Smart or the smartest

Кабинет Майкрофта Холмса в здании на Уайтхолле не был похож на кабинеты других государственных служащих. Во-первых, он был больше — раза в два, если не в три. Во-вторых, в нём не было ни одного растения в горшке, ни одной личной фотографии на столе, ни одной безделушки, которую можно было бы смахнуть рукавом. Только стол — массивный, дубовый, заваленный бумагами в идеальном, геометрическом порядке, — три телефона разного цвета, карта мира на стене и книжный шкаф, запертый на ключ. Шкаф Ребеллин заметила сразу — замок был не простой, с кодовым механизмом, и она инстинктивно прикинула возможные комбинации, прежде чем одёрнула себя. Не её дело. Пока. — Садись, — сказал Майкрофт, указывая на стул напротив стола. Она села. Стул был жёсткий, с прямой спинкой — явно рассчитанный на то, чтобы посетители не засиживались. За окном моросил всё тот же лондонский дождь, превращая улицу в размытое серое полотно. Часы на стене показывали десять утра. Ровно десять — она отметила, что Майкрофт вызвал её минута в минуту, как и обещал накануне. Прошло четыре месяца с тех пор, как она поселилась в доме на Пэлл-Мэлл. Четыре месяца нормальной еды, нормального сна, нормальной — почти — жизни. Она поправилась на три килограмма, перестала вздрагивать от резких звуков и научилась не прятать еду под подушкой. Майкрофт настоял на том, чтобы она продолжала обучение — не школьное, школьная программа была ей скучна, а индивидуальное, с преподавателями, которых он отбирал лично. Математика, логика, история, право, два иностранных языка. Она впитывала материал как губка, и преподаватели — все как один пожившие, видавшие виды специалисты — качали головами и писали отчёты, которые ложились на стол Майкрофту. Он читал их. Никак не комментировал. Но она знала, что он доволен — по тому, как чуть расслаблялись его плечи, когда он просматривал очередной отчёт. Сегодняшний вызов был первым «настоящим». Она поняла это по тому, как Антея зашла за ней утром — не в обычной одежде, а в строгом костюме, с кожаной папкой в руках, — и сказала: «Мистер Холмс ждёт Вас в Уайтхолле. Машина у подъезда». — Ты работаешь со мной уже несколько месяцев, — начал Майкрофт, когда она устроилась на стуле. — Разбирала бумаги, проверяла отчёты. Всё это была подготовка. Сегодня я хочу дать тебе кое-что посложнее. Он пододвинул к ней тонкую папку — серую, без маркировки, но с красной полосой по диагонали. Ребеллин знала эту маркировку: «Конфиденциально». Не самый высокий уровень секретности, но и не самый низкий. — Это проект бюджета одного из департаментов на следующий финансовый год, — сказал Майкрофт. — Официальная версия уже утверждена. Это — черновик, который не должен был сохраниться. Но сохранился. Я хочу, чтобы ты сравнила его с итоговым документом и нашла расхождения. — Зачем? — спросила Ребеллин, открывая папку. — Если бюджет уже утверждён, какие могут быть расхождения? — Вот это ты мне и скажешь. Она пробежала глазами по цифрам. Страниц было двадцать семь — колонки, таблицы, сноски, примечания мелким шрифтом. Обычный человек потратил бы на это неделю. Ребеллин потратила сорок три минуты. — Здесь не хватает четырёх миллионов фунтов, — сказала она, поднимая голову. — В итоговой версии они появились, а в черновике их нет. Они разбросаны по трём статьям: «Ремонт административных зданий», «Консультационные услуги» и «Непредвиденные расходы». В черновике эти статьи либо отсутствуют, либо имеют другие суммы. — И что это значит? — Кто-то добавил их после того, как черновик был готов. И сделал это аккуратно — если бы я не видела обе версии рядом, я бы не заметила. Суммы небольшие по отдельности, но вместе — четыре миллиона. Кто-то ворует, и этот кто-то имеет доступ к бюджету на этапе финальной правки. Майкрофт откинулся в кресле. На его лице — она уже научилась читать его микровыражения — промелькнуло удовлетворение. