Smart or the smartest

Лондон встретил Ребеллин дождём. Это был не тот дождь, к которому она привыкла в Италии, — тёплый, короткий, после которого пахнет мокрой землёй и солнце возвращается через полчаса. Лондонский дождь был другим — серым, бесконечным, моросящим, он висел в воздухе не то водой, не то пылью и оседал на лице липкой плёнкой. Ребеллин смотрела на него через окно автомобиля, пока они ехали по улицам, названий которых она не знала, мимо зданий, которые казались ей невероятно высокими — хотя позже она поймёт, что это были всего лишь четыре или пять этажей, просто после приютских стен всё казалось огромным. Майкрофт сидел рядом, не разговаривая. Всю дорогу от парка до аэропорта, потом в самолёте — частном, она впервые видела такое: кресла, обитые кожей, и стюард, который принёс чай в фарфоровой чашке, — потом в машине от аэродрома до центра Лондона он молчал. Не угрюмо, не враждебно — скорее, задумчиво, как молчат люди, которые просчитывают в голове следующие десять ходов. Она не мешала. Она тоже умела молчать. Молчание между ними было странно комфортным. В приюте тишина всегда была тревожной — она предшествовала чему-то плохому: крику, удару, наказанию. Здесь тишина была просто тишиной. Ровное гудение мотора, шуршание шин по мокрому асфальту, далёкий шум города, приглушённый стёклами. Ребеллин прижалась лбом к холодному окну и закрыла глаза. Она не спала почти двое суток. Тело требовало отдыха, но разум — как всегда — не выключался. Он перебирал факты, сортировал, анализировал. Майкрофт Холмс. Британское правительство — так он сказал санитару. Возраст: около двадцати трёх, судя по отсутствию морщин вокруг глаз и свежести кожи. Не женат — кольца нет, но на правой руке перстень с печаткой, фамильный. Левша, но приучил себя писать правой — заметно по тому, как он берёт предметы: бумаги левой, ручку правой. Курил когда-то, но бросил — на пальцах остались следы никотина, однако запаха нет. Много работает, мало спит, кофе пьёт чёрным. И он кого-то ей напоминал — кого-то, кого она никак не могла ухватить за хвост. — Ты анализируешь меня, — произнёс Майкрофт, не поворачивая головы. Она вздрогнула. Не от страха — от неожиданности. — Да. — И каковы выводы? Ребеллин помедлила. Она ещё не знала правил этой новой игры. В приюте умничать было опасно — за это били. Здесь она не чувствовала угрозы, но инстинкт молчал не сразу. — Вы работаете на правительство, но не в открытой должности, — сказала она наконец. — Слишком молоды для министра, но машина с водителем и частный самолёт говорят о полномочиях выше министерских. Вероятно, Вы занимаетесь тем, о чём не пишут в газетах. Координация. Разведка, возможно. У Вас фамильный перстень — старые деньги. Вы левша. И Вы бросили курить около трёх месяцев назад. Майкрофт повернул голову и посмотрел на неё. В его светло-серых глазах мелькнуло что-то — не удивление, скорее удовлетворение. Как у человека, который поставил эксперимент и получил ожидаемый результат. — Про курение — откуда? — Пятна на указательном и среднем пальцах. Никотин въедается в кожу, но со временем сходит. У Вас остаточные следы — примерно три месяца. Но от одежды не пахнет табаком, и в машине нет пепельницы. Значит, бросили. — Впечатляет, — сказал он сухо. — А левша? — Вы взяли документы у санитара левой рукой. И телефон — левой. А ручку держите в правой. Но когда Вы расписывались в аэропорту, чернила размазались ребром ладони — так бывает только у левшей, которые водят рукой по написанному. Вас переучили. В школе? — Дома, — ответил Майкрофт, и в его голосе послышалась тень чего-то, что Ребеллин не смогла расшифровать. — Мой отец считал, что левша — это изъян, который следует исправить. Обучил меня писать правой. Но всё остальное я делаю левой. — Это жестоко, — сказала Ребеллин тихо. — Переучивать левшу. Это нарушает нейронные связи. — Мой отец не интересовался нейронными связями. Повисла пауза. Машина свернула на узкую улицу, обсаженную деревьями, и остановилась перед домом — элегантным, белокаменным, с чёрной парадной дверью и большими окнами, в которых отражалось серое небо. — Мы приехали, — сказал Майкрофт. Дом внутри оказался именно таким, каким Ребеллин его представила за те несколько секунд, пока шофёр открывал дверь машины. Не роскошным — безупречным. Каждая вещь на своём месте. Тёмное дерево, кожа, книжные шкафы до потолка, камин, в котором сейчас не горел огонь, но