Теория космического равнодушия II. Практика привязанностей

На сей раз за порогом не оказалось ничего. Поначалу Хастур вообще решил, что дверь открылась в пустоту. Вокруг простиралось пространство переливающееся аметистовыми оттенками. Не небо и не земля, не бесконечность космоса, скорее воспоминание о сне, которое еще не успело обрести визуальную форму. Здесь не было горизонта, но существовала глубина, не было источника света, но все оставалось видимым, не было времени, однако что-то продолжало происходить. Он сделал несколько шагов вперед в совершенно безразличной к нему тишине. Это была не та бездна безмолвия, в которую его низвергли смертные. Здесь тишина была иной, она не нуждалась ни в нем, ни в чем-либо сущем. Впереди виднелась фигура. На первый взгляд она напоминала человека в длинном плаще, на второй взгляд становилось ясно, что это не имеет ничего общего с людьми, и это Хастур решил представить его таким. Край одежд на фигуре шевельнулся и превратился в строчку текста. Хастур замер. Строка потекла вниз по складке ткани, исчезла в пространстве и уступила место второй, за ней третьей, и так до бесконечности. Он подошел ближе. Теперь становилось видно. Весь Хранитель состоял из памяти о былом. По его плечам текли строки на языках, которые давно исчезли вместе со своими народами: по рукавам скользили ряды клинописи, на воротнике мелькали египетские иероглифы. Между складками одежды вспыхивали карты забытых государств, чертежи, письма с угрозами, судебные решения, личные дневники, молитвы и сказки, списки покупок и признания в любви. Что-то постоянно появлялось и исчезало, но исчезновение оказывалось лишь частью движения. Ничто не терялось. Все продолжало существовать. Хастур завороженно наблюдал за этим бесконечным потоком, пока не заметил знакомую фразу, всего несколько слов. Фрагмент старой пьесы. Его пьесы. Строчки промелькнули на рукаве Хранителя и растворились среди тысяч других текстов. Хастур вгляделся внимательнее, и чем дольше он смотрел, тем чаще находил свои творения. Фрагменты сюжетов, его собственные слова, его истории. Они двигались среди миллионов других историй с той же неспешностью и тем же достоинством, на равных правах. Все оставалось одинаково важным и незначительным. Это раздражало сильнее, чем хотелось признать, потому что его гениальнейшее произведение только что проплыло мимо него в потоке вместе со списком покупок, содержащим репу, свеклу и бидон молока. Перед ним стояла сама память мира. Память каждого существа, которое когда-либо оставляло после себя хоть какой-то след. Фигура впереди наконец обратила на него внимание. Текст пришел в движение. Строки перетекли по тому, что можно было вообразить лицом, складываясь в черты, которые невозможно было запомнить. Несколько секунд они смотрели друг на друга, затем Хастур произнес: — Я хочу увидеть Землю до появления людей, хочу понять, где была допущена ошибка. Пространство вокруг них хрустнуло. Так мог бы хрустнуть переплет книги, если бы кто-то открыл ее на первой странице. Аметистовый свет пришел в движение. Строки, составлявшие туловище Хранителя, потекли быстрее, и тысячи страниц одновременно зашелестели вокруг. Слова покидали свои места и складывались в новые узоры. Перед Хастуром начала разворачиваться история. Сначала появились звезды. Они были молодыми, горячими и яркими. Звезды рождались среди облаков раскаленного газа, вспыхивали, менялись и двигались сквозь пустоту, которая тогда еще казалась бесконечной. Затем возникла Земля. Пока это был не мир, а лишь раскаленный камень — огненная сфера, окруженная пламенем и пеплом. Над ней еще не существовало небес, под ними не было почвы, и ничто не намекало на то, что смертные позже назовут своим домом. Миллионы лет проносились мимо, словно страницы, которые перелистывала невидимая рука. Появились океаны, сформировались континенты, из недр земли поднялись горы. Со временем они исчезли, уступив место новым горным цепям. Хастур наблюдал за происходящим с особой настороженной внимательностью. Ошибка вот-вот должна была случиться. Неверный поворот истории, который объяснит ему все произошедшее. Нужно было лишь дождаться. Однако мир развивался удивительно последовательно. Каждый следующий шаг естественно вытекал из предыдущего, каждая эпоха становилась