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Теперь скажи мне, кто именно. — Этого я не могу знать. У меня недостаточно данных. Но это человек, который занимает должность достаточно высокую, чтобы вносить правки, и достаточно низкую, чтобы эти правки не привлекали внимания. Заместитель начальника департамента, начальник финансового отдела, кто-то в этом роде. Кроме того, он работает не один — четыре миллиона нужно куда-то выводить, значит, есть сообщник в банке или в казначействе. — Логично. — Майкрофт взял папку, которую она протянула ему, и пролистал, глядя на её пометки — аккуратные, сделанные карандашом, с указанием страниц и сумм. — Ты справилась быстрее, чем любой из моих аналитиков. И точнее. — Спасибо. — Это не комплимент. Это констатация факта. — Он закрыл папку и убрал её в ящик стола. — Завтра я дам тебе ещё кое-что. А пока — свободна. Она встала, но у двери задержалась. — Можно вопрос? — Задавай. — Почему Вы вообще этим занимаетесь? Бюджетные хищения — это дело Счётной палаты, полиции, в конце концов. Почему Вы? Майкрофт посмотрел на неё долгим взглядом. Потом сказал: — Потому что четыре миллиона — это не деньги. Это оружие. Деньги, украденные из бюджета, не оседают в банках. Они идут на взятки, на финансирование незаконных операций, на подкуп должностных лиц. Моя работа — не ловить воров. Моя работа — предотвращать угрозы. А деньги — это самая старая угроза из всех. Ребеллин кивнула и вышла. В коридоре её ждала Антея — она стояла, прислонившись к стене, и что-то читала в телефоне. — Как прошло? — Он доволен, — сказала Ребеллин. — Кажется. — Если он не накричал и не уволил — значит, доволен, — Антея убрала телефон в карман. — Пойдёмте, я отвезу Вас домой. Если хотите, по пути можем заехать в книжный. Мистер Холмс сказал, что Вам нужны новые книги. — Он сказал? — Он всегда говорит. Просто не Вам. В книжном — маленьком, пыльном, с винтовой лестницей и продавцом, который, казалось, старше самого здания, — Ребеллин провела почти час. Антея терпеливо ждала, листая что-то в телефоне. В итоге Ребеллин выбрала три книги: трактат по криптографии, сборник эссе по политической философии и — неожиданно для себя — томик стихов Китса. Она не знала, зачем взяла поэзию. Просто что-то в строчках, которые она случайно прочитала, открыв книгу на середине, заставило её остановиться: «A thing of beauty is a joy forever...» Красота как радость навсегда. Она не верила в «навсегда», но сама идея была приятной. Вечером того же дня, когда она сидела в библиотеке с книгой по криптографии, в комнату вошёл Майкрофт. Он был без пиджака, в жилете и с закатанными рукавами — для него это был почти домашний, почти расслабленный вид. — Ты сегодня хорошо поработала, — сказал он, останавливаясь у камина. — Спасибо. — Я бы хотел, чтобы ты взяла на себя ещё одну задачу. Более... деликатную. — Какую? — Один из моих коллег, лорд Эшфорд, заместитель министра по делам Содружества, подозревается в связях с людьми, которые нам не друзья. У меня нет доказательств. Мне нужно, чтобы ты проанализировала его переписку за последние полгода — ту, что доступна, — и нашла закономерности. — Почему я? У Вас есть профессиональные аналитики. — Потому что ты видишь то, чего не видят они. — Он помолчал. — И потому что я доверяю тебе больше, чем им. Это признание повисло в воздухе. Ребеллин не знала, что ответить. Она просто кивнула. — Хорошо. Я сделаю. Так начался новый этап её работы. Переписка лорда Эшфорда оказалась обширной — сотни писем, служебных и личных, телеграммы, отчёты о встречах. Ребеллин просидела над ними три дня, почти не выходя из библиотеки. Миссис О'Брайен приносила ей сэндвичи и чай, Антея — новые папки. Майкрофт не мешал, но каждый вечер заходил проверить, как продвигается работа. На третий день она нашла. — Лорд Эшфорд не виноват, — сказала она, кладя перед Майкрофтом сводку. — То есть он виноват, но не в том, о чём Вы думаете. — Поясни. — У него нет связей с иностранной разведкой. Но у него есть любовница. Она — секретарь в посольстве одной из