Smart or the smartest

Второй инцидент произошёл через восемь месяцев после того, как Ребеллин поселилась в доме на Пэлл-Мэлл. К тому времени она уже освоилась — настолько, насколько вообще могла освоиться девочка, четыре года прожившая в клетке. Она больше не вздрагивала от резких звуков, не прятала еду, не замирала в дверях, ожидая удара. Она научилась поддерживать беседу с чиновниками, которые заходили к Майкрофту, — коротко, по делу, без лишних эмоций. Она научилась одеваться так, чтобы не привлекать внимания, но и не выглядеть пугалом. Она даже начала иногда улыбаться — правда, улыбка у неё выходила сдержанная, словно она сама не до конца понимала, зачем люди это делают. Но старые привычки не уходили до конца. Вернее, не привычки — особенности. То, что было заложено в ней с самого начала и лишь усилилось за годы изоляции: потребность понимать, как устроен мир, на самом базовом, физическом уровне. Как работают вещи. Как работает тело. Как двигаются мышцы, как сокращаются сухожилия, как кровь течёт по венам — не на картинке в учебнике, а вживую. В приюте у неё не было возможности удовлетворить это любопытство иначе, чем на себе. Здесь, в Лондоне, у неё были книги — десятки, сотни книг с подробнейшими анатомическими атласами. Она изучила их все. Но книги — это теории. А ей нужно было увидеть. Она не планировала ничего плохого. Она вообще редко планировала такие вещи — они просто случались, как случается дождь или головная боль. В тот вечер она сидела в библиотеке, читая трактат по хирургии восемнадцатого века, который нашла на дальней полке. Трактат был старый, в кожаном переплёте, с гравюрами, от которых у обычного человека свело бы живот. Ребеллин разглядывала их с интересом: вот так выглядит разрез вдоль бедренной мышцы, вот так обнажается кость, вот так накладывается шов. Она читала и машинально водила пальцем по собственному бедру, отслеживая контуры мышц под кожей. Потом она встала, подошла к ящику, где миссис О'Брайен держала швейные принадлежности, и взяла маленькие портновские ножницы — острые, с тонкими лезвиями. Она не думала о боли. Она думала о том, что бедренная мышца — одна из самых крупных в теле, и разрез вдоль неё, если сделать его правильно, позволит увидеть слои тканей, не повредив крупных сосудов. В учебнике было написано, что кожа на бедре толще, чем на запястье, а нервных окончаний меньше, так что боль будет терпимой. Она помнила эти строки слово в слово. И она хотела проверить. Она села на пол в ванной — там было легче мыть, она помнила прошлый раз, — закатала штанину и сделала надрез. Не глубокий, но достаточный, чтобы увидеть, как расходятся слои: эпидермис, дерма, подкожная клетчатка, а под ней — розоватая мышечная ткань. Кровь выступила сразу, но её было меньше, чем она ожидала. Она наклонилась ближе, разглядывая, как двигаются волокна, когда она напрягает мышцу. Это было красиво — по-своему. Как механика. Как часы, которые можно разобрать и посмотреть, что внутри. — Ребеллин. Голос был тихий, но она вздрогнула так, что ножницы звякнули об пол. В дверях ванной стоял Майкрофт. Он был в домашнем костюме, без пиджака, и в его серых глазах застыло выражение, которое она не могла расшифровать. Не гнев. Не ужас. Что-то другое — более глубокое, более личное. — Что ты делаешь? — спросил он. Голос был ровным, но в нём слышался металл. — Изучаю, — ответила она, не пытаясь оправдываться. — Здесь мышца. Я хотела посмотреть, как она крепится. Он шагнул в ванную, взял с полки полотенце и протянул ей. — Прижми. Она прижала полотенце к порезу. Кровь уже почти остановилась — надрез был неглубокий, и она знала, что ничего серьёзного не повредила. Но Майкрофт, кажется, так не считал. Он стоял над ней, скрестив руки на груди, и молчал. Молчание длилось долго — она насчитала сорок три секунды, прежде чем он заговорил снова. — Ты понимаешь, что это ненормально? — Понимаю. — Она не спорила. — Но я не могу иначе. — Можешь. Ты умная. Ты контролируешь свои действия. Это был выбор. — Это был выбор, — согласилась она. — Но не каприз. Мне действительно нужно было знать. — Зачем? Она задумалась. Ей редко задавали этот вопрос — «зачем». В приюте просто били. Здесь — спрашивали. И это было сложнее, потому что требовало ответа, который она сама не до конца понимала. — Потому что когда я знаю, как что-то работает, мне спокойнее, — сказала она наконец. — Мир становится... понятнее. Я не могу объяснить лучше. Майкрофт смотрел на неё, и в его лице что-то менялось — трудноуловимо, на уровне теней. Потом он сказал: — Завтра я привезу тебе анатомический атлас. Настоящий, медицинский. С фотографиями, а не с рисунками. И препараты — если захочешь, я закажу несколько образцов тканей для изучения. Но ты больше не будешь резать себя. Это не обсуждается. — Вы не понимаете, — сказала она тихо. — Дело не в атласе. Дело в том, что это моё тело. Я могу делать с ним, что хочу. — Нет, — отрезал он. — Не можешь. Пока ты живёшь в этом доме, ты не будешь причинять себе вред. Это правило. Ты поняла? — Да. — Что «да»? — Я поняла, — сказала она, глядя ему в глаза. — Но я не обещаю, что смогу сдержаться. Он выдержал её взгляд. Потом развернулся и вышел. Позже, уже ночью, Майкрофт сидел в своём кабинете и пил бренди — третий бокал за вечер, что было для него редкостью. Перед ним лежала папка «Мориарти, Ребеллин» — он снова достал её из сейфа. Он перечитывал старые отчёты — те, что прислали из приюта. «Объект нанёс себе порезы в области запястья. При допросе утверждает, что исследовала работу мышечных тканей». Тогда он подумал: единичный случай. Реакция на стресс. Теперь он видел закономерность. Он вспомнил Эвр. Эвр никогда не резала себя. Она резала других — но не из жестокости, а из того же самого, чёрт возьми, любопытства. Ей было интересно, как работают люди. Что они чувствуют. Как реагируют на боль. Она не понимала, почему это неправильно, — просто не видела разницы между человеком и любым другим объектом исследования. Майкрофт помнил, как однажды зашёл в её комнату и увидел, что она разбирает отцовские часы — дорогие, швейцарские, подарок от деда. Она не сломала их — она просто разобрала на детали, чтобы посмотреть, как они тикают. Часы починили. Но когда она начала так же «разбирать» людей, починить уже ничего было нельзя. Ребеллин была другой. Она резала себя, а не других. Это была принципиальная разница — и единственное, что сейчас удерживало Майкрофта от того, чтобы позвонить в Шерринфорд и заказать ещё одну камеру. Но тенденция пугала. Он не знал, является ли это симптомом чего-то большего или просто странностью одарённого ребёнка, который не нашёл иного выхода для своего интеллекта. Он закрыл папку и убрал её в сейф. Рядом, как всегда, лежало досье «Шерринфорд». Он не открыл его сегодня — не смог. Через три дня после инцидента с ножницами Ребеллин нарушила ещё одно правило. Она ушла из дома, не предупредив никого. Это не было побегом — она не собиралась убегать. Просто ей стало душно. Душно от стен, от книг, от бесконечных бумаг, от взгляда Майкрофта, который теперь следил за ней пристальнее, чем обычно. Ей нужно было проветрить голову — и она вышла через чёрный ход, пока миссис О'Брайен гремела посудой на кухне, а Антея была на совещании с Майкрофтом. Она гуляла по Лондону одна — впервые за всё время. Это было глупо, она понимала. У неё не было денег, не было телефона, не было даже тёплого пальто — только лёгкая куртка, которую она схватила в прихожей. Но холодный октябрьский воздух пах прелыми листьями и бензином, и этот запах напоминал ей о свободе — о той, настоящей, которую она почувствовала, когда бежала через парк от санитаров. Она шла по улицам, разглядывая витрины, людей, машины. Всё было другое — не итальянское, не приютское, живое. Она зашла в парк — не тот, где встретила Майкрофта, а другой, меньше, рядом с Пэлл-Мэлл. Села на скамейку и стала смотреть на уток в пруду. Утки были жирные, наглые, выпрашивали хлеб у прохожих. Она смотрела на них и думала: вот бы быть уткой. Никто не требует от утки, чтобы она решала государственные задачи. Она просидела так три часа. Когда она вернулась, уже темнело. У дверей стояла Антея — бледная, с телефоном в руке. Увидев Ребеллин, она выдохнула и что-то быстро сказала в трубку. — Где Вы были? — спросила она, убирая телефон. — Гуляла. В