Чего стоит твое доверие?

Ген и Сенку жили в одном домике. Маленьком, на двоих. Раньше юный гений не замечал, насколько было тесно — сейчас каждая половица скрипела упрёком. Не так ему хотелось бы узнать о хобби менталиста, но этот скользкий уж точно бы не признался напрямую. Сенку решил посмотреть вещи Гена. Он сделал это не из любопытства как обычно, а из отчаяния. Из той липкой, тянущей мысли, которая не отпускала: «Если ты ничего не скрываешь — ты позволишь мне заглянуть. А если скрываешь — я должен знать, от чего тебя защищать». В его голове даже не было мысли о том, что он может отказаться от Гена. Он был той самой редкой постоянной в его жизни, которой он не хотел лишаться. Асагири очень вовремя ушёл с Суйкой играть и, похоже, был довольно занят, судя по радостным возгласам, доносившимся снаружи. Сенку остался один. Именно сейчас он решил воплотить свой незамысловатый план в жизнь. Ученый открыл сумку Гена — ту, старую, потрёпанную, с завязками, сразу же подумав о том, что нужно бы сделать ему новую. Внутри лежал блокнот. Самодельный, сшитый нитками, с засохшими листьями между страниц. Сенку открыл его. И замер. Взгляд побежал по страницам, которые были исписаны мелким, аккуратным таким красивым почерком. — Совсем не такой как у меня, - подумалось ему. И заполнен он был вовсе не шпионскими отчётами, не планами побега, а рецептами. Recipe: Valerianae tinctura. Da. Signa: по 20 капель на ночь при бессоннице. Recipe: Unguentum ex Calendula. Da. Signa: при ожогах и ранах, наносить два раза в день. Recipe: Solutio Chamomillae. Da. Signa: для полоскания горла при воспалении. Латынь, с правильными падежами и окончаниями. Ген писал рецепты, как настоящий фармацевт того времени. Сенку не понимал ни слова. Он узнал латынь — язык медицины, язык науки, язык, на котором говорили умнейшие люди древности, но перевести не мог. Его больше интересовали технические науки и эксперименты, чем лингвистика. Гений мог лишь примерно догадываться о значениях слов, благодаря своей логике, но это все равно не давало четкого понимания. Он сидел над блокнотом час. Пытался сопоставить, догадаться, вспомнить хоть что-то — но нет. В его голове были формулы, физика, химия, сопромат. А здесь была фармакология и мертвый язык. И тогда Сенку вдруг озарило. Он никогда не задумывался, насколько Ген умён. Конечно, Ген был современником Сенку — из того же времени, из той же эпохи. Он знал историю, психологию, умел читать людей, манипулировать толпой, запоминать десятки лиц и имён. Сенку считал это «ловкостью», «талантом фокусника», но не наукой, принимал как должное. К тому же, Асагири никогда не упоминал где он учился, быть может, если он поступал на клинического психолога, то мог изучать латынь. Это все меняло. Ген знал латынь. Он собирал растения и записывал рецепты, дозировки, способы приготовления. И делал это не для Цукасы, а для них, для деревни, для Хрома с его больным зубом, для Кохаку, которая натирала ноги. Для Сенку, который не спал ночами. Казалось, вся натура Гена была как на ладони для Ишигами младшего. Как бы менталист не пытался показать себя с плохой стороны, его «злые» умыслы были очевидны. Сенку закрыл блокнот, положил обратно в сумку и несколько минут просто сидел, глядя в стену, обдумывая то, что увидел. Ему было стыдно за то, что он не доверился Асагири, поддался домыслам Кохаку, но справедливости ради, Ген сам довел его до такого состояния. Почему нельзя просто сказать о своей работе? Зачем скрывать? Сенку подумалось, что этот болтолог опять все усложняет, закручивает, играет в свои непонятные игры, но сказать — не мог. Если Ген ему не доверяет, тогда это объясняет сложившуюся ситуацию. В груди больно кольнуло, а в горле застрял немой вопрос: «почему?», который он не мог задать, но мог больше не пытаться понять менталиста. Ведь, если тот сам не хочет ему довериться, как Сенку заставит его? Все это ужасно тяготило и без того загруженного ученого, мешало его продуктивности и работоспособности, поэтому он принял решение отдалиться. Он не подпускал Гена к чертежам, отворачивался, когда тот входил, отвечал односложно, не глядя. Ген пытался шутить — Сенку молчал. Ген приносил еду — Сенку ел, не благодаря. Ген касался плеча — Сенку сбрасывал руку. — Сенку-чан, дорогой, ты заболел? — спрашивал Ген с наигранной улыбкой. Он