дрова были аккуратно сложены. Пахло старыми книгами, мебельным воском и чем-то ещё — может быть, тем самым одеколоном, который она уловила в машине. Цитрусы и сандал. — Ты голодна? — спросил Майкрофт, снимая пальто и вешая его в стенной шкаф. — Нет, — ответила она, и желудок предательски заурчал именно в этот момент. Ребеллин сжала губы. Майкрофт сделал вид, что не заметил. — Я распоряжусь насчёт ужина. А пока — покажу твою комнату. Комната была на втором этаже, в конце коридора — но на этот раз не в наказание, а потому что она была самой тихой, выходящей окнами во внутренний двор. Внутри помещались кровать — настоящая, с бельём, которое пахло лавандой, — письменный стол, шкаф для одежды и кресло у окна. На столе лежали чистые тетради и несколько книг на английском: «Дэвид Копперфильд», атлас Британских островов, учебник алгебры. — Это временно, — сказал Майкрофт, стоя в дверях. — Пока не решим, что делать дальше. — Спасибо, — сказала Ребеллин. Слово вышло неуклюжим, необкатанным — она редко его произносила. Майкрофт кивнул и вышел, закрыв за собой дверь. Ребеллин осталась одна. Она села на кровать, провела ладонью по покрывалу, вдохнула лаванду и впервые за четыре года позволила себе подумать: «Я больше не в приюте». Она не знала, что в эту самую минуту за стеной, в своём кабинете, Майкрофт Холмс стоял у окна и смотрел на дождь, думая совсем о другом. Кабинет Майкрофта был его убежищем. Здесь, среди стеллажей с папками, картотечных шкафов и тяжёлых штор, затемняющих комнату даже днём, он чувствовал себя в своей стихии — в мире фактов, схем и протоколов, где не было места хаосу. Хаос он не любил. Хаос был непредсказуем, неподконтролен, а значит — опасен. Всю свою сознательную жизнь он строил системы, которые этот хаос сдерживали. Системы государственного управления, системы безопасности, системы контроля. И каждая из них работала — до тех пор, пока в уравнение не попадала переменная, которую он не мог просчитать. Таких переменных в его жизни было две. О первой он думал сейчас особенно часто — каждые несколько дней, иногда по ночам, когда бессонница выгоняла его из постели в кабинет, к бумагам, которые он перебирал без особой нужды. Досье в серой папке с грифом «Совершенно секретно» и пометкой «Шерринфорд» лежало в сейфе за портретом их деда. Он не открывал его сегодня — ему не нужно было. Он помнил каждое слово наизусть. Эвр. Его сестра. Его младшая сестра, которую он запер на острове, когда ей было двенадцать. Решение не было лёгким. Оно вообще не было «решением» в обычном смысле — скорее, необходимостью, продиктованной событиями, которые вышли из-под контроля так стремительно, что у него не осталось времени на сомнения. Эвр была гениальна. Не просто умна — гениальна, на уровне, который невозможно измерить стандартными тестами, который не вписывался ни в одну классификацию. Но вместе с этим даром пришло что-то тёмное — не безумие, нет, Майкрофт никогда не считал её сумасшедшей в клиническом смысле. Это было что-то иное: полное, абсолютное непонимание границ между людьми, отсутствие эмпатии не как дефицита, а как органа, которого у неё никогда не было. Она не причиняла боль из жестокости — она причиняла её из любопытства, из желания понять, как работают другие, из стремления разгадать загадки, которые ставила перед ней человеческая природа. И однажды это зашло слишком далеко. Он помнил тот день в деталях, хотя прошло уже больше десяти лет. Помнил крики, помнил огонь, помнил лицо младшего брата — перепуганное, несмотря на всю его браваду. Помнил, как давал показания, как подписывал документы, как договаривался с самыми высокими инстанциями о том, чтобы всё осталось в тайне. Шерринфорд — тюрьма, замаскированная под психиатрическую лечебницу, — стал её домом. Он навещал её. Не часто, но регулярно — раз в несколько месяцев, иногда чаще, если позволяло расписание. Каждый раз он садился по другую сторону стекла, брал в руки трубку телефона внутренней связи и говорил: «Здравствуй, Эвр». И каждый раз она смотрела на него своими невероятными, пронзительными глазами и молчала. За все эти годы она не сказала ему ни слова. Ни одного. Он понимал почему. Она считала его предателем. Тюремщиком. Врагом. И, возможно, была права — со своей точки зрения. Но он также знал, что у него не было выбора. Эвр нельзя было оставить на свободе — не потому, что он её боялся, а потому, что она была опасна для окружающих