стран Содружества. Он встречается с ней каждую вторую среду в отеле «Савой». Именно в эти дни он отправляет письма с пометкой «Конфиденциально» — но не потому, что передаёт секреты, а потому, что хочет скрыть от жены свои передвижения. Все странности в его графике объясняются не шпионажем, а адюльтером. Майкрофт посмотрел на её сводку. Потом на неё. Потом снова на сводку. — Адюльтер, — повторил он. — Да. Судя по тону писем, они вместе уже около двух лет. Жена, скорее всего, не знает. Или знает, но закрывает глаза — у них общий бизнес, разводиться невыгодно. — Ты вычислила любовницу по служебной переписке? — По расписанию, — сказала Ребеллин. — У него каждую вторую среду в три часа дня окно в графике. И письма в эти дни короче обычного и написаны более сухим языком. Он пишет их второпях, перед уходом. А когда возвращается — письма становятся длиннее и эмоциональнее. Чувство вины, вероятно. Майкрофт отложил сводку и потёр переносицу. — Знаешь, что самое унизительное? — Что? — Я потратил на это дело трёх агентов и полтора месяца. Ты справилась за три дня с одними только бумагами. — Он вздохнул. — Эшфорд — дурак, но не предатель. Это полезно знать. Спасибо. — Пожалуйста, — сказала Ребеллин, и ей показалось, что в его голосе прозвучало что-то, похожее на гордость. Возможно, ей просто хотелось так думать. Через неделю после дела лорда Эшфорда Майкрофт впервые взял её на совещание. Это было неофициальное совещание — узкий круг, всего шестеро человек в закрытом кабинете на верхнем этаже здания на Уайтхолле. Ребеллин сидела в углу, с блокнотом и ручкой, как простая стенографистка. Никто из присутствующих не обратил на неё внимания — четырнадцатилетняя девочка в строгом платье, с копной кудрявых рыжих волос, которые она заплела в небрежную косу, выглядела здесь как случайность. Но Майкрофт знал, зачем она здесь. И она знала. Обсуждали ситуацию в одной из колоний — назревал политический кризис, и нужно было решить, как реагировать: посылать войска, вводить санкции или пытаться договориться. Чиновники спорили — каждый тянул одеяло на себя. Один предлагал силовой вариант — быстрый, решительный, но рискованный. Второй настаивал на дипломатии — долгой, нудной, но безопасной. Третий вообще предлагал закрыть глаза и сделать вид, что ничего не происходит. Майкрофт слушал, не вмешиваясь, лишь иногда делая пометки в своём блокноте. Когда совещание закончилось и чиновники разошлись, он повернулся к Ребеллин. — Ну? — Первый вариант слишком рискованный, — сказала она. — Войска вызовут возмущение, и кризис только углубится. Второй вариант слишком медленный — пока Вы будете договариваться, ситуация выйдет из-под контроля. Третий вариант — трусость, которая позже обернётся проблемами. — И что ты предлагаешь? — Четвёртый вариант. Поддержать оппозицию внутри колонии. Не официально — тайно. Дать им ресурсы, информацию, может быть, оружие. Они сами сменят власть, и Вам не придётся марать руки. Майкрофт смотрел на неё молча. Потом уголки его губ чуть дрогнули — почти улыбка. — Именно это я и собираюсь сделать. — Вы уже знали? — Знал. Но хотел убедиться, что ты тоже это увидишь. — Он поднялся, собирая бумаги. — Ты умеешь думать стратегически. Это редкое качество. Не теряй его. Она не теряла. Но она также не теряла привычки заботиться о нём — незаметно, без слов, просто потому, что считала это правильным. Однажды, когда Майкрофт особенно сильно задержался на работе — она слышала, как он ходит по кабинету за стеной, — Ребеллин спустилась на кухню. Миссис О'Брайен уже ушла, но в холодильнике нашлись остатки вчерашнего ростбифа, хлеб и масло. Она сделала сэндвич — аккуратно, ровными слоями, как любил Майкрофт, — налила чай в термос, добавила молоко, но без сахара, и тихо поднялась к кабинету. Дверь была приоткрыта. Она видела его сквозь щель — он сидел за столом, подперев голову рукой, и читал какой-то документ. Вид у него был уставший, почти измождённый. Она поставила поднос на столик у