не понимал от чего такие резкие перемены, было ужасно неприятно, но сделать ничего не мог. — Нет, — холодно, не поворачиваясь, чеканил ученый. — Я могу помочь. Только скажи, — последние слова звучали больше как мольба или попытка уговорить Сенку пойти на контакт. — Ничего не надо. Ген замолчал и больше не пытался. Со временем его улыбка становилась тоньше, прозрачнее, пока однажды не превратилась в маску, которую он надевал для чужих, для деревни, для врагов. Но не для Сенку. Для Ишигами, перед которым он никогда не скрывался, у него была другая улыбка: живая, иногда глупая, иногда усталая. Сенку отвык от неё за эти дни. А Гену было одиноко. Он лез с разговорами, с чаем, с шутками — всё тщетно. Он не понимал, что сделал не так. За что Сенку отталкивает его. Он перебирал в голове множество мыслей: «Может, я помешал с формулой? Может, сказал что-то не так?» В то время как сам Сенку еле держал себя в руках: ему тоже было одиноко, но и было стыдно, а еще нужно было работать. Очень много работать. А все эти чувства мешали, они были бременем. И в этом была самая горькая ирония: Ген скрывал не предательство, а заботу. А Сенку мучился от стыда, который не умел превратить в слова. Взрыв случился на пятый день. Сенку рисовал чертёж нового механизма для динамометра. Три ночи без сна, десятки вариантов, десятки ошибок. Наконец, он нашёл решение — и аккуратно, тушью, переносил его на чистый лист. Вошёл Ген. — Сенку-чан, дорогой, я заварил чай с мятой. Ты давно не пил горячего, — радостно проговорил он, натягивая улыбку и все еще надеясь, мол, у Сенку просто такой период сейчас. — Оставь на столе, — не поднимая головы, бросил Сенку. Ген поставил кружку на край стола. Слишком близко к чертежу. Хотел поправить — и задел кружку рукавом от хаори. Чай пролился. Чёрная, горячая жидкость растеклась по листу, смывая тушь, превращая чертёж в бурое пятно. Три ночи работы. Три ночи. В одну секунду. Сенку вскочил. Лицо исказилось. — Ты… — он посмотрел на Гена — Ты что наделал?! — его голос дрогнул от бессилия, от ужасной усталости. Он так старался, все было идеально и теперь все испорчено. — Сенку-чан, я не специально, я сейчас… — менталист был напуган, он в первый раз видел настолько обессиленного ученого. — Не надо! — закричал Сенку. — Не надо ничего! Ты вечно лезешь, вечно приносишь свою дурацкую траву, свой чай, свои шутки! Ты думаешь, это помогает? Ты только мешаешь! — тяжело дыша он пытался собраться с мыслями, зарываясь руками в волосы, обреченно смотря на мокрый кусок бумаги с поплывшей тушью. — Я хотел как лучше, — тихо сказал Ген, выражая искренне беспокойство. Он попытался успокоить ученого, гладя того рукой по плечу, но тот лишь скинул его руку снова смотря в глаза. — Лучше? Ты не знаешь, что такое «лучше»! Ты прячешься по лесам, собираешь непонятно что, врёшь мне каждый день, а потом улыбаешься! Я не знаю, кто ты — друг или шпион. Но я устал гадать! Я не обязан разбираться и с этим! — выплевывая скопившиеся подозрения Сенку совсем не думал о том, что говорит. Что ж, впрочем, об этом он пожалел в тот же момент, когда видит исказившееся лицо напротив. Гримаса, которая застыла на лице Гена, заставила мурашки пробежать по спине Сенку. Сенку молчал — боялся. В лаборатории стало тихо — так тихо, что слышно было, как потрескивает очаг. Ген стоял неподвижно. Его лицо было белым. На нем не было буквально ничего, только вот в глаза смотрели вовсе не на Сенку, а куда то сквозь него. Было ясно, что Асагири не ожидал такого удара. — Понятно, — сказал он ровно. Теперь его лицо было собрано, он мельком глянул на ученого сверху вниз, сложил руки в рукава хаори, развернулся и словно призрак, также бесшумно, пошел прочь. — Ген, я не… — Нет, Сенку-чан, дорогой, — обернувшись произнес Ген. — Ты всё правильно сказал. — он сладко улыбнулся. Но это была не его улыбка. Кукольная. — Вру, прячусь, непонятно что собираю. Подозрительный тип в общем то, да? Может, тебе стоит держаться от меня подальше. На всякий случай. — это был не вопрос, Асагири произнес это как утверждение, как то что он решил за Сенку, повернулся и вышел. Сенку остался один, глядя на испорченный чертёж. И понял, что только что потерял не бумагу. Потерял что-то большее. Что-то, что не нарисуешь заново. В тот день был первый раз когда Сенку заплакал, просто от безысходности.