и для себя самой. Он выбрал меньшее из зол. Но это знание не делало визиты на Шерринфорд легче. Он любил её. По-своему — сдержанно, без сантиментов, без объятий и ласковых слов, которых он в принципе не умел. Но где-то глубоко, под слоями рациональности и долга, жило чувство, которое он не мог искоренить: ответственность за неё, соединённая с чем-то более тёплым, чему он не находил названия. Она была его сестрой. И он потерял её — не физически, физически она была в полной безопасности под круглосуточным наблюдением, но потерял в том смысле, который имел значение. Она не хотела его знать. Теперь в его доме появилась девочка, которая напоминала ему о ней. Сходство не было очевидным — он понимал это рационально. Ребеллин не была безумна. Она не была опасна. Но что-то в её манере смотреть, в том, как она анализировала его в машине — быстро, точно, бесстрастно, — задело в нём струну, которая обычно молчала. Она тоже была гениальна. Тоже была сломлена системой, которая не понимала её. Тоже носила фамилию, которая уже сама по себе была приговором. Мориарти. Он знал эту фамилию задолго до того, как встретил девочку в парке. Знал по отчётам, по оперативным сводкам, по слухам, которые ходили в определённых кругах. Джеймс Мориарти — молодой, амбициозный, невероятно одарённый математик, который в какой-то момент сошёл с академической стези и начал строить нечто иное. Нечто тёмное, пока ещё не до конца оформленное, но уже подающее признаки той сети, которая позже охватит полмира. Майкрофт следил за ним — пока издалека, пока без активного вмешательства. И когда он услышал фамилию девочки, которую только что вырвал из лап итальянского приюта, он сразу понял, с кем имеет дело. Сестра. Младшая сестра Джима Мориарти. Это совпадение не могло быть случайным — хотя в данном случае, похоже, было именно случайным. Девочка не знала, где её брат. Не знала, чем он занимается. Возможно, даже не догадывалась, что он жив. Майкрофт не сказал ей — пока не счёл нужным. Но он понимал, что ситуация требовала предельной осторожности. Он взял в дом не просто сироту. Он взял в дом родственницу человека, который уже сейчас представлял потенциальную угрозу, а в будущем мог стать проблемой куда более серьёзной. Он отошёл от окна, сел за стол и открыл папку, которую утром доставила Антея. Его помощница — молодая, энергичная, с аналитическим складом ума и абсолютной преданностью, которую он ценил выше любых дипломов, — провела последние два дня в Италии, собирая всё, что можно было собрать о Ребеллин Мориарти. Папка вышла тонкой — детский дом не вёл подробных записей, а те, что вёл, были намеренно запутанными, — но достаточной для первичных выводов. Он читал. «Мориарти, Ребеллин. Родилась 15 сентября, место рождения — провинция Флоренция, Италия. Отец: Мориарти, Алессандро. Мать: Мориарти, Изабелла (урождённая Росси). Оба погибли в автомобильной катастрофе. Дата смерти: 14 марта. Брат: Мориарти, Джеймс. После смерти родителей исчез, местонахождение неизвестно». Дальше шли школьные записи — скупые, но красноречивые. Оценки по всем предметам — высший балл. Примечания учителей: «Исключительно одарённый ребёнок», «Опережает программу на несколько лет», «Сложности в общении со сверстниками». Последнее было эвфемизмом — он знал, как пишутся такие характеристики. «Сложности в общении» означало, что ребёнка не принимали, травили, избегали. Он видел это у собственного брата — тогда ещё шестнадцатилетнего, угловатого, колючего, с его скрипкой в три часа ночи и полным пренебрежением к социальным нормам. Впрочем, об этом он сейчас думать не хотел. Мысли о брате вызывали глухое раздражение — очередной отчёт из школы-интерната, куда он его определил, сообщал о новой выходке, детали которой Майкрофт пока не имел времени разбирать. Он отложил это на завтра. Он перевернул страницу. «...попытка побега. Задержана в районе рынка. Помещена в изолятор на трое суток». «...вторая попытка побега. Спланирована заранее. Принято решение о переводе в отдельную комнату с усиленным наблюдением». Планировала заранее. В двенадцать лет. Он покачал головой. Если бы не обстоятельства, из этой девочки мог бы выйти неплохой тактик. Следующая страница заставила его остановиться. «...