парке. — Три часа? Без телефона? Без предупреждения? — Я не думала, что это важно. — Это важно, — раздался голос позади. Майкрофт стоял в дверях гостиной. Он был в полной экипировке — костюм, жилет, запонки, — хотя обычно в такое время уже переодевался. Значит, он вернулся из офиса и сразу узнал. И ждал. — Зайди, — сказал он. Она зашла. Антея бесшумно исчезла — у неё был дар растворяться в воздухе, когда ситуация накалялась. Ребеллин и Майкрофт остались вдвоём в гостиной. Камин не горел, и в комнате было холодно. — Объясни, — сказал он. — Мне нужно было выйти. Я устала сидеть взаперти. — Ты не взаперти. У тебя есть всё, что нужно, в этом доме. Библиотека, еда, безопасность. — Безопасность, — повторила она, и в голосе прозвучала горечь. — Вы всё время говорите о безопасности. Но я жила в безопасности четыре года — в камере с решётками. Тоже безопасно. Только это была не жизнь. — Не сравнивай мой дом с приютом. — А что мне сравнивать? Там я не могла выходить — здесь не могу. Там меня били за непослушание — здесь Вы на меня злитесь. Разница есть, но не такая большая, как Вы думаете. — Разница в том, что я не причиняю тебе вреда. Я тебя защищаю. — Он говорил медленно, словно объяснял очевидное ребёнку, который отказывается понимать. — Я не просила Вас меня защищать. — Ты была ребёнком в клетке, когда я тебя нашёл. Ты не могла просить. Я сделал выбор за тебя. — А теперь я могу просить. — Она шагнула к нему. — Дайте мне свободу. Не такую, как в приюте — под замком и с браслетом. Настоящую. — Тебе пятнадцать. — Мне пятнадцать, и я умнее девяноста процентов людей, которых Вы нанимаете. Мой возраст не имеет значения. — Имеет. Потому что ум — это не всё. Есть ещё опыт, осторожность, способность оценивать риски, которой у тебя нет. — У меня есть способность оценивать риски! — Она почти кричала, и это было так необычно для неё, что Майкрофт на секунду замолчал. — Я просчитываю каждый свой шаг с тех пор, как мне исполнилось десять. Я знаю, что может случиться, если я пойду не туда, если заговорю не с тем, если поверю не тому. Я знаю. Но я не могу всё время сидеть в четырёх стенах и ждать, пока Вы решите, что мир достаточно безопасен для меня. Он никогда не будет безопасен. — Ты не знаешь всего, — сказал он тише. — Ты не знаешь, от чего я тебя защищаю. — Так расскажите. Он отвёл взгляд. Это было так нехарактерно для него — Майкрофт Холмс никогда не отводил взгляд, — что Ребеллин замерла. — Не сейчас, — сказал он. — Когда? — Когда будешь готова. — Я готова. — Нет. — Он поднял руку, останавливая её. — Ты не готова. И я не готов. Поэтому пока будет так: ты не выходишь из дома без моего ведома. Ни на минуту. Ни на три часа. Никуда. Это не обсуждается. — А если я всё равно выйду? — Тогда я буду вынужден принять меры. — Какие? Запрёте меня? — Она горько усмехнулась. — У Вас хорошо получается. — Ребеллин. — Что? — Ты переходишь границы. — Я просто хочу знать, где они проходят. — Она развернулась и пошла к лестнице. — Спокойной ночи. Она не обернулась. Он не окликнул её. Ночью она лежала в постели и смотрела в потолок. Спать не хотелось. Она прокручивала в голове разговор — снова и снова, анализируя каждое слово, каждую интонацию. «Ты не знаешь, от чего я тебя защищаю». Что это значит? Джим? Но что такого мог сделать Джим, чтобы Майкрофт Холмс — человек, который управляет половиной Британии из тени, — так напрягался? Она не знала. Но она собиралась узнать. Наутро она спустилась к завтраку как ни в чём не бывало. Майкрофт сидел за столом и читал «Таймс». Перед ней, как обычно, стояла корзинка с круассанами. — Доброе утро, — сказала она, садясь. — Доброе. — Он не поднял глаз от газеты. Несколько минут прошли в молчании. Потом она сказала: — Я подумала над Вашими словами. И я признаю, что была неправа. Мне следовало предупредить. Он опустил газету и посмотрел на неё. — Это извинение? — Это признание. Извиняться я не умею. Но я поняла, почему Вы разозлились. — Я не злился. Я беспокоился. — Он помолчал. — Это другое. — Беспокоились, — поправилась она. — Я учту это в следующий раз. — В следующий раз ты возьмёшь телефон. И предупредишь Антею. Или меня. Тогда