Теория космического равнодушия II. Практика привязанностей

Безвременье выглядело по-прежнему, когда он вернулся. Альдебаран все так же сиял в созвездии Тельца, а два солнца отражались в неподвижной воде озера. Хастур ненавидел вселенную за ее постоянство и чувствовал себя оскверненным всем человеческим. Вернувшись к обломкам своего королевства, он некоторое время разглядывал знакомый пейзаж. Когда-то одного взгляда на эти места хватало, чтобы вспомнить, кто здесь хозяин. Опустив взгляд, он обнаружил на рукаве клочок подшерстка. Затем еще один на брюках, потом на жилете. Вскоре стало очевидно, что шерстью покрыта вся его маскировка, и дальнейшая борьба с ней лишена смысла. В конце концов, существовали проблемы куда серьезнее. Например то, что теперь даже шерсть книззла способна пробраться вслед за ним сквозь время и пространство. Осознав, что мысль снова привела его к людям, Хастур помрачнел еще сильнее, и старик в сером костюме исчез вместе с газетой и самим костюмом. На их месте появился Король. В складках его желтого плаща вновь мерцали черные звезды, но от прилипшей шерсти это его все равно не избавило. Тогда Хастур решил заняться восстановлением Каркосы. Он закрыл глаза и вспомнил ее такой, какой она была прежде. Башни, отражавшие лунный свет, благоговейный ужас каждого, кто оказывался там. Вспомнил, как смертные впервые поднимали взгляд к сцене и забывали, кто они. Одним движением руки он вернул на место несколько колонн, расколотые балконы соединились, по стенам побежала золотая лепнина, над ними развернулся тяжелый бархатный занавес, а под ногами появилась сцена. Получилось красиво. Почти как раньше. Хастур долго смотрел на восстановленный фрагмент театра, а потом щелчком пальцев превратил его в пыль. Все было не то. Тогда он попробовал иначе. Настала очередь хора. Хор запел и он слушал почти минуту, потом поднял руку, и музыка оборвалась посреди фразы. Он даже не смог вспомнить, чем должна была заканчиваться эта часть литургии. Снова воцарилась тишина. Ничто вокруг него не изменилось в привычном смысле. Кроме третьего тенора, к сожалению. Тот становился все хуже и хуже, будто издевался. Мысль оказалась настолько неприятной, что Хастур немедленно отбросил ее. — Это просто нелепо! Тишина затягивалась. Никто не спорил с ним, не возражал, не предлагал решения. Пришлось признать неприятную вещь — похоже, ему нужен был совет. Некоторые проблемы были слишком велики, чтобы решать их в одиночку. К счастью, существовали сущности старше звезд, старше времени и старше самого понятия истории. Других идей у него не осталось. Некоторое время Хастур еще стоял над озером, словно ожидая, что решение внезапно покажется ему чрезмерным. Подобное иногда случалось: некоторые замыслы выглядели блестящими ровно до тех пор, пока не были сформулированы вслух. Этот выдержал проверку. Космос продолжал хранить молчание, что в последнее время начинало выглядеть не столько загадочно, сколько упрямо. Никто не собирался решать его проблему за него, и потому оставалось лишь отправиться в путь. Дорога к Привратнику никогда не была дорогой в привычном смысле слова. Скорее намерением, которому подчинялась сама реальность. Каждый мог найти его, стоило лишь верно сформулировать мысль. В конце концов, если кто-то и должен был присматривать за переходами между мирами, то существо, которое относилось к своей работе с уважением. Поэтому, когда впереди возникла дверь, Хастур не удивился. Она стояла посреди пустоты — самая обычная, деревянная, с облупившейся краской и старой латунной ручкой. За ней не было стены, только космос. Дверь открылась прежде, чем он успел коснуться ручки. За ней находилась другая дверь. Потом еще одна, и еще. Они тянулись бесконечной чередой, образуя коридор. Хастур шагнул вперед. Когда одна дверь закрывалась, тут же открывалась следующая. Тысячи дверей открывались и закрывались одновременно. Одни вели в забытые миры, другие — к звездам, за одной из них он мельком увидел архив Гермионы и немедленно захлопнул створку обратно. — Нет. Следующая дверь показала океан. Еще одна — разрушенный храм. Еще одна — вершину горы под чужим небом. Коридор продолжался, уходя в невозможную даль. Время от времени ему казалось, что он слышит шаги, но всякий раз, когда он оборачивался, позади никого не было. Впрочем, это тоже было нормально. Если бы Привратник хотел быть замеченным, он давно бы появился. Поэтому Хастур просто шел дальше, пока в какой-то момент не понял, что путь закончился. Привратник ждал впереди. Он выглядел так, словно стоял здесь еще до появления первой двери, и останется после того, как закроется последняя. Присутствие его ощущалось скорее как часть мироздания. В нем не было ничего, что можно было распознать как живое. Некоторое время они стояли