инцидент с самоповреждением. Объект нанёс себе порезы в области запястья. При допросе утверждает, что исследовала работу мышечных тканей. Рекомендовано психиатрическое освидетельствование». Майкрофт перечитал абзац дважды. Исследовала работу мышц. Это было настолько знакомо, что у него на секунду перехватило дыхание. Эвр в её возрасте делала то же самое — не с собой, нет, она предпочитала другие объекты для изучения. Но мотивация была та же: не боль, не крик о помощи, а чистое, незамутнённое любопытство. Желание понять, как устроено тело, как сокращаются волокна, как выглядят слои тканей. Она не пыталась умереть — она пыталась узнать. Он закрыл папку и откинулся в кресле. Рука сама потянулась к ящику стола, где лежала пачка сигарет — он держал её на случай особенно трудных дней. Но он не достал. Бросил — значит бросил. Вместо этого он налил себе бренди из графина, стоявшего на подносе у книжного шкафа, и сделал глоток, глядя на дождь за окном. Две переменные. Эвр — запертая на острове, молчащая годами. И Ребеллин — сидящая сейчас в соседнем крыле дома, с её светло-карими глазами и способностью видеть то, чего не видят другие. Он не знал, станет ли она второй Эвр — разум подсказывал, что нет, девочка не проявляла признаков расстройства. Но он также знал, что её ум — это бомба замедленного действия. Если его не направить в нужное русло, если не дать ему структуры, цели, он может повести её куда угодно. Или кто угодно может повести её. Например, брат. Он допил бренди и закрыл папку. Завтра он начнёт оформлять документы. А пока — пусть девочка спит. Она заслужила отдых. Утром Ребеллин проснулась от стука в дверь. Солнце — бледное, лондонское, но всё-таки солнце — пробивалось сквозь занавески. Она села на кровати, не сразу сообразив, где находится, и в первый момент испытала чистый, животный страх — подумала, что это санитары пришли за ней. Но вместо санитара в дверь заглянула молодая женщина с тёмными волосами, убранными в строгий пучок, и цепким, умным взглядом, который мгновенно оценил и комнату, и постель, и саму Ребеллин. — Доброе утро. Меня зовут Антея. Я работаю с мистером Холмсом. Он просил разбудить Вас к завтраку. Антея говорила с лёгкой, едва уловимой иронией — не враждебной, а скорее дружелюбной, как человек, который не привык воспринимать жизнь слишком серьёзно, несмотря на серьёзность своей работы. Она была одета в строгий костюм, но что-то в её манере — может быть, то, как она прислонилась к дверному косяку, — намекало на то, что она здесь не просто для выполнения поручений. — Спасибо, — сказала Ребеллин, поднимаясь. — Я сейчас спущусь. — Не торопитесь, — Антея чуть улыбнулась. — Он всё равно читает газету. У него это занимает ровно семнадцать минут. У Вас есть время. Она исчезла за дверью, оставив Ребеллин в лёгком замешательстве. Ей ещё не встречались люди, которые говорили бы с ней так — без подобострастия, но и без снисхождения. Как с равной. Завтрак был накрыт в столовой на первом этаже. За длинным дубовым столом, который мог бы вместить десятерых, сидел Майкрофт и читал «Таймс». Перед ним стояла чашка кофе и тарелка с нетронутым тостом. Когда Ребеллин вошла, он сложил газету и жестом указал на стул напротив. — Как спалось? — Хорошо. — Она села, не зная, куда деть руки. — Здесь тихо. — Да, это одно из преимуществ Пэлл-Мэлл. Минимальный уличный шум. — Он пододвинул к ней корзинку с круассанами. — Ешь. Тебе нужно восстановить силы. Судя по твоему весу, последние несколько лет ты систематически недоедала. Ребеллин взяла круассан — слоёный, рассыпчатый, совсем не такой, как приютский хлеб. Она съела его быстро, почти не жуя, и тут же потянулась за вторым. Майкрофт наблюдал за ней поверх чашки кофе, но ничего не говорил. — Я не останусь у Вас надолго, — сказала она, когда второй круассан закончился. — Я найду работу. Сниму жильё. Я не хочу быть обузой. — Тебе четырнадцать, — сказал Майкрофт ровным тоном. — В Британии не нанимают на работу четырнадцатилетних. По крайней мере, легально. И квартиру тебе никто не сдаст без поручителя. — Я найду способ. — Не сомневаюсь. — Он поставил чашку на блюдце. — Но в этом нет необходимости. Ты останешься здесь. По крайней мере, до тех пор, пока мы не уладим юридические формальности. — Какие формальности? Майкрофт помолчал. Он явно обдумывал, сколько ей можно сказать. — Твой опекун, согласно итальянским документам, — Джеймс Мориарти. Твой брат. Он жив, и его местонахождение в настоящее время неизвестно. Это создаёт сложности. По британским законам, опекунство не может быть переписано без веской причины. Исчезновение