я не буду против прогулок. — Хорошо. Мир был восстановлен — так же быстро, как и всегда. Но что-то изменилось. Впервые Ребеллин увидела за бронёй Майкрофта не просто чиновника, не просто покровителя, а человека, который боится. Боится за неё. И это было одновременно тревожно и странно приятно. Через две недели Майкрофт взял её с собой в Шотландию. У него были дела в Эдинбурге — встреча с какими-то местными политиками, — и он решил, что короткая поездка пойдёт ей на пользу. Они ехали поездом — в отдельном купе первого класса, с шахматной доской на столике. Майкрофт играл белыми, Ребеллин — чёрными. Он выиграл три партии из пяти, но две она свела вничью, и это было неплохим результатом — учитывая, что она научилась играть всего месяц назад. — Вы нарочно поддавались? — спросила она, расставляя фигуры для шестой партии. — Я никогда не поддаюсь, — ответил он. — Это было бы неуважением. — Тогда почему я выиграла две? — Ты не выиграла. Ты свела вничью. Это разные вещи. — Он двинул пешку на е4. — Но если ты продолжишь тренироваться, через год сможешь выигрывать. — Всего через год? — Ты быстро учишься. Это было самое близкое к комплименту, что он мог сказать. Ребеллин спрятала улыбку, наклоняясь над доской. В Эдинбурге они остановились в старом отеле с видом на замок. Майкрофт уходил на встречи днём, а вечерами они ужинали вместе в ресторане на первом этаже. Он рассказывал ей о шотландской политике — запутанной, клановой, пропитанной историей. Она слушала и задавала вопросы. Официанты принимали их за отца с дочерью, и никто из них не поправлял их. Однажды вечером, когда Майкрофт снова ушёл на встречу, Ребеллин сидела в номере и читала. В дверь постучали. Это была Антея — она сопровождала их в поездке. — Не спите? — спросила она, заглядывая. — Нет. Заходите. Антея села в кресло у окна и достала из сумки шоколадку. — Мистер Холмс просил передать. Сказал, что Вы сегодня мало ели. Ребеллин взяла шоколадку. Это был тёмный шоколад с миндалём — её любимый. Она не помнила, чтобы говорила ему об этом. — Он всегда такой? — спросила она. — Какой? — Замечает всё, но никогда не говорит прямо. — Всегда, — Антея усмехнулась. — Это его способ заботы. Он не скажет «я волнуюсь», но купит шоколадку. Не скажет «ты мне дорога», но проведёт час за шахматами. Нужно просто научиться читать его язык. — Я учусь. — Я заметила. — Антея помолчала. — Он стал мягче с тех пор, как Вы появились. Раньше он был... жёстче. Закрытее. А теперь иногда даже улыбается. Почти. — Почти, — повторила Ребеллин. — Это, наверное, максимум, на который он способен. — Наверное. Они помолчали, глядя на огни Эдинбурга за окном. Потом Ребеллин спросила: — Антея, а у Вас есть семья? — Есть. Мама в Бирмингеме. Мы не очень близки. — Почему? — Долгая история. — Антея пожала плечами. — Она хотела, чтобы я стала медсестрой и вышла замуж за соседа. А я хотела работать на правительство и не выходить замуж вообще. Мы не поняли друг друга. — И Вы не жалеете? — Ни капли. — Антея улыбнулась. — Свою настоящую семью мы выбираем сами. Кровь — это не всё. Ребеллин задумалась над этими словами. Они возвращались к ней потом много раз — особенно позже, когда всё изменилось. Через месяц после возвращения из Шотландии Майкрофт сообщил, что уезжает на два дня. — В Норидж, — сказал он за завтраком. — Дела. — Какие дела? — спросила Ребеллин, но он только покачал головой. — Несущественные. Антея останется с тобой. Постарайтесь не нарушать правила. — Постараемся, — сказала Ребеллин, и ей показалось, что он чуть заметно усмехнулся. На самом деле Майкрофт ехал не в Норидж. Норидж был прикрытием — стандартной легендой, которую он использовал для поездок, не предназначенных для посторонних глаз. Настоящим пунктом назначения был Шерринфорд. Остров выглядел так же, как всегда, — серая громада скалы, выступающая из моря, и приземистое бетонное здание на вершине. Майкрофт бывал здесь десятки раз, но каждый раз, когда вертолёт заходил на посадку, он чувствовал одно и то же: тяжесть. Не физическую — душевную. Здесь, в этих стенах, находилась его младшая сестра, и каждый визит напоминал ему о том, что он не смог её спасти. Не