Вишнёвое дерево

И если поведение Карло Джеппетто Ромео ещё мог списать на юношеский максимализм, чрезмерное богатство и хроническое отсутствие чувства меры и такта, то господин Арлекино являлся проблемой совершенно иного масштаба. Высокий. Красивый. Взрослый. Неприлично богатый. С этими своими закрученными чёрными усами и жутким хрипловатым смехом, от которого у Ромео каждый раз пробегает холодок между лопаток. Черноволосый художник был знаменитостью не только Крата, но и всей страны.  Его экстравагантные выставки собирали половину городской элиты, искусствоведов, коллекционеров, журналистов и, безусловно, любителей громких сенсаций. Арлекино в Крате либо боготворили, либо ненавидели. Третьего варианта обычно не существовало. Свои работы он неизменно называет «Inside» — отражением внутреннего мира человека. Вот только большинство обычно ожидает от подобной формулировки философских метафор и абстрактных образов, так присущих представителям творческой элиты. Арлекино же совсем скоро даёт всему миру понять, что смысл его работ… пугающе буквален. Его полотна всегда наполнены ярко-алым цветом: кровью, болью, страхом и смертью. Он изображает низменное —разложение и убийство — особо хаотичными крупными масляными мазками.  Поговаривают, что стиль его работ настолько реалистичен, что зрителям его выставок становилось дурно прямо в галереях. Арлекино — современный феномен, необъяснимый и неприступный. Он переносит на холст самые тёмные стороны человеческой природы и делает это настолько талантливо, что отвести взгляд от его работ оказывается просто невозможно. Критики Крата называют его «Кровавым Художником». Самые впечатлительные даже были убеждены, что вместо краски Арлекино использует настоящую человеческую кровь. Ромео считает, что последнее звучит до удивительного правдоподобно. Потому что Арлекино, по его мнению, абсолютный психопат. *** В «Вишнёвом дереве» Арлекино появляется с завидной регулярностью. Разваливается на мягком удобном диване в своём неизменном белом полушубке, накинутом прямо на обнажённый торс.  Ромео героически делает вид, что этот самый торс совершенно не заслуживает его внимания. Получается, к сожалению, не всегда убедительно, даже для самого себя. Тонкие костлявые пальцы, унизанные массивными перстнями, привычно отбивают размеренный ритм по обивке подлокотника. К счастью, этот звук тут же тонет в гуле кофейни — в звоне посуды, приглушённых разговорах и шипении кофемашины. Арлекино, безусловно, привлекателен. Но его красота не имеет ничего общего с той, что располагает к себе или заставляет задерживать взгляд из восхищения. Она была грубой, резкой, почти агрессивной. Такой красотой обычно любуются издалека, не решаясь приблизиться. Находиться рядом с подобными людьми тяжело, потому что они заполняют собой всё пространство, подавляют одним лишь своим присутствием. Воздух вокруг них всегда становится гуще, а каждый взгляд ощущается как прикосновение острого холодного лезвия к коже. Обычно к красивым людям тянет неосознанно. С Арлекино же всё работает иначе.  Его внешность вовсе не притягивает — она предупреждает. Каждый раз инстинкты самосохранения Ромео заходятся в безмолвном крике, требуя немедленно уйти, оказаться как можно дальше от поля его зрения.  И дело не во внешности, не в тяжёлом взгляде и даже не в той холодной уверенности, с которой он держится. Просто в Арлекино чувствуется нечто опасное. За безупречной осанкой, за спокойными движениями и ленивым ритмом пальцев скрывается сила, способная ломать людей с той же лёгкостью, с какой он постукивает по подлокотнику. И хуже всего было то, что Арлекино вовсе не пытается казаться опасным. Ему это ни к чему. Опасность исходит от него так же естественно, как холод от льда. Рядом с такими людьми не задерживаются без необходимости. От таких людей обычно держатся подальше. Только вот Ромео, кажется, магнит для неприятностей. Особенно это становится очевидным, когда художник лениво облокачивается на стойку ближе и начинает нашёптывать ему свою очередную идею-фикс. По каким-то совершенно необъяснимым причинам Арлекино любит загадки. Только вот оказывается, что художник из него всё же куда более талантливый, чем поэт. Вот уж чего Ромео действительно не хватает для полного счастья, так это поклонника старше себя лет на пятнадцать. А может, и на все двадцать. Кто их вообще считает. Ромео действительно не понимает, как так получилось, что он — простой трудяга из бедного района — вдруг становится главным героем дешёвого бульварного романа.  Арлекино обожает внимание к своей персоне. Обожает провоцировать, смущать и наблюдать за тем, как люди теряются от его слов. И особенно сильно ему, почему-то, доставляет удовольствие загонять Ромео в угол.  