опекуна — достаточная причина, но процесс займёт время. — Мой брат меня бросил, — сказала Ребеллин. Голос был ровным, но круассан в руке слегка сжался. — Он не вернётся. Я ему не нужна. — Я в этом не уверен, — сказал Майкрофт задумчиво. — Но так или иначе, пока что ты числишься за ним. Он не сказал «ты моя», не сказал «я отвечаю за тебя». Но Ребеллин услышала это в том, как он говорил — сдержанно, без сантиментов, но с какой-то каменной определённостью. Он взял за неё ответственность, и он от неё не откажется. — Почему? — спросила она снова — тот же вопрос, что в машине, что в парке. Майкрофт долго смотрел на неё, и в его светло-серых глазах происходило что-то, чего она не могла прочитать. Потом он сказал: — Потому что такие умы, как твой, не должны пропадать. Ответ был неполным — она чувствовала это, — но настаивать не стала. День прошёл в обустройстве. Антея привезла одежду — простую, но качественную: юбки, свитера, туфли на плоской подошве, пальто на осень. Ребеллин мерила всё молча, без восторга и без жалоб, и Антея, наблюдавшая за ней с кресла, заметила: — Вы не из тех, кто радуется обновкам. — Я не из тех, кто привык к обновкам, — ответила Ребеллин. — Но спасибо. Это... неожиданно. — Мистер Холмс не любит, когда его подопечные мёрзнут, — сказала Антея. — Или голодают. Или ходят в лохмотьях. У него довольно специфическое чувство ответственности. Вы привыкнете. Ребеллин хотела спросить, были ли у него другие подопечные, но передумала. Это было не её дело. Вечером она сидела в библиотеке — Майкрофт разрешил ей пользоваться книгами, и она уже выбрала три: Диккенса, атлас мира и трактат по логике, который нашла на нижней полке. Она читала быстро, перескакивая через страницы, — мозг впитывал информацию с той же скоростью, что и всегда. В какой-то момент она подняла глаза и увидела, что Майкрофт стоит в дверях и смотрит на неё. — Вы что-то хотели? — спросила она. — Нет, — сказал он. — Просто проверял, не нужно ли тебе чего-нибудь. — Мне ничего не нужно. — Она помолчала. — Но спасибо. Он кивнул и ушёл. И Ребеллин вдруг поняла, что этот обмен репликами — «тебе что-то нужно?» — «нет, спасибо» — повторяется каждый вечер, и каждый раз он задерживается в дверях чуть дольше. Будто хочет убедиться, что она всё ещё здесь. Что она не исчезла. За стеной, в своём кабинете, Майкрофт сел за стол и потёр переносицу. У него болела голова — третий день подряд, и он знал причину. Не только работа, не только бесконечные совещания и отчёты. Причина лежала в двух папках: одна — в сейфе за портретом деда, с грифом «Шерринфорд», вторая — на столе, с именем «Мориарти, Ребеллин». Он думал о том, что сделает завтра. Он отправит запрос в Италию — официальный, через дипломатические каналы, — о местонахождении Джеймса Мориарти. Он свяжется с адвокатами по семейному праву. Он начнёт процесс, который, возможно, займёт годы. И всё это время девочка будет жить в его доме, ходить по его коридорам, читать его книги и смотреть на него своими светло-карими глазами, которые иногда напоминали ему другие глаза — серые, пронзительные, молчащие за стеклом. Он не знал, справится ли. Он не знал, правильно ли поступает. Но он знал одно: он не мог оставить её там. И не мог оставить здесь — без защиты. Дождь за окном усилился. Майкрофт потушил лампу и пошёл спать. Завтра будет новый день. Первые недели в доме на Пэлл-Мэлл были неловкими, как новая обувь, которую нужно разносить. Ребеллин не знала, как вести себя в нормальном доме. Она замирала, когда Майкрофт повышал голос — не на неё, просто по телефону, обсуждая дела, — и приходила в себя не сразу. Она прятала еду в комнате — на всякий случай, хотя холодильник ломился. Она вставала из-за стола, только когда ей разрешали, и благодарила за каждую мелочь так, будто ей оказали величайшую милость. Майкрофт, в свою очередь, не знал, что делать с подростком в доме. Он привык к одиночеству. Его дни были расписаны по минутам: работа, встречи, телефонные звонки, ужин в одиночестве, чтение перед сном. Внезапное появление девочки, которая смотрит на него слишком внимательными глазами и задаёт слишком точные вопросы, выбило его из колеи — хотя он ни за что не признал бы этого вслух. Они нащупывали общий язык медленно, как двое слепых, изучающих лица друг друга. Она заметила, что он пьёт слишком много кофе и почти не ест. Тогда она стала оставлять ему сэндвичи на столе в кабинете — просто