Запах твоей ненависти

Кофе. Настоящий. Не та бурая жижа из банки, которой поят в дешёвых гостиницах, а сваренный в турке, с карамельной ноткой и лесным орехом. Запах тянулся из кухни, просачивался под дверь и смешивался с утренней прохладой. Напоминал, что он всё ещё в доме Рэлстонов. В своём доме. Почти. Караг лежал на спине и разглядывал потолок. Солнце пробивалось сквозь щель в шторах, пылинки плясали в луче. Светлые обои, которые Мелоди разрисовала фломастерами, когда ей было пять. Выцветший плакат с группой, которую он уже сто лет не слушал. Старая гитара в углу, с лопнувшей струной — он всё собирался заменить. Мир, который его принял. Но так и не стал его. Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу. Пальцы скользнули ниже, к шее — туда, где под кожей спала пума. Он чувствовал её постоянно: горячий комок в солнечном сплетении, тихое урчание на грани слуха. Она ждала. Она всегда ждала. — Джей! — голос Анны с первого этажа. — Проснулся? Завтрак через десять минут! — Да, мам! Слово «мам» до сих пор царапало горло. Не врало — просто было чужим. Он помнил другую женщину. Высокую, с тёмной косой, с улыбкой, от которой становилось тепло даже в самый холодный день. И запах другой — хвоя, дождь, молоко. Та женщина исчезла в лесу, когда Карагу было пять. Он забился в дупло старого дуба, просидел там вечность, а когда выбрался — никого. Только следы на снегу и тишина. Ванная пахла мятной пастой и сыростью. Караг умылся, поднял глаза на зеркало. Обычный парень — на первый взгляд. Тёмные, почти чёрные волосы падают на лоб, серо-зелёные глаза. Вертикальный зрачок, если вглядеться. Но большинство не вглядывалось. Он научился щуриться, отводить взгляд, смотреть чуть мимо. Сегодня — последний день, когда приходится прятаться. Кухня встретила запахом тостов, бекона и того самого кофе. Анна стояла у плиты, переворачивая яичницу. Мелоди — семилетний ураган в розовой пижаме и с разноцветными заколками в волосах — сидела на стуле, болтала ногами и намазывала джем на хлеб с таким усердием, что крошки летели во все стороны. — Осторожнее, — буркнул Марлон, не отрываясь от телефона. — У тебя варенье на моей рубашке. — Прости, — пискнула Мелоди. Ни капли раскаяния. Марлон поднял глаза на Карага. Старший брат — высокий, с отцовской челюстью и вечно серьёзным лицом — смотрел ровно. Без тепла, но и без холода. — Выспался? — Более-менее. — Не дрейфь. Новая школа — новые возможности. — Ты думаешь? — Не думаю. Знаю. — Марлон усмехнулся одними уголками губ. — Я тоже через это прошёл. Они никогда не были близки. Марлон вообще-то считал его найдёнышем, которого мать зачем-то притащила в дом. Но иногда — вот как сейчас — в его словах проскальзывало что-то почти братское. Анна поставила перед Карагом тарелку. Улыбалась, но глаза оставались тревожными. — Ты уверен, что хочешь ехать? Можем подождать до следующего семестра. — Мам, мы всё обсудили. — Караг взял тост, откусил. Хлеб хрустнул, джем растёкся по языку. — Я хочу. Там… там другие. Как я. — Знаю. Поэтому и боюсь. Она коснулась его плеча. Рука тёплая, пахло от неё мылом и мукой — пекла с утра. Мелоди спрыгнула со стула и повисла на Караге, обхватив его руками за шею. — А можно я с тобой? Ну можно? Я буду тихая как мышка! — Мышкой ты не была никогда, — он потрепал её по волосам. — В следующий раз. Я привезу тебе кое-что. — Честно-честно? — Честно-честно. Через полчаса чемодан стоял у двери. Чёрный, потёртый по углам, с наклейкой какого-то аэропорта на боку. Караг помнил каждую царапину. Внутри — минимум вещей: джинсы, футболки, тёплая кофта, зарядка. И старая фотография. Расплывчатое чёрно-белое изображение женщины с младенцем на руках — лица почти не разобрать. Единственное, что осталось от настоящей матери. Марлон вышел с ними на крыльцо. Скрестил руки на груди, сунул нос в шарф. — Не позорь фамилию. — Постараюсь. — И если кто-то будет доставать — бей. Морды им бей. Понял? — Понял. Марлон кивнул и ушёл в дом. Не обернулся. Мелоди обхватила Карага за талию, уткнулась носом ему в живот. От неё пахло клубничным шампунем. — Ты скоро вернёшься? — На каникулы. Обещаю. — Если не вернёшься — я превращусь в медведя и найду тебя. — А ты умеешь превращаться в медведя? — Пока нет. Но научусь, — сказала она совершенно серьёзно. Анна села за руль, Караг — на пассажирское. Машина завелась, и дом Рэлстонов начал уменьшаться в зеркале заднего вида. Сначала исчезло крыльцо. Потом окно Мелоди — она стояла там, прижавшись носом к стеклу, и махала изо всех сил. Потом весь дом растворился в зелени деревьев. Караг выдохнул. Дорога вилась серпантином, поднимаясь всё выше. Город остался далеко внизу, серый муравейник, где он прожил одиннадцать лет, так и не став своим. Лес подступал к тракту вплотную. Пахло сосной, прелыми листьями, сырой землёй. Для обычного человека это был просто запах леса. Для Карага — музыка. Каждый оттенок что-то значил. Смола говорила о старых деревьях, мокрый мох — о тени, дикая мята — о том, что где-то рядом вода. Анна включила радио. Полилась какая-то попса, но Караг не слушал. Смотрел в окно и чувствовал, как пума внутри просыпается, потягивается, принюхивается. Скоро, — сказала она на языке без слов. — Скоро мы будем дома. Он не знал, что дом этот укусит его раньше, чем обнимет.