причиной следующей. Ничто не выглядело случайным, и ничто не казалось неправильным. Это раздражало с каждой новой страницей все сильнее. Он ловил себя на том, что ждет сбоя, как придирчивый слушатель ждет фальшивой ноты в безупречной мелодии. Но нота не звучала. — Покажи дальше. — В его голосе слышалось нетерпение. Хранитель не ответил, но страницы перевернулись, будто он разом пропустил несколько глав. Изображение ускорилось. На сушу вышли первые существа, леса покрыли континенты, а затем появились чудовища размером с горы. Хастур улыбнулся. Вот это выглядело гораздо приятнее. Некоторое время он наблюдал за гигантскими созданиями с искренним одобрением. По крайней мере, здесь все наконец выглядело достойным его ожиданий. Однако спустя несколько страниц истории существа вымерли. Это произошло без трагедии, без объяснений и без какой-либо финальной речи. Они просто исчезли. Какое упущение. — Вот это я понимаю. Они были куда интереснее людей, согласен? Хранитель никак не отреагировал. Строки на его теле продолжали течь, а эпохи сменяли друг друга. И вот появились первые люди. Их появление не сопровождалось громом, молниями, пророчествами или признаками катастрофы. Они возникли так же естественно, как когда-то появились леса, океаны и птицы. Небольшие фигурки сидели возле огня. Эти существа казались слишком хрупкими для такого огромного мира. Хастур подался вперед. Наконец наступил момент, которого он ждал. Он был уверен, что сейчас увидит ошибку. Настоящую ошибку. Тот изъян, который оправдает все его выводы и заставит эту безупречную картину наконец треснуть. Но вместо ошибки перед ним вновь раскрылась история. Люди рисовали на стенах пещер, хоронили своих мертвых и рассказывали друг другу сказки возле огня. Они изучали все вокруг, пели, боялись, любили, строили, разрушали и снова строили. Среди строк мелькнул документ длиной в несколько страниц. Он был посвящен спору двух людей о принадлежности козы. Спор продолжался двадцать лет, хотя коза умерла на второй год их перебранки. Страницы переворачивались все быстрее. Мимо проплыл королевский указ, затем договор о мире между государствами, описание рождения кого-то, кому впоследствии решат поклоняться как святому, затем жалоба на соседа. Судя по количеству копий, жалоба оказалась значительно длиннее описания рождения святого. Чем стремительнее двигалась история, тем сильнее становилось раздражение Хастура. Он искал противоречие, момент, где все должно было пойти неправильно, но каждый раз находил лишь очередную закономерность. Это начинало утомлять физически. Человечество не выглядело болезнью мира, не казалось вторжением и не нарушало порядок вещей. — Нет. Это слово вырвалось прежде, чем он успел себя остановить. Внутри вспыхнуло острое, иррациональное чувство несправедливости. Все было не так. Должно было быть не так. Хранителю его метания все так же были до лампочки, но в какой-то момент Хастуру показалось, что тот смотрит на него с намеком на сопереживание. Не потому, что соглашался с ним, а потому, что уже видел это бесчисленное количество раз. Он видел тех, кто приходил сюда искать изъян в устройстве мира, надеясь найти виновника своих страданий или доказательство собственной правоты. Видел, как они всматривались в историю все глубже, пока не обнаруживали в ее глубине лишь самих себя. Хастур был не первым. От этой мысли ему стало еще более мерзко, потому что возможно где-то впереди, на страницах, которые еще не были перевернуты, уже мог существовать кто-то другой — еще один искатель, убежденный, что именно ему суждено найти ошибку. А история, равнодушная и терпеливая, ждала его так же, как когда-то ждала всех остальных. — Нет, все закончится в этот раз. Я просил показать мне ошибку! Некоторое время ничего не происходило, а затем перед Хастуром возник образ записки на коричневатом пергаменте. Записка гласила: «Мерзкий, презренный Бартоломью! Пишу тебе безо всякого уважения. Если ты снова украдешь мою козу, я сообщу старосте, а затем самолично подвешу тебя на главной площади прямо за твои грязные подштанники. Гори в аду, Хьюберт.» Хастур дважды перечитал текст, прежде чем поднять взгляд к лицу Хранителя. — Что именно я должен был понять из этого? Ответа не последовало, но в потоке строк мелькнул ответ старосты. Судя по тону