клала тарелку и уходила, ничего не говоря. Сначала он их не трогал. Потом стал съедать половину. Потом — целиком. Он заметил, что она читает всё подряд — от Диккенса до научных журналов, которые он оставлял в гостиной. Тогда он начал подкладывать ей книги — без комментариев, просто оставлял на её тумбочке. Сегодня — «Основания математики» Рассела. Завтра — «Происхождение видов» Дарвина. Послезавтра — томик Шекспира. Она проглатывала их за ночь и наутро возвращала на место, как будто так и надо. Первая ссора случилась на третьей неделе. Майкрофт вернулся домой позже обычного — работа задержала, телефон звонил без конца, какая-то операция пошла не по плану. Он был зол, уставший и не в духе. Ребеллин сидела в библиотеке с книгой, когда он вошёл и резко спросил, почему она не легла спать. — Я не хотела ложиться, не зная, что Вы вернулись, — ответила она спокойно. — Это не твоя забота. Ты должна спать. Ты ещё ребёнок. — Я не ребёнок, — сказала она, и в голосе впервые прорезалось что-то острое. — Я давно не ребёнок. Дети не живут в клетках. — Ты не в клетке! — рявкнул он. — Ты в моём доме, и я ожидаю, что ты будешь следовать правилам! — Я следую! — она вскочила с кресла. — Я делаю всё, что Вы говорите! Я не выхожу без спроса, я ем что дают, я читаю что оставляют, я не мешаю, я не задаю лишних вопросов! Что ещё Вы хотите? Они стояли друг напротив друга — он, высокий, в мятом костюме, с красными от недосыпа глазами; она, маленькая, босая, с книгой, прижатой к груди как щитом. Тишина звенела. — Я хочу, чтобы ты была в порядке, — сказал Майкрофт тише. — Просто... в порядке. Больше ничего. Ребеллин опустила книгу. Она вдруг поняла, что он не злится на неё. Он злится на что-то другое — на работу, на обстоятельства, на себя самого. И она встала у него на пути просто потому, что оказалась рядом. — С Вами что-то случилось, — сказала она. — Не со мной. С Вами. Расскажите. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Потом вздохнул, снял пиджак и сел в кресло. — Сегодня сорвалась операция, которую мы готовили полгода, — сказал он. — Из-за чьей-то глупости. Погиб человек. Не мой человек, но... человек. И я ничего не мог сделать. Ребеллин подошла и села на подлокотник соседнего кресла — не слишком близко, но и не в другом конце комнаты. — Расскажите, что пошло не так. И он рассказал. Не в деталях — секретность не позволяла, — но достаточно, чтобы она поняла схему. Она слушала, не перебивая, а когда он закончил, сказала: — Тот, кто слил информацию, был не из Вашего отдела. Он был из смежного. Тот, кто отвечал за связь. Майкрофт уставился на неё. — Откуда ты... — Вы сказали, что утечка произошла на этапе передачи данных. Но Ваши люди используют закрытый канал. Значит, слив был не технический, а человеческий. Кто-то передал информацию лично. Если бы это был человек из Вашего отдела, Вы бы его уже вычислили. Значит, это был кто-то, кого Вы не подозревали — смежник. И логичнее всего тот, кто отвечал за связь. У него был доступ к обоим отделам. Майкрофт молчал минуту, переваривая. Потом встал, подошёл к телефону и набрал номер. — Проверьте Мартина, — сказал он в трубку. — Да, того самого. Нет, не завтра. Сейчас. Он положил трубку и повернулся к ней. — Если ты права, — сказал он, — я буду должен тебе больше, чем ты думаешь. Она оказалась права. Мартин из отдела связи действительно был информатором. Его взяли в ту же ночь. А наутро Майкрофт за завтраком сказал: — Я хочу, чтобы ты работала со мной. — Что? — Ребеллин замерла с ложкой в руке. — Не сейчас. Когда тебе исполнится шестнадцать. Я обеспечу тебе образование, а потом — место в моём аппарате. Неофициальное, разумеется. Но настоящее. Ты будешь анализировать документы, схемы, отчёты. Твой ум слишком ценен, чтобы тратить его на школьные диктанты. — А если я не захочу? — Тогда не будешь. — Он пожал плечами. — Я же сказал: выбор за тобой. Она захотела. За два месяца до её пятнадцатого дня рождения Майкрофт оформил её как своего «ассистента-стажёра» — бумажная фикция, которая, однако, давала ей легальный статус и доступ к документам невысокого уровня секретности. Она начала с малого: проверяла бухгалтерские отчёты, вычитывала проекты, указывала на нестыковки. Очень быстро её заметили. Очень быстро по коридорам поползли слухи: у Холмса появилась девочка-вундеркинд, которая видит то, что не видят взрослые. Майкрофт защищал её от любопытных глаз с яростью, которая