который регулярно приводил и Вадима, и Иоанна, и ближайших соратников в божеский вид… Олег же залез в шкаф возле белой металлической тумбочки с удивительным круглым оконцем, пошуршал и протянул Вадиму нелепое приспособление из явно хрупкого материала. Вадим нахмурился, и тогда, похоже, до Олега дошло. Вздохнув, он сказал: — Я тебе в первый раз покажу. Это одноразовый станок. Сядь, — мотнул он головой в сторону клозета, и Вадим нехотя сел на опущенную белую крышку. Олег же начал творить магию, сопровождая каждое свое действие пояснениями: — Смотри, это пена для бритья. Баллон под давлением, вот так потряс, нажал — и выдавил пены размером с мяч для настольного тенниса… ну, вот столько примерно. Держи, мажь лицо, — он протянул ладонь Вадиму. Вадим с сомнением смазал пену с его руки. Принюхался. Удивительно, но пока что все, что он находил в ванных комнатах, пахло куда лучше, чем в его время. Он опасливо дотронулся до пены кончиком пальца, мазнул себе по щеке, прислушиваясь к ощущениям. — Не бойся, — велел Олег. — Давай я, ладно… Он, легко перехватив мячик пены у Вадима, распределил ее между ладонями и сразу же прижал их к щекам Вадима. Вадим поднял лицо. Олег не смотрел ему в глаза, он деловито распределял пену по щекам, подбородку, над губой, а потом так же спокойно и отстраненно смыл остатки с рук. Зато Вадим никак не мог понять, кожа горит от пены или же от того, как его касался Олег. В конце концов, его уже два века никто не трогал, кроме прохладной болотной водицы, немудрено и воспылать даже от самого легкого прикосновения… Олег обернулся к нему с бритвой, держа ее на изготовку. Он все говорил: держи вот так, проводи осторожно, можно порезаться… Вадим смотрел на его ресницы и скулы, пока взгляд Олега был прикован к щекам. Он, взяв Вадима за подбородок, проводил бритвой, и она не так скребла кожу, как бритва цирюльника, а может, дело было в другом — в том, что осторожность и внимательность Олега Вадиму нравились куда больше, чем пухлого мужичка в почтенном возрасте, который брил еще первую растительность на лице царя Иоанна. Вадим сидел, не дыша. Олег, отводя то и дело бритву, стряхивал с нее пену и короткие волоски в раковину. Вадиму казалось, что с него снимают кожу — такими голыми и холодными становились щеки, челюсть, подбородок… — Прикуси губу, — скомандовал Олег и прошелся бритвой по носогубному треугольнику. Потом отпустил подбородок, отошел на шаг и улыбнулся: — Вот. Все. — Спасибо, Олег, — тихо сказал Вадим, все еще удивленный, как его зацепили простые прикосновения. Как забилось сердце и побежали мурашки по спине. Олег его оставил. Вадим умылся, промокнул горящую кожу лосьоном, который показал ему Олег, и снова посмотрел на себя. Да, так-то лучше… Хоть прямо сейчас на свидание. И он был бы очень не прочь, явись на свидание с ним Олег… Вадим, еще раз напоследок оценив себя взглядом и поставив себе высший балл, отправился искать Олега. В покоях его не было, и Вадим побрел на кухню, но обнаружил там только чужеземку, уплетавшую что-то из яркой картонной коробки. — О! — воскликнула она с набитым ртом, торопливо проглотила и выпалила: — А ты красавчик. Не хочешь познакомиться поближе? — поиграла она бровями. — Уверена, найду, чем тебя удивить… — Держись от меня подальше, чужеземка, — проворчал Вадим. Она хохотнула и порывисто поднялась, отодвинула коробку в сторону. Вадим попятился, уверенный, что сейчас она перепрыгнет через стол и бросится на него с ножом — все чужаки только и мечтают, как бы убить царя и его отпрысков, всегда так было! Но она обошла стол, вытирая рот ладонью, и грациозно, как кошка, приблизилась к Вадиму. Приподнялась на цыпочки, но так и не смогла заглянуть в глаза на равных. — Высокий, — одобрительно