письма, тот смертельно устал и от этой козы, и от своих односельчан. Затем перед глазами Хастура возник новый документ, это был протокол разбирательства. Спор продолжался уже десять лет. Козы к тому моменту не существовало уже восемь. — Это совершенно не относится к моему вопросу! Появился еще один документ. На этот раз завещание. Мерзкий Бартоломью оставлял своему старшему сыну дом, участок земли и право продолжать тяжбу с потомками Хьюберта. Хастур ненадолго замолчал, пытаясь подобрать слова, которые бы выразили его негодование. — Ты… Не хочешь мне помочь. Но почему? Текст на лице Хранителя пришел в движение. Хастур машинально прочитал его. «На двадцатом году тяжбы стороны наконец пришли к соглашению и совместно приобрели двух новых коз». Вокруг них шелестели страницы истории. Хастура постигло предположение, что Хранитель показывает ему не один документ, а скорее закономерность. Он видел миллиарды существ, которые появлялись, любили, ненавидели, спорили, ошибались и боролись друг с другом. Каждая из этих историй казалась ее участникам достаточно важной, чтобы прожить ее до конца, даже если речь шла о козе. Это открытие совершенно его не обрадовало. — Ну уж нет. Хастур решительно указал на поток страниц. — Мы отвлеклись. Я спрашиваю про устройство мира, когда в нем произошла ошибка? Перед ним немедленно появился новый документ. Показания свидетеля: «Под присягой заявляю, что коза сама уходила на участок к Бартоломью.» — Прекрати. Документ исчез. На его месте возник следующий. Дополнение к показаниям свидетеля: «После дополнительных раздумий сообщаю, что коза выглядела подозрительно. Некоторым кажется, что это и вовсе был сам Хьюберт в наброшенном сверху козлином плаще, передвигающийся на четвереньках.» А затем еще один: «Также считаю необходимым отметить, что Хьюберт всегда был человеком сомнительных моральных качеств, и содомитом.» — Но я не это хотел увидеть! Документы рассыпались в лиловую пыль. На мгновение Хастур испытал облегчение, а затем вокруг него начали возникать новые истории. Не про козу, это было бы слишком милосердно. Теперь это был поток из сотен других записей: жалоба на шумную мельницу с привидениями, письмо с просьбой вернуть кастрюлю, объявление о пропаже гуся и рецепт чего-то под названием квас. Судя по количеству последующих записей, последствия распития этого напитка обсуждались еще несколько лет. Всех и каждого поражала болезнь живота, но вкус отмечался удовлетворительным. — Да что с ними всеми не так?! Хастур чувствовал себя еще более оскверненным всем человеческим, чем до того. Сейчас его буквально облепили записи о жалобах на кур, одержимых бесами, списки долгов и любовные признания. Он издал звук, который в лучшие времена мог бы считаться рычанием древнего божества, сотрясающим саму ткань мироздания. — Хватит! Страницы вздрогнули и рассыпались по пространству лиловой метелью. К плечу Хастура напоследок прилипла кляуза, в которой некий мужчина силился доказать деревенскому совету, что его сосед является колдуном исключительно потому, что его жена выглядит краше его собственной. — Я спрашивал про ошибку! А ты… А ты мне — вот это! — Хастур указал рукой на бесконечный поток памяти. И вдруг его осенило — он смотрел не туда. Он искал ее внутри истории. Но история и была следствием. Если человечество являлось закономерным итогом существующего порядка вещей… Тогда проблема заключалась в самом порядке вещей. — Вот оно что… В потоке страниц мелькнуло несколько документов одновременно, состоящих из слова «нет». Другие содержали целых три слова: «Совершенно точно — нет». Хастур даже не посмотрел на них. — Теперь я понимаю! Перед ним возник новый документ. «Важное уточнение: нет.» — Да-да. — Он уже шел к двери. — Благодарю за помощь! В потоке строк началось настоящее оживление. Появилось письмо, потом целая книга, и, кажется, судебное постановление. — Нет времени. — Хастур махнул рукой. — Я наконец разобрался. Последнее, что он увидел перед тем, как переступить порог, был огромный разворачивающийся свиток. На нем крупными буквами было написано: «СЕЙЧАС ЖЕ ОСТАНОВИСЬ.» Хастур лишь усмехнулся. — Ну вот еще. — И шагнул обратно в коридор дверей. Хранитель остался позади среди бесконечной памяти мира. Вероятно, впервые за несколько миллионов лет испытывая некую эмоцию.