удивляла его самого. Когда один из чиновников — лысеющий мужчина с внешностью счетовода и амбициями Наполеона — попытался «одолжить» Ребеллин для своего отдела, Майкрофт посмотрел на него через стол и произнёс несколько фраз. Что именно он сказал, Ребеллин не знала — Антея, присутствовавшая при разговоре, потом заметила вскользь: «Я не видела, чтобы взрослый мужчина бледнел так быстро». Чиновник больше никогда не заходил в кабинет Майкрофта без предварительного звонка. Когда другой позволил себе снисходительный тон в разговоре с ней — назвал её «милочкой» и похлопал по плечу, — Майкрофт устроил такую проверку его отдела, что тот едва сохранил должность и, по слухам, до сих пор вздрагивал при упоминании фамилии Холмс. Ребеллин узнавала об этих случаях постфактум, из обрывков разговоров, из намёков Антеи, и ничего не говорила. Но вечером на его столе появлялась чашка чая — ровно такой, какой он любил: с каплей молока, без сахара. Он стал для неё почти братом. Почти — потому что слово «брат» отдавало горечью, напоминало о Джиме, о холодных глазах и закрытой двери. Но по сути это было именно так. Он был старшим. Он устанавливал правила. Он требовал отчёта о прочитанных книгах и выученных темах. Он мог быть резким, холодным, язвительным — особенно когда уставал. Но он никогда не поднимал на неё руку. Никогда не унижал. Никогда не использовал её ум втёмную. И она слушалась его. Почти во всём. — Нет, — сказала она в один из вечеров, когда он предложил перевести её на домашнее обучение полностью. — Я хочу ходить в школу. Хотя бы на некоторые уроки. — Это неэффективно, — возразил он. — Школьная программа отстаёт от твоего уровня на годы. Ты будешь тратить время впустую. — Я хочу научиться общаться с людьми. Майкрофт приподнял бровь. — Общаться с людьми? Зачем? — Потому что я не умею, — сказала она просто. — Я не знаю, как разговаривать со сверстниками. Я не понимаю их шуток. Они смотрят на меня как на инопланетянина. Если я останусь дома, я никогда не научусь. А я хочу научиться. Это тоже навык. Он смотрел на неё долго, и в его взгляде читалась внутренняя борьба. С одной стороны, её аргумент был логичен. С другой — он не хотел подвергать её школьной жестокости, которую она и так уже хлебнула сполна. — Хорошо, — сказал он наконец. — Два дня в неделю. Не больше. И если будут проблемы — ты расскажешь мне. — Договорились. Проблемы были, но она не рассказывала. Она справлялась сама — теперь у неё была власть, которую она не хотела использовать, но могла. Одно упоминание имени Майкрофта Холмса заставляло учителей бледнеть и менять тон. Однажды вечером, когда Майкрофт задержался на работе допоздна, а Ребеллин сидела в библиотеке с очередной книгой, в дверь заглянула Антея. Она была уже в пальто, собиралась уходить, но остановилась. — Можно вопрос? — спросила она. — Да. — Почему Вы никогда не плачете? Ребеллин подняла глаза от книги. Вопрос был неожиданным — и одновременно закономерным. За всё время, что Антея её знала, она не видела ни слезинки. — Я не знаю, — сказала Ребеллин честно. — Я просто... не могу. Как будто внутри что-то перекрыто. — Понимаю, — сказала Антея. — У меня тоже так было. После одного случая. Но потом прошло. — Что за случай? — Долгая история. — Антея покачала головой. — Но если захотите поговорить — я рядом. Без отчёта мистеру Холмсу. Ребеллин кивнула, и Антея ушла, оставив после себя лёгкий запах духов. Ребеллин сидела и думала о том, что Антея — пожалуй, единственный человек в этом доме, кроме самого Майкрофта, с которым ей хотелось говорить. И, возможно, единственный, кто не пытался её спасать. Ей было пятнадцать с половиной, когда случилось то, чего она боялась и ждала одновременно. Майкрофт уехал в командировку — на три дня, в Женеву, на переговоры. Дом опустел, Антея сопровождала его, миссис О'Брайен взяла выходной, и Ребеллин осталась одна. Это было впервые за полтора года. Она сама готовила себе завтрак, сама решала, чем заняться, сама ложилась спать, не дожидаясь никого. Ей это нравилось и не нравилось одновременно — свобода кружила голову, но пустой дом казался слишком большим, слишком тихим. На второй день она упала в обморок в ванной. Когда она очнулась — через минуту или две, она не знала, — то лежала на холодном кафельном полу, и низ живота скручивала боль. Не острая, а тупая, тянущая, незнакомая. Она попыталась встать и увидела кровь — на полотенце, на полу, на