двери — так, чтобы он заметил, когда выйдет, — и так же тихо ушла. Утром термос был пустой, тарелка — чистая. Он ничего не сказал. Но за завтраком чуть дольше обычного задержался за столом. Она училась читать его. Он не говорил «спасибо» — это было не в его природе. Но он оставлял на её тумбочке книги, которые, как он знал, она искала. Он заказывал для неё канцелярские принадлежности — хорошую бумагу, механический карандаш из Германии, который она однажды упомянула в разговоре с Антеей. Он помнил, что она не любит молоко в чае, и никогда не предлагал ей добавить. Это были мелочи — но из мелочей складывалась картина. Картина человека, который не умеет выражать тепло, но всё равно его излучает. Их первая серьёзная ссора за этот период случилась через полгода после её переезда. Всё началось с пустяка. Майкрофт запретил ей ходить в парк одну — после того, как она однажды задержалась там до темноты, зачитавшись на скамейке. Она посчитала запрет несправедливым. — Мне почти пятнадцать, — сказала она, стоя в дверях его кабинета. — Я не ребёнок. — Ты ребёнок, — ответил он, не поднимая глаз от бумаг. — И ты будешь делать то, что я говорю. — Вы не можете контролировать каждую минуту моей жизни. — Могу. И буду. — Почему? — Потому что я за тебя отвечаю. — Он наконец поднял взгляд. — И потому что мир за пределами этого дома — опасное место. Ты уже имела возможность в этом убедиться. Или забыла? — Я не забыла. Но я не могу жить в клетке. Я уже жила в клетке — и Вы меня оттуда вытащили. Зачем Вы это сделали, если хотите запереть меня снова? Он встал из-за стола. Он был выше её на голову, и сейчас, в гневе, казался ещё выше. — Я не запираю тебя. Я защищаю. — От чего? От прогулок в парке? От книг, которые я читаю? От людей, с которыми я не разговариваю? — От человека, которого ты называешь братом! — рявкнул он и тут же осёкся. Повисла тишина. Ребеллин смотрела на него широко раскрытыми глазами. — Что? — прошептала она. — Джим? Вы что-то знаете о Джиме? Майкрофт выдохнул и провёл ладонью по лицу. — Я не должен был этого говорить. — Но Вы сказали. — Она шагнула ближе. — Где он? Что с ним? — Я не знаю, где он именно сейчас. Но он жив. И он... не тот человек, которого ты помнишь. Он опасен. Очень опасен. — Джим? — она покачала головой. — Вы не знаете Джима. Он был холодным, злым, но он не опасен. Он просто бросил меня. Он просто... — Он не просто бросил тебя, — перебил Майкрофт. — Он занимается вещами, о которых тебе не нужно знать. И если он узнает, что ты здесь, со мной... — он не закончил фразу. — Что тогда? Он придёт за мной? — Возможно. — Может, это и хорошо. — Она скрестила руки на груди. — Может, я хочу его увидеть. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — А Вы знаете? Вы знаете, каково это — потерять всех? Сначала родителей, потом единственного брата, который остался? Вы знаете, каково это — лежать в приютском подвале и гадать, жив ли он, помнит ли он обо мне? Она не кричала. Она говорила тихо, но каждое слово падало как камень. Майкрофт смотрел на неё, и в его глазах что-то дрогнуло. — Я знаю, каково это — потерять, — сказал он медленно. — Не так, как ты. Но знаю. Она замолчала. Что-то в его тоне — сухом, но с трещиной, которую она раньше не замечала, — заставило её отступить. — Простите, — сказала она наконец. — Я не должна была кричать. — Ты не кричала. Ты говорила по существу. — Он снова сел за стол, и плечи его опустились — едва заметно, но она увидела. — Я отменяю запрет на парк. Можешь гулять, если хочешь. Но сообщай мне или Антее, куда идёшь. Это не контроль. Это страховка. — Хорошо. Она повернулась, чтобы уйти, но он окликнул её. — Ребеллин. — Да? — Твой брат... Я не знаю, найдётся ли он когда-нибудь. Но если найдётся — обещай мне, что ты не пойдёшь с ним, не поговорив со мной сначала. Она помолчала, глядя ему в глаза. — Обещаю. Он кивнул, и она вышла. Ссора была исчерпана — они оба не умели долго злиться друг на друга. К вечеру он нашёл на своём