сказала она и коснулась кончиками пальцев груди Вадима. Томно спросила: — А ты правда принц? — Не трогай меня, — напрягся Вадим. Опасности он не чувствовал. Но цвет лица чужеземки, темные веснушки, глаза, как самый черный кофе, — все было ему внове. Вызывало настороженность. — Джесс, фу! — рявкнул за спиной малеватель. Чужеземка засмеялась и вернулась за стол. Вместе с малевателем шел Олег. Он спросил Вадима: — Присоединишься к нам поужинать? Вадим покосился на малевателя. Тот, рыжий, длинноволосый, ехидно ему улыбнулся. — Воздержусь, — буркнул Вадим. Какое еще свидание, выругался он сам на себя. Тут полна коробочка юродивых. Что сумасшедшая кудрявая, зачем-то заигрывающая с ним с первых же слов, что малеватель, мнящий себя пупом земли… Княжна, свернувшаяся с ногами в кресле и читающая книгу — ее Вадим заметил в зале по пути в свои покои, — выглядела разумной, но Вадим уже и не надеялся, что юная девушка сохранит здравомыслие в такой компании. И Олег ведь зачем-то с ними связался… Вадим закрылся в покоях и лег, подбив подушку под спину. А ему ведь даже заняться нечем… В дверь постучали. — Войдите, — неохотно сказал он. В проеме показалась княжна. — Царевич, — позвала она все с той же безукоризненной вежливостью, что и ранее. — Я подумала, вам будет интересно узнать, чем мы живем. Это газеты за последние пару месяцев. Новости светской жизни, криминальные хроники, восхваление царя… Я оставлю, — сказала она и положила газеты на тумбочку рядом с постелью. Вадим молча следил за ней взглядом. А стоило ей приблизиться, он резко спросил: — Что княжна забыла в компании заговорщиков? Княжна вспыхнула. Помедлив, она ответила: — Мы не заговорщики. Мы всего лишь хотим вернуть привычный порядок вещей. — Зерцалье, живущее обособленно и не пускающее соседей, — и есть привычный порядок вещей, — прищурился Вадим. И тогда княжна потеряла напускное спокойствие, стала раздражаться: — Вовсе нет. Мир изменился. Под гнетом царя жить невозможно! Он не слышит никаких мнений, кроме своего собственного, и когда папа… — Она резко замолкла. — Неважно, — выдохнула она. Вадим спустил ноги с постели и поймал ее за руку, не позволяя уйти. — Говори, княжна, — велел он. Она вырвала пальцы из его ладони и прижала руки к груди, словно боясь, что он схватит опять. — Не за слова ведь твоих родителей убить хотели. Княжна тяжело посмотрела на него, но ее почти детский взгляд Вадима ничуть не впечатлил. Он выжидающе поднял брови, и молчание его давило на девушку сильнее любых слов. Она, вздохнув, сказала: — Они отказались отдавать диковины, хранившиеся в нашей семье испокон веков. А когда дружинники пришли забрать их силой, отец защищался волшбой. Он никого не ранил, — словно оправдываясь, сказала она. — Но их все равно арестовали. Если бы не газеты, интернет, пикеты… их бы приговорили к смерти. А так — всего лишь тридцать лет заключения, — горько сказала она. — Лишь за то, что они выступили против репрессивных указов. — Он — царь и имел право забрать диковины, — напомнил Вадим. — Он — князь, чьи предки убили последнего первородного царя, — в тон ему ответила княжна. — Подумайте об этом и решите, с нами вы или нет. Доброй ночи, — совсем холодно закончила она. Вадим усмехнулся. — Валерия, — негромко произнес он ей в спину, — хватит лебезить передо мной. Честной ты мне нравишься больше. Она все же вспыхнула — юная, совсем еще юная девчонка, которой сделал сомнительный комплимент взрослый мужчина, — и поторопилась уйти. Вадим усмехнулся. Принял ее слова к сведению. Значит, молодой царь возвращает старые порядки. Закрывается от соседей и запрещает волшбу даже князьям. Хочет единолично владеть всеми диковинами. Ничего странного в этом нет. Будь все Воскресенские