её руках. Первая мысль была: «Я поранилась». Вторая: «Нет, источник другой». Третья мысль была спокойной, клинической: «Менструация. Мне пятнадцать с половиной, это поздновато, но в пределах нормы — вероятно, из-за недоедания в пубертатном периоде. Цикл запустился сейчас, когда организм восстановился». Она знала теорию. Она прочитала всё об этом ещё в приюте, добравшись до учебника биологии для старшей школы. Знала про гормоны, про овуляцию, про фазы цикла. Но теория — это одно, а лежать на полу ванной в пустом доме, чувствуя, как кровь стекает по бёдрам, — совсем другое. Она не запаниковала. Она заставила себя встать, найти в аптечке бинты — прокладок у неё не было, она не думала об этом, — соорудить что-то временное и позвонить миссис О'Брайен. — Миссис О'Брайен, — сказала она в трубку, стараясь, чтобы голос не дрожал, — мне нужна Ваша помощь. У меня началась менструация. — Господи, детка, — голос экономки дрогнул. — Я сейчас буду. Никуда не уходи. Миссис О'Брайен приехала через двадцать минут — быстрее, чем когда-либо. Она привезла прокладки, обезболивающее, травяной чай в термосе и грелку. Она усадила Ребеллин на диван, закутала в плед и села рядом. — Бедная овечка, — причитала она. — Одна, в пустом доме, и такое. Надо было мне предупредить, что может начаться в любой момент. — Я знала, — сказала Ребеллин. — Я читала. Я просто не ожидала, что это будет так больно. И столько крови. — Это нормально, милая. У всех по-разному. У кого-то легче, у кого-то тяжелее. Ты просто ещё слабенькая после всего, что пережила. Организм привыкает. Когда Майкрофт вернулся на следующий день, Антея, которая приехала вместе с ним, видимо, получила сообщение от миссис О'Брайен. Она что-то сказала Майкрофту в холле — тихо, почти шёпотом. Ребеллин стояла на лестнице и видела, как его лицо меняется: сначала — тревога, потом — облегчение, потом — глубокая, почти комичная растерянность. — Я... — сказал он, глядя на неё. — Я не знаю, что нужно делать в таких случаях. — Ничего, — сказала Ребеллин. — Миссис О'Брайен уже всё сделала. — Да, но... — он запнулся, что случалось с ним крайне редко. — Я распоряжусь, чтобы Антея заходила к тебе, когда меня нет. Чтобы... консультировать. По вопросам, которые... по которым тебе может быть неловко обращаться ко мне. — Вы отправляете ко мне Антею, чтобы говорить о месячных? — Ребеллин не сдержала улыбки — первой за несколько дней. — Не произноси это слово, — Майкрофт поморщился. — Пожалуйста. Просто... Антея будет заходить. По средам. Он развернулся и ушёл в кабинет, и Ребеллин услышала, как он наливает себе бренди — в два часа дня, что было для него беспрецедентно. Она всё ещё улыбалась, хотя низ живота продолжало тянуть. Это было странно — видеть человека, который решает судьбы государств, в полной растерянности перед лицом женской физиологии. Странно и почему-то тепло. Антея действительно стала заходить по средам. Она приносила с собой не только прокладки и обезболивающее, но и какао, и иногда — журналы мод, которые Ребеллин пролистывала с вежливым недоумением. Они говорили о разном: о книгах, о политике, о том, как устроен мир за стенами дома на Пэлл-Мэлл. Антея никогда не лезла в душу, но всегда была рядом, когда требовалось. — Он Вас любит, — сказала она однажды, когда Ребеллин пила какао, сидя на подоконнике. — Что? — Мистер Холмс. Он Вас любит. Не как мужчина женщину — для этого он слишком... он. Но как человек, за которого он отвечает. Это его способ любить — брать ответственность. — Я знаю, — сказала Ребеллин. — Я это чувствую. И она действительно чувствовала. Не словами — Майкрофт никогда не говорил о чувствах, — а тем, как он возвращался домой раньше, если знал, что ей плохо. Тем, как он оставлял ей книги. Тем, как он смотрел на неё — будто проверял, цела ли она. Однажды ночью, когда Майкрофт снова сидел в своём кабинете над бумагами — очередной отчёт о проделках брата, очередная сводка из Шерринфорда, очередной запрос из министерства, — он вдруг подумал о том, что Ребеллин Мориарти стала для него чем-то большим, чем просто проектом. Чем-то большим, чем просто долг. Она стала — он подбирал слово и не находил, — стала кем-то, ради кого он готов был нарушать собственные правила. И это было странно. И это было страшно. Но он ничего не мог с этим поделать. Он закрыл папку и пошёл спать. За стеной, в своей комнате, Ребеллин спала без снов — впервые за много лет.