друг напротив друга в тишине, спешить обоим было некуда. Наконец исполинская фигура Привратника склонила голову, и Хастур расценил это как приглашение к диалогу. — Мне нужен Р'льех. Ответом ему была все та же тишина. В конце концов Привратник указал ему на нужную дверь, внутри которой послышался звук открывающегося замка. Полотно двери выглядело таким же старым и ничем не примечательным, как и все остальные. — Мне кажется, ты специально выбираешь самые нелепые способы перемещения. Привратник молчал. — Ты худший собеседник во всей галактике. Привратник вытянул руку, и дверь распахнулась шире. Из-за порога повеяло океаном, соленым ветром и штормом, а то, что виднелось за ней, выглядело древним, как сама вечность. Хастур уже шагнул к порогу, когда за спиной раздался голос Привратника: — Ты выбрал не тот путь. Хастур обернулся, вопросительно глядя на него, но тот уже вновь обратился в статую. Решив, что доверительной беседы ждать не стоит, Хастур шагнул за порог, и дверь закрылась за его спиной. Весь мир, что он мог обозреть, наполнился запахом и шумом океана. Соленый ветер ударил ему в лицо, над головой клубились тяжелые облака. Горизонт терялся в серо-зеленой дымке, а из воды поднимались циклопические башни Р'льеха. Город выглядел так, словно его строили существа никогда не слышавшие о законах геометрии и не испытывавшие в них необходимости. Исполинские здания были сложены из скользкого зеленовато-черного камня. Поверхность каждого блока покрывали ряды иероглифов настолько древних, что даже Хастур не смог бы сказать, были ли они письменностью или элементом самой породы. Углы казались неправильными, а некоторые поверхности выглядели вогнутыми и выпуклыми одновременно. Для человеческого разума Р'льех являлся источником безумия. Хастур же считал, что основной проблемой города было отсутствие художественного руководителя. Пара декоративных элементов, немного освещения, хороший занавес, и из этого места могла бы получиться превосходная сцена. К сожалению, здешний архитектор явно был безумен и совершенно пренебрег любой эстетикой. Некоторое время он шел вперед, разглядывая исполинские сооружения, и чем дальше он продвигался вглубь города, тем сильнее ощущалось присутствие хозяина Р'льеха. Оно было повсюду, настолько всеобъемлющее, что даже само понятие присутствия начинало казаться недостаточно точным. Хастур и не заметил, как оказался под поверхностью океана. Наконец впереди открылось пространство, которое можно было условно назвать площадью. Меж циклопических плит клубился туман, и как только он ступил туда, перед ним открылся огромный глаз. Хастур остановился, чтобы сохранить видимость зрительного контакта. Глаз смотрел на него не моргая, а затем раздался голос, шедший отовсюду сразу: — Смердишь человечиной. Хастур тяжело вздохнул, приняв, что простого разговора не выйдет, и придется соблюдать протокол. — Приветствую тебя, Ктулху Дарующий, Владыка миров, Великий Древний, Спящий в Р'льехе, Владыка Затонувшего Города и прочее и прочее. — Приветствую, Хастур, Король в Желтом, Владыка Каркосы, Хранитель Озера Хали и... Ктулху принюхался. Вода вокруг них пошла пузырями. — Носитель запаха представителя семейства кошачьих. Хастур подумал, что, быть может, Хранитель предупреждал его не просто так, и дверь действительно была не той. Осьминожий бог тем временем продолжил: — Занятно… Раньше от тебя пахло звездами. Зачем ты пришел ко мне? — Я пришел просить совета. Огромный глаз моргнул, по воде между ними прошла рябь. Боги не просили совета у богов. Хастур прошелся взглядом по черной воде Р'льеха и неожиданно понял, что объяснить произошедшее вслух будет значительно сложнее, чем ему представлялось. — Случилась трагедия. Проклятие моей пьесы было разрушено. Каркоса разрушена, люди отвергли мою пьесу, разуверились во мне и уничтожили театр, а затем я был низвергнут в бездну безмолвия. С тех пор я пытаюсь понять, как вернуть себе могущество. — Что за набор бессмысленных фраз, друг мой. Ты ничего не терял, и тебе нечего возвращать. Так что тебе нужно? Хастур почувствовал желание уйти. С чего он вообще взял, что найдет здесь совета или понимания? Ктулху же продолжал смотреть на него с тем терпением, которое могут позволить себе только существа вроде него самого. Хастур решил зайти со стороны аналогии. — Когда-то над этим миром летали драконы размером с горные хребты, но они исчезли. Континенты раскалывались и вновь соединялись, звезды рождались и умирали, Империи приходили и уходили, и тебе совсем не жаль прошлого? — Ты рассуждаешь как смертный. Ты застрял в нескольких мгновениях своего бытия и решил, что они важнее миллионов лет, которые были до них. Пока он говорил, исполинский глаз медленно закрылся, и сама перспектива вокруг них изменилась. Только