так же консервативны — Вадиму не пришлось бы знакомиться с новым миром, он остался бы прежним за исключением малых деталей. Но все же этот царь не гнушается лишать людей воли. А Вадим всегда знал, что это — страшное преступление. Хороший царь — тот, за которым его народ следует добровольно. А раз нужно принуждать… значит, что-то здесь не так. Вадим потянулся за газетами. Пролистал несколько без интереса — газеты рассказывали о незнакомых артистах, а в следующей на первой же странице зацепился взглядом за портрет темноволосого бледного юноши. За его спиной угадывался тронный зал — да, изменившийся в деталях, но в остальном — все тот же. Это, значит, царь… Подпись к портрету соответствовала: “Великий царь Адам за работой”. Ну-ну. Знаем мы эту работу… Вадим стал читать текст. Великий царь отвечал на вопросы, и ответы его вовсе не так уж пугали, как заявляли Олег со товарищи; вернуть натуральное хозяйство, возродить деревни — что же тут плохого? Издревле Зерцалье жило крестьянским трудом, им и славилось. Осторожно, через щелочку торговало с соседями овощами и фруктами, золотишком и душистыми травами, и никто не жаловался. “Эти чужеземцы так радеют за экологию, а сами отравляют наше царство своими машинами и выхлопными газами! Нет, мы пойдем своим путем, без их тлетворного влияния, не позволим засорить нашу Родину чуждыми ценностями…” Вадим хохотнул. Слишком уж в лоб. Тоньше надо, тоньше… Смутил его только последний вопрос о защите государственности, ведь чужеземцы так и рвутся попасть к нам! “Нас защитит дракон, — отвечал царь. — Как только все будет готово, он раскинет крылья над Зерцальем, и ни одна пуля, ни одна ракета не пройдут…” Выходит, в дракона верит и сам царь. Дурной… И чересчур юный, совсем как компания заговорщиков. Они говорили, что он убил своих родителей два года назад; верить ли?.. В голове не укладывается, чтобы отрок хладнокровно погубил отца и мать. Вадим вновь вгляделся в его портрет. Ничего отталкивающего в его внешности не было: чистая кожа, спокойный взгляд, правильные черты лица, но все же… Глаза Вадиму не понравились. Черные. Словно совсем нет радужки, один зрачок. Нет, это, должно быть, просто плохая краска… Он отложил газету и взял другую. Он читал про то, как дружно и бодро строится стена на южной границе, когда пришел Олег. На этот раз — с подносом. — Скучаешь? — спросил он. — Сейчас мне стало веселее, — оживился Вадим, взглянув на него. Олег осторожно поставил поднос поверх стопки газет. Взяв с него бутылку вина, он ловко всадил в пробку штопор и потянул на себя. — Подумал, что у тебя сегодня было много приключений, и тебе не помешает расслабиться, — сказал он. Вадим взял с подноса бокалы и подставил их под горлышко бутылки. Помимо вина на подносе стояла тарелка с рагу, от которого поднимался вверх пар, и блюдечко с нарезанным сыром. Звякнув своим бокалом о бокал Олега, Вадим сделал глоток вина и даже зажмурился от наслаждения. Да, такого прекрасного вина не было в его время, здесь новый мир выигрывает у старого… Он глотнул еще, и вино согрело желудок, побежало по венам. А может, это все просто померещилось. Вадим посмотрел на Олега. Тот, едва пригубив, чуть улыбался. — Поешь, — мягко сказал он. — Но пообещай, что завтракать будешь с нами вместе. Тебе понравятся ребята, как только ты узнаешь их получше. Они честные, верные… веселые. Они классные, правда. — Позавтракаю, — кивнул Вадим, — но при одном условии. — Слушаю, — с готовностью ответил Олег. — Проведи этот вечер со мной, — попросил Вадим. Олег усмехнулся, отведя взгляд, и произнес: — Ты продешевил. Мог бы попросить что-то более существенное. Договорились. Двигайся, — велел он Вадиму. Аккуратно держа бокал, Вадим сдвинулся на край постели. Олег