Ромео чувствует себя игрушкой, обьектом изучения и это пугает его до чёртиков. Арлекино слишком уж часто смотрит на него так, словно тот невиданное доселе произведение искусства. Впрочем, справедливости ради, чаевые он всегда оставляет поистине королевские. Поэтому Ромео предпочитает относиться к происходящему философски. Мир странный. Люди — ещё страннее. Богатые люди — так вообще себе на уме. А деньги лишними не бывают. Пока госпожа Чесарани оказывает ему доверие, Ромео сделает что угодно, чтобы приумножить выручку кофейни. И накопить достаточную для жизни и обучения в Университете Монад финансовую подушку, естественно. Если господин Арлекино будет продолжать быть с ним настолько щедрым, то Ромео может побыть не настолько уж и гордым, чтобы этим воспользоваться. Потому он продолжает снисходительно отвечать на его абсолютно откровенный флирт, и улыбаться так, будто он действительно ему нравится. Даже если это совершенно далеко от правды, а от некоторых взглядов Арлекино у него подкашиваются от страха колени. *** Колокольчик над дверью мелодично звякает, впуская в тёплое помещение ещё одного посетителя. Утренний поток гостей уже схлынул, давно за полдень. В помещении всё так же пахнет свежемолотым кофе, корицей и тёплым молоком.  Где-то в углу негромко играет граммофон с пластинкой Аделины Кордей, кофемашина лениво шипит паром, а за окнами основной город только разве что начинает просыпаться. — Доброе утро, мой маленький принц. О, Всемогущие Боги. За что? Ромео мысленно стонет. Это новая прихоть Арлекино — давать Ромео абсолютно неподходящие ему прозвища.  Принц. Ну конечно. И какой же, интересно, из него принц?  Кофейного королевства? Чайных листьев и горячей воды? Сточных вод района Малум? — Доброе утро, господин Арлекино. Рад снова Вас видеть. Улыбка появляется на лице автоматически. Та самая, идеально им отработанная — достаточно тёплая для клиента, но фальшивая для самого себя. Арлекино останавливается возле стойки и пристально на него смотрит. Разговоры за соседними столиками становятся на тон тише. Шум кофейни отходит на второй план.  Он занимает собой пространство так же естественно, как воздух лёгкие. — Сегодня ты выглядишь особенно очаровательно. Разумеется. Ромео чувствует первые признаки надвигающейся мигрени. — Вы, как обычно, мне льстите. Что для вас приготовить? Если быстро перевести разговор на заказ, существует призрачный шанс закончить этот диалог чуть раньше. Потому что Ромео этого действительно хочется. Взгляд Арлекино действует ему на нервы — слишком внимательный, цепкий и долгий.  Он не просто смотрит — он изучает. Разбирает по частям, запоминает. И Ромео от этого всегда становится откровенно не по себе. Естественно, Арлекино этот шанс мгновенно уничтожает. — Я написал твой портрет. Почти мурлычет художник.  Нет-нет-нет. Ромео приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть собеседнику в лицо, и он ненавидит это ощущение. Сколько в нём вообще роста? Ромео кажется, что явно больше двух метров. Высокий, слишком высокий. — Не стоило, мсье. Уверен, Вы могли потратить своё время куда продуктивнее. — Вдохновение не спрашивает разрешения. Арлекино лениво опирается локтём о стойку. — Не думаю, что когда-нибудь смогу это понять. Говорить с Арлекино невероятно тяжело, Ромео чувствует, как тяжелеют его веки. Ему правда нужен перерыв. — Седьмой. Арлекино так не считает. — Простите? — Седьмой портрет. Первые шесть меня не устроили. Арлекино произносит это с таким искренним сожалением, словно говорит о погибших шедеврах мировой живописи, а не об изображении посредственного бариста. У Ромео начинает болеть голова. Седьмой. Этот человек написал семь его портретов. — Невероятно, что Вы были готовы потратить столько Вашего драгоценного времени. — Я не смог передать красоту твоих рук. — Господи. Слова вырываются раньше, чем Ромео успевает их остановить. — Уверен, что он тоже бы не смог. И снова этот низкий, мурлыкающий смешок.  Ромео чувствует, как по позвоночнику пробегает волна неприятных мурашек. Он чувствует себя насекомым под увеличительным стеклом. Объектом наблюдения, предметом изучения. Чем угодно, но только не человеком. К счастью, сегодня Арлекино решает проявить милосердие. — Американо, мой дорогой принц. Покрепче. Конечно. Опять этот чёртов американо. Арлекино достаёт бумажник и небрежно бросает на стойку несколько крупных купюр. Сумма настолько велика, что Ромео сначала думает, что он ошибся. — Сдачу оставь себе. За несколько секунд молчания в его голове успевают промелькнуть десятки мыслей. — Но тут же... Он осекается на полуслове, когда поднимает глаза, потому что Арлекино самодовольно улыбается.  Его едкий взгляд будто прожигает в Ромео дыру. Он ведь прекрасно знает, какой именно внутренний конфликт сейчас переживает Ромео. Он прекрасно знает, что эти купюры сейчас весят больше его гордости. И именно поэтому положил их на стойку. С одной стороны — чувство собственного достоинства. С другой — стоимость пятилетнего обучения в Университете Монад. Борьба оказывается короткой и до унизительньного предсказуемой. — Благодарю вас, мсье. Ромео кивает и мягко улыбается в ответ, убирая купюры в кассу. Он ненавидит себя за облегчение, которое чувствует. Арлекино удовлетворённо наблюдает за этим несколько секунд. — Что угодно ради твоей настоящей улыбки. Американо Ромео готовит меньше минуты. Когда художник наконец уходит к своему столику, Ромео ощущает как с его плеч снимают многокилограммовый груз. Да пусть хоть тридцать портретов пишет. Если его чаевые за одно только утро уже приблизились к трети месячного оклада, Ромео был готов проявить удивительную терпимость к чужим художественным причудам.