столе чашку чая, а она — новую книгу на тумбочке. Мир был восстановлен. Шли месяцы. Ребеллин работала всё больше — её аналитические способности становились известны в узких кругах, хотя имя её никогда не называлось. Она была «ассистентом мистера Холмса», безымянным голосом, который иногда передавал заключения через Антею. Но те, кому нужно было знать, знали. И среди этих людей поползли слухи. Майкрофт знал о слухах. Он также знал, что рано или поздно они дойдут до ушей, до которых доходить не должны. Поэтому он принял меры. Усилил охрану дома — незаметно, без лишнего шума, просто сменил замки и добавил камеры по периметру. Запретил упоминать её имя в документах — теперь она проходила под кодовым обозначением «Ассистент-4». И каждый раз, уезжая в командировку, он оставлял Антее инструкции на случай, если что-то пойдёт не так. Антея знала своё дело. Она стала для Ребеллин кем-то вроде старшей сестры — не навязчивой, не сентиментальной, но неизменно присутствующей где-то на периферии. Они разговаривали о политике, о книгах, о том, как устроен бюрократический аппарат Британии. Антея учила её вещам, которых не было в учебниках: как держать спину, когда входишь в комнату, полную мужчин; как отвечать на снисходительный тон так, чтобы собеседник сам не заметил, что его поставили на место; как читать документы между строк. Это была школа выживания в мире, который не привык к таким, как она. — Вы ведь тоже необычная, — сказала однажды Ребеллин, когда они пили чай в маленьком кафе недалеко от Уайтхолла. — Я имею в виду, Вы умнее большинства людей, с которыми работаете. — Возможно, — Антея пожала плечами. — Но я предпочитаю, чтобы они этого не знали. Так удобнее. — Почему? — Потому что когда люди знают, что ты умна, они либо боятся, либо пытаются использовать. Лучше быть серым кардиналом при глупом короле, чем яркой мишенью для умного. Ребеллин запомнила этот урок. Год спустя после её переезда в Лондон, когда ей было уже почти пятнадцать, Майкрофт впервые заговорил о том, чтобы оформить её опекунство официально. — Юридически ты всё ещё числишься за братом, — сказал он за ужином. — Это нужно менять. — Разве это возможно? Вы говорили, что нужно разрешение опекуна. — Нужно. — Он отрезал кусочек рыбы. — Но есть обходные пути. Если опекун не выходит на связь в течение определённого срока, суд может передать опеку государству. А государство — мне. — А если Джим объявится? — Тогда будет сложнее. — Он помолчал. — Но я надеюсь, что он не объявится. Пока, во всяком случае. — Вы боитесь его? — спросила она тихо. — Я не боюсь, — ответил Майкрофт. — Я просчитываю риски. Это разные вещи. Она не была уверена, что это правда. Что-то в том, как он говорил о Джиме — сдержанно, но с напряжением, которое она улавливала по тому, как он чуть крепче сжимал вилку, — говорило ей, что он воспринимает его всерьёз. Очень всерьёз. Однажды ночью, когда дом на Пэлл-Мэлл уже спал, а дождь снова барабанил по крыше, Майкрофт сидел в своём кабинете и перебирал бумаги. Антея ушла ещё в десять, миссис О'Брайен — раньше. Ребеллин была в своей комнате — он слышал, как она поднималась по лестнице час назад. В доме было тихо. Перед ним на столе лежали две папки. Одна — с грифом «Шерринфорд», которую он достал из сейфа. Вторая — та, что привезла Антея из Италии в первую неделю после появления девочки: «Мориарти, Ребеллин». Он сравнивал их — не по содержанию, а по весу. По тому, что они значили. Эвр. Его сестра. Единственная, кого он не смог спасти, хотя спас — по-своему, способом, который она никогда ему не простит. Он помнил, как впервые вошёл в её комнату в Шерринфорде — стерильную, безликую, с камерами по углам. Как сел напротив стекла и взял трубку. Как сказал: «Здравствуй, Эвр. Я пришёл поговорить». И как она посмотрела на него — не с ненавистью, не со злостью, а с чем-то гораздо более страшным: с равнодушием. Она не сказала ни слова. Просто сидела и смотрела сквозь него, как будто он был пустым