устроился рядом с ним, вытянув ноги. Попросил: — Расскажи ты теперь о себе. О своем времени. Вадим, допив вино, попросил налить еще. Закинув ломтик сыра в рот, он прожевал и стал говорить — о спокойных и сытых годах за пять лет до переворота, о том, как они праздновали первый день лета, а на второй случилось горе, трагедия. Он ничего не сказал о своей матери, хотя Олег пытался исподволь задать вопросы, и умолчал о волшбе, лишь скупо бросив, что их с Аннушкой учила великая ведунья. Вадим понимал природу его дружелюбия: Олег хотел вызнать по заданию своих сообщников, кем был Вадим и что умел. Прикидываясь деревенским дурачком, Вадим говорил: — Пьяное же вино у тебя, хранитель… Вот у нас было другое, хоть бочку выпей — ничего не будет… — А еще братья и сестры у тебя были? — невпопад спрашивал Олег. — Почему в летописях и документах осталась одна Анна, интересно… — Одни мы у отца, царевна-мать умерла, когда Аннушке двадцать исполнилось… Налей мне еще, Олег, никак не напьюсь. Бутылка пустела. Вадим выболтал с легким сердцем про ведунью, которая выпивала силу диковин и становилась неуклюжей, деревянной. Про Аннушку — ее прекрасную жестокость и расчетливость, от чего Олег погрустнел. И зачем Воскресенским было выдумывать басню про добрую царевну, превращенную в лягушку? А впрочем, за тем же, зачем и всегда, отстраненно ответил Вадим сам себе. Чтобы черни было, во что верить, и на что надеяться. И если бы Воскресенских однажды сместили с престола, они бы нашли красивую женщину и представили Анной, избавленной от проклятия, и вертели бы ею из-за кулис, как марионеткой… Ему вдруг стало жалко и Аннушку, и себя. Они даже не правили царством. Они не успели сменить отца, а с ними жестоко расправились, ее лишили жизни буквально, его — фигурально. И все, что ему осталось, — это цепляться за доброго хранителя, ни разу в глаза не видевшего, должно быть, сокровищницу с диковинами, знавшего о ней лишь по рассказам отца. А без Олега — Вадим сгинет, он и дня не смог прожить самостоятельно, приполз на порог просить пустить обратно. Вино перестало его веселить, играть в венах огнем; язык завязался в морской узел на полуслове — надоело сочинять сказки о самом жарком лете, когда горели деревни, и Аннушка лично ездила вместе с дружинниками, чтобы помочь им тушить огонь. Олег встрепенулся: — Что-то не так? Вадим молча потянулся за бутылкой, встряхнул ее, роняя последние капли вина в бокал, и пробормотал: — Все это казалось вечным и незыблемым. И испарилось в один день. И тогда Олег завозился, явно ощутив себя неуютно. Он тихо сказал: — Прости. Мы не подумали, что Анна… что ты будешь чувствовать, если тебя расколдовать. Вадим поставил бутылку и бокал на пол. Он сел, подбирая под себя ноги, и повернулся к Олегу всем телом. За окном уже стемнело. В полумраке комнаты Вадим плохо различал лицо Олега. Поморгал, представил, как растет в нем свет, и стал видеть лучше — простенький фокус, которому ведунья научила его в самые первые их встречи, пока Вадиму и десяти не было; но Олег вздрогнул, прошептал: — У тебя глаза светятся. Я лучше свет включу… Вадим закрыл глаза. Зарево в нем погасло. Все-таки что-то он еще умеет! Под смеженными веками стало ярко — Олег заставил гореть люстру под потолком. Привыкая к свету, Вадим прикрыл глаза рукой. Олег, стоя возле двери, сказал: — Я только сейчас понял, что ты — единственный, кто по-настоящему владеет волшбой. Не диковинами играется, как князья… а наделен даром. Ты один такой во всем мире. Вадим, привыкнув к свету, обернулся. Да, он — источник волшбы, а не проводник, как князья, как ведуньи… Сколько диковин ни поглоти — а сам творить не сможешь, только переливать из одного предмета — в другой, переливать во внешний