***

Покинув обитель времени, Хастур некоторое время шел по бесконечному коридору, не оглядываясь. Двери вели себя агрессивнее прежнего, на его взгляд. Ему даже показалось, что те специально открываются и захлопываются у него перед лицом. Хастур старательно проходил мимо. Очередная дверь распахнулась прежде, чем он успел пройти дальше. За ней оказался уютный английский особняк. Высокий худощавый дворецкий с безупречной осанкой стоял у стола, а молодой джентльмен с выражением искреннего недоумения на лице пытался объяснить ему какую-то совершенно нелепую ситуацию. — Дживс, — произнес он с трагической серьезностью, — мне начинает казаться, что события приняли несколько нежелательный оборот. — Весьма вероятно, сэр, — невозмутимо ответил дворецкий. Хастур молча посмотрел на них. Затем дверь вежливо закрылась, и он пошел дальше. Следующая дверь открылась сама. За ней оказался знакомый балкон, с которого открывался вид на черные воды Хали, почти полностью скрытые густым туманом. Кассильда сидела у перил, задумчиво глядя вдаль, а рядом с ней стоял Уот, предпоследний из придуманных им Принцев. Между ними шел спокойный разговор, и они, казалось, даже не замечали его. Хастур уже собирался закрыть дверь и продолжить путь, когда до него донеслись собственные слова. Те самые слова, которые он написал много лет назад: — Может быть, она соскользнула со своего причала и уплыла по течению в глубокое, смертельное царство кошмара. Хастур замер, прислушиваясь. — Во всяком случае, мой прекрасный принц, нас это мало касается. Всё это пустые разговоры. Дверь закрылась сама собой, отрезая балкон и голоса за ней. Некоторое время он просто стоял посреди коридора, затем тяжело вздохнул и пошел дальше. Он встретил Привратника в конце пути, как и в прошлый раз. Тот ждал его возле одной из дверей, неподвижный и молчаливый. Впрочем, молчание сейчас было весьма кстати. После Хранителя, козы, Мерзкого Бартоломью, подозрительных кур и крайне спорного вопроса о нравственном облике домашней птицы, Хастур испытывал острое нежелание участвовать в новых дискуссиях. Привратник, по всей видимости, разделял это чувство. Все необходимое уже было сказано. К тому моменту Хастур полностью удостоверился в том, что его план гениален. Ктулху отказался его поддержать, Хранитель попытался отвлечь бессмысленными историями смертных, Привратник устроил целое представление из дверей, пьес и воспоминаний. Все трое говорили разное, но вывод напрашивался один и тот же — они не понимали масштаб его проблемы, а их нежелание поддержать его служило лишь дополнительным подтверждением его правоты. История знала множество случаев, когда великие идеи поначалу встречали сопротивление. Разумеется, большинство этих идей впоследствии оказывались чудовищной глупостью. К счастью, к нынешней ситуации это отношения не имело. По выражению лица Привратника можно было предположить, что тот придерживается несколько иной точки зрения, но, как обычно, предпочел оставить ее при себе. Хастур представил нужную дверь и открыл ее. Перед ним лежала Земля, вся целиком, но не в виде планеты, скорее как черновик карты. Огромный живой черновик, разложенный прямо в пространстве. Континенты двигались по его поверхности, океаны меняли очертания. Время текло здесь одновременно во всех направлениях. Хастур замер, восторженно оглядываясь. Он видел тектонические плиты, но не так, как их видят ученые смертных. Он видел их такими, какими их видел сам мир — медленными реками камня, древними потоками материи, артериями планеты. Одна мысль заставляла их двигаться, одно волевое усилие могло изменить направление. Одно решение могло переписать миллионы лет истории. Хастур почувствовал восторг. Впервые после падения Каркосы он смотрел не на последствия, а на причину. Ошибка находилась здесь, в мире, который позволил всему этому возникнуть. Он сделал шаг вперед. За спиной послышался голос Привратника: — Последний раз. Ты уверен? Хастур обернулся с победной улыбкой. — Абсолютно. Привратник умолк. Где-то далеко захлопнулась дверь. Потом еще одна, и еще, словно сама вселенная решила на всякий случай запереть все хрупкое подальше от происходящего. Хастур протянул руку и прикоснулся к одной из древних каменных рек, текущих под океанами. Земля под его ладонью вздрогнула, совсем чуть-чуть. Настолько слабо, что ни один смертный не смог бы этого заметить, но где-то на дне Тихого океана старая плита вспомнила направление, в котором двигалась сто миллионов лет назад, и начала медленно разворачиваться, словно просыпаясь от очень долгого сна.