что Хастур разговаривал с существом размером с город, а теперь Ктулху сидел на одной из плит неподалеку, опершись локтем на колено, и смотрел на него. Даже в таком виде он оставался чудовищно большим, но уже не настолько, чтобы для разговора приходилось повышать голос. — Что за упаднические настроения? У тебя не вышла одна постановка, Хастур. Такое бывает. — Это не просто одна постановка. Это мое царство, мой театр! Ктулху равнодушно пожал плечами. — А до него у тебя было другое царство и бесчисленное количество театров до того. Он неожиданно осознал, что спорить с существом, пережившим столько эпох формирования планет, довольно затруднительно. Некоторое время между ними шумел океан, а потом Ктулху принюхался. — Твоя патетика скучна, и тебе не нужна никакая помощь. Расскажи про маленького тигра, которым ты пахнешь. Хастур уставился на него. — И из всего этого тебя заинтересовал только тигр? — Разумеется. Сколько можно, о своей Каркосе ты говоришь уже несколько тысяч лет, а вот тигром от тебя пахнет впервые. — Он немного подумал — Ты его съел? — Не все существует для того, чтобы быть съеденным. — Готов поспорить. Тогда как вышло, что ты насквозь пропах им? — После разрушения театра я некоторое время наблюдал за людьми, которые это сделали... Не мог понять, как вышло, что они просто живут дальше. Один из объектов наблюдения, человеческая женщина, держала при себе это. — Тигра. — Да, но совсем крохотного. В какой-то момент он подошел ко мне, и нарушил все мои планы. А его шерсть теперь повсюду. — Это значит, он выбрал тебя. — Зачем? — Чтобы ты съел его. Он мал, а ты велик, для него честь предложить себя в качестве еды. Почему я вообще объясняю тебе такие банальности? — Я не собирался его есть. — Почему? Ты говоришь, что не понимаешь, зачем нужен маленький тигр. Тигр нужен для еды. Что здесь сложного для понимания? — Мне показалось, что Гермиона не планирует его убивать, значит и я не должен. На этот раз Ктулху задумался надолго. — И этому есть объяснение. Если тигр совсем маленький, стоит подождать, прежде чем съесть его. — В ее культуре не принято есть такое. Им больше нравится печенье, почему-то… — Не представляю, что такое печенье, но я понял. Ты привязался к тигру. — Ничего подобного! — Тогда съешь его. — Нет. — Любопытно… Тогда, возможно, дело не в тигре. — Наконец-то! — Возможно, ты хочешь, чтобы его съела она. — Это еще почему? — Ты постоянно упоминаешь эту женщину. — Потому что тигр принадлежит ей. — Тогда тебе стоит съесть и женщину, и тигра, и всех, кто причастен к твоей печали. И история твоя найдет логическое завершение. Его собеседник выглядел весьма довольным своим заключением. Хастур некоторое время просто смотрел на него. — Всего три акта последовательного хищничества, мой друг. И баланс вселенной вернется на круги своя. Можешь добавить сверху пару китов для драматической симметрии. Ты же любишь театр. Хастура начинало раздражать происходящее. Особенно внезапно возникшая у его собеседника логика драматургии, которую он использовал против него самого. — Послушай, я не хочу их есть. Они не вызывают никакого аппетита. Они неправильные, и мне так хотелось дать им роли, изменить их… Но они не только отказались от моего дара, но и посмеялись над ним. Ктулху продолжал смотреть на него. Волна лениво ударилась о циклопическую плиту позади. — И как давно ты себе придумал, что мир обязан следовать твоему сюжету? Мир существовал до тебя. Будет существовать после тебя. Ты просто некоторое время рассказывал истории о нем и по ошибке решил, что это одно и то же. Оба начали понимать, что разговор складывается неудачно. — Нет, ты не понимаешь. Они не должны быть такими. Не должны насмехаться над величием, что я предлагаю, не должны цепляться за собственную смертность так, словно она является достоинством, а не недостатком. Не должны предпочитать жить в мире, который разваливается на части. Хастур повернулся к собеседнику спиной. Перед ним распростерся Р'льех, переживший само время. Вдруг к нему пришла мысль: проблема действительно не в людях. Люди лишь следовали правилам мира, который их породил, мира, который изначально оказался построен неправильно. Мысль пришла неожиданно, и выглядела она просто и лаконично. Если пьеса не работает, дело не в актерах. Дело в сцене. Хастур улыбнулся сам себе. Его собеседник произнес что-то, но Хастур уже не слышал. Перед глазами вставали древние континенты, первые океаны, мир до людей. До истории. До всех последующих ошибок. Он махнул на прощание рукой, и вышел через ту же дверь, которая привела его сюда. Некоторое время Хозяин миров смотрел на место, где только что стоял Король в Желтом, затем вздохнул и приготовился ко сну, пробормотав напоследок: — Все-таки следовало заставить его съесть того тигра.