мир и на других людей, но рано или поздно диковины, которые начали создавать цари с начала времен, кончатся, и волшба вместе с ними… Да, вздохнул Вадим про себя, он — последний, кто может творить из пустоты. Слова Олега и польстили ему, и испугали, словно на плечи легла ответственность, с которой ему не справиться. Да, вот поэтому они, как могут, пытаются перетянуть его на свою сторону. Олег — задушевными беседами и помощью, княгиня — резкой правдой пополам с вежливостью, малеватель — поддевает, словно берет на слабо; они в нем нуждаются, что бы ни говорили, он — их шанс. Может, не единственный. Но очень им нужный. — Иди отдыхать, Олег, — сказал Вадим. — Я отнесу посуду сам. — Не по статусу ведь вам, царевич, — улыбнулся Олег. — Придется привыкать, — с напускной тоской вздохнул Вадим. — Тогда увидимся завтра на брифинге. Не забудь — завтракаем вместе, — напомнил Олег. — Ага, — кивнул Вадим, пропустив мимо ушей очередную тарабарщину. Олег, взявшись за ручку двери, задержался на пороге, глядя на Вадима, словно еще что-то хотел сказать. Вадим посмотрел на него с немым вопросом, но Олег мотнул головой, будто сбрасывая морок, и, пожелав спокойной ночи, ушел. Вадим взял тарелку с рагу в руки и подошел к окну. Ел, глядя на огни, дивясь их яркости и цветам. Он так и не решил, что сказать заговорщикам, и стоит ли им что-то обещать. Попроси его Олег о помощи, лично он, — тогда бы Вадим согласился. А все остальные… Они теплых чувств не вызывали. Что от них ждать, Вадим не знал. Он и Олега-то толком не познал, напомнил себе Вадим. Но все же в нем росла уверенность, что Олег его не бросит и не подведет. Олег уже взял ответственность за Вадима на себя, и неважно, нужно ли Вадиму его плечо рядом, он все равно не отойдет ни на шаг. Такими были настоящие, истинные хранители: склонные к жертвенности, абсолютно пустые — ни почувствовать, ни сотворить волшбу неспособные, даже диковины в их руках будто меркли. У хранителя из ценного — лишь сердце: верное, преданное, честное, которое он кладет на алтарь своего долга перед людьми — всеми силами защищать хранилище диковин от вторжения. Кто из близких остался у Олега? Он упоминал одного отца. Должно быть, совсем никого, стал сиротой. Цепляется ли он за своих друзей, как за семью? Конечно. А Вадим? Зачем ему Вадим? Он вспомнил, как Олег утешил его, когда накрыл ужас после кошмарного сна. Олег вряд ли задумывался, должен ли чем-то помочь царевичу. Просто делал то, что считал правильным. А сон тот… странный, с чужим и одновременно знакомым голосом, который звал обратно в лес, — стоит ли о нем размышлять? Не отравленный ли разум сыграл с ним злую шутку? Остался ли в теле осколок проклятия, которое снова возьмет свое и превратит его в ничто, в скользкую перепончатую тварь? Вадиму стало не по себе. Он посмотрел на постель, не зная, стоит ли рисковать и ложиться спать. Но и совсем без сна он прожить не сможет… Доев, Вадим поставил тарелки и бокалы на поднос, положил пустую бутылку. Тихо, чтобы никого не разбудить, побрел по темному коридору на кухню. На этот раз легко получилось осветить себе путь: моргнул пару раз — и готово. Стены и пол стали светлее, не как днем, но все равно видны. Он спокойно поставил поднос возле раковины и уже почти ушел спать, как заметил, что на диване возле обеденного стола спит Олег, прикрывшись пледом. Вадим на цыпочках вышел. Лишь сейчас дошло, что он занял комнату Олега. И его кровать. Ему не то что стало стыдно — но немного не по себе. Завтра, пообещал себе Вадим, я сделаю для него что-то хорошее. Например, соглашусь участвовать в заговоре. В конце концов, какая разница — будет царем Воскресенский или кто-то другой. Это ведь не его мир, а потому — плевать, что с ним будет.