местом. Он приходил снова и снова — раз в месяц, потом раз в два месяца, потом реже, когда работа стала совсем затягивать. Она так и не заговорила. Ни разу. Единственное, что он получал, — отчёты от персонала: «Пациентка стабильна, в контакт не вступает, проводит время за чтением или игрой на скрипке». Скрипка. Это было единственное, что напоминало ему о доме, о детстве, о времени, когда всё ещё можно было исправить. Он любил её. Любил так, как умел, — без объятий, без нежных слов, без всего того, что нормальные люди вкладывают в это понятие. Но когда-то, очень давно, он сидел у её кроватки и читал ей книжки — ей было три, ему — десять. Когда-то он держал её за руку, когда она училась ходить. Когда-то он был просто старшим братом, а не тюремщиком. Всё изменилось, когда проявился её дар — и вместе с ним та жуткая, нечеловеческая отстранённость, которая пугала даже родителей. Майкрофт понял раньше всех, что с ней происходит. И именно он принял решение — самое тяжёлое в его жизни. Теперь каждый раз, открывая папку «Шерринфорд», он чувствовал одно и то же: глухую, ноющую боль где-то глубоко. И вопрос — не правильнее ли было поступить иначе? Но ответа не было. Только тишина за стеклом. Ребеллин напоминала ему Эвр — не характером, не поведением, а чем-то глубинным. Тем, как её ум работал быстрее, чем у других. Тем, как она видела мир — не так, как все. Но разница была: Эвр видела мир как головоломку, которую нужно решить. Ребеллин видела его как головоломку, которую нужно понять. И это различие было решающим. Он закрыл обе папки и убрал их в сейф. Затем достал третью — ту, что касалась его брата. Шестнадцатилетний ученик элитной школы-интерната, который уже сейчас создавал проблем больше, чем весь остальной ученический состав вместе взятый. Отчёт от директора, который Майкрофт получил сегодня утром, гласил: «Ваш брат был задержан в химической лаборатории в три часа ночи. Проводил несанкционированный эксперимент. Утверждает, что исследовал скорость разложения органических тканей под воздействием различных кислот. Образцы для эксперимента были взяты из школьного морга». Майкрофт прочитал это трижды и каждый раз испытывал желание немедленно сесть в машину, доехать до школы и... что? Отчитать брата? Тот только фыркнет и заявит, что Майкрофт безнадёжно скучен. Забрать его? Куда? В Лондон, где он найдёт приключений на порядок больше? Оставить как есть? Пусть дальше ставит эксперименты над трупами? Он потёр переносицу и отложил отчёт. Завтра он позвонит директору и как всегда решит вопрос — деньгами, влиянием, угрозой проверки. Это работало. Но он знал, что однажды этого станет недостаточно. Шестнадцатилетний подросток с таким умом, как у его брата, был бомбой. И Майкрофт понятия не имел, как её обезвредить. Он думал о том, что Ребеллин могла бы поладить с его братом. Они были почти ровесниками — два года разницы, — и оба обладали умами, которые не вписывались в стандартные рамки. Но он не собирался их знакомить. Пока — нет. Слишком много переменных. Слишком много рисков. Он закрыл папку. Налил себе бренди и выпил медленно, глядя на дождь. За стеной, в своей комнате, Ребеллин спала без снов — и он надеялся, что так будет всегда. Утром он вызвал её в кабинет. — Новое дело, — сказал он, протягивая ей папку. — Финансовые махинации в порту Дувра. Кто-то переправляет товары без таможенного оформления. Я хочу, чтобы ты проанализировала транспортные накладные. — Хорошо. — И ещё. — Он помолчал. — Антея сказала, что ты спрашивала про мою семью. Ребеллин замерла. — Я просто... Мне было интересно. У Вас есть родные? — Есть, — сказал он сухо. — Но это не тема для обсуждения. — Почему? — Потому что есть вещи, которые лучше не знать. — Он посмотрел на неё. — Пока. Она кивнула и вышла. И хотя он не сказал почти ничего, она унесла с собой ощущение, что за этими словами скрывается что-то большое. Что-то, чего Майкрофт Холмс не хочет показывать никому — но, возможно, однажды покажет ей.