смог достучаться. Охрана знала его. Его провели через все посты — быстро, без лишних вопросов. Директор, сухой человек с лицом, которое ничего не выражало, встретил его у входа в основной блок. — Она в своей комнате, мистер Холмс. Как обычно. — Изменения? — Никаких. Читает, играет на скрипке. В контакт не вступает. — Давно играла? — Вчера вечером. Примерно час. Брамс. Майкрофт кивнул. Брамс. Она всегда играла Брамса, когда была в относительно спокойном состоянии. Когда она была взволнована, она играла Шостаковича. Он знал её достаточно хорошо, чтобы читать по музыке. Комната для посещений была стерильной — белые стены, стеклянная перегородка, два стула по обе стороны, телефонные трубки. Майкрофт сел и стал ждать. Через минуту дверь с той стороны открылась, и вошла Эвр. Она была в простом сером платье — больничном, безликом. Её тёмные волосы были распущены и слегка спутаны, но лицо оставалось всё таким же — тонким, аристократическим, с теми же серыми глазами, что у него и у брата. Она села напротив и посмотрела на него сквозь стекло. Молча. Как всегда. Он взял трубку. — Здравствуй, Эвр. Она не ответила. Её глаза скользнули по его лицу — быстро, оценивающе, — и остановились на точке над его левым плечом. Он знал этот взгляд. Она не смотрела на него — она смотрела сквозь него. — Я приехал проведать тебя. Узнать, как ты. Молчание. — У меня всё по-прежнему. Работа. Дом. В Лондоне дожди. Молчание. Но он заметил, что её пальцы чуть сжались на подлокотнике. Микродвижение, которое кто угодно пропустил бы. Но не он. — Ты знаешь, почему я продолжаю приезжать? — спросил он. — Потому что ты моя сестра. И я не могу просто забыть о тебе. Как бы ты ко мне ни относилась. Она медленно перевела взгляд и посмотрела ему в глаза. Впервые за последние несколько визитов. Её губы чуть дрогнули — не улыбка, скорее намёк на движение. — Ты держишь меня здесь, — сказала она. Голос был тихий, ровный, лишённый эмоций. Но это были первые слова, которые она произнесла за годы. Майкрофт почувствовал, как сердце пропустило удар, но не показал этого. — Да. — Ты думаешь, это правильно. — Я думаю, это необходимо. — Необходимость — это всего лишь оправдание. Ты боишься меня. — Я боюсь за тебя. Она снова замолчала. Потом наклонила голову — знакомый жест, который он помнил с её детства, когда она обдумывала что-то, что казалось ей интересным. — Ты привёз с собой кого-то, — сказала она. — Не физически. В голове. Ты думаешь о ком-то. Майкрофт не ответил. Но его молчание было ответом. — Кто это? — спросила Эвр. — Твой брат? Или кто-то новый? — Это не имеет значения. — Имеет. — Она чуть подалась вперёд, и в её глазах мелькнуло что-то, что он не видел давно: интерес. — Ты сравниваешь её со мной. Я права? Он не спросил, откуда она знает, что это «она». Это была Эвр. Она всегда знала. — Она не такая, как ты, — сказал он. — Но похожа. — Она откинулась на спинку стула. — Достаточно похожа, чтобы ты волновался. Ты боишься, что она станет мной. — Я не боюсь. — Лжёшь. — Она произнесла это без злобы, как констатацию факта. — Ты всегда лжёшь, когда боишься. Это твоя защита. Но я вижу тебя насквозь, Майкрофт. Я всегда видела. Он молчал. Она продолжала: — Ты хочешь знать, почему я не говорила с тобой все эти годы? — Хочу. — Потому что ты запер меня здесь. Не ради моей безопасности — ради своего спокойствия. Ты не выносишь хаоса. А я — хаос. Поэтому ты убрал меня с глаз долой. Это не любовь, Майкрофт. Это контроль. — Это не так. — Это так. — Она встала, давая понять, что разговор окончен. — Но мне любопытно. Эта девочка, которую ты притащил в свой дом... Она тоже хаос? Ты тоже запрёшь её, когда она выйдет из-под контроля? — Я не запру её. — Посмотрим. — Она повернулась и пошла к двери. — Приезжай ещё, Майкрофт. Мне было... интересно. Дверь закрылась. Он остался сидеть в тишине, глядя на пустой стул по ту сторону стекла. Телефонная трубка всё ещё была в его руке. Он медленно положил её на рычаг. Вертолёт уносил его обратно на большую землю. Внизу, под серым небом, исчезал остров — серая скала с бетонной коробкой, в которой жила его сестра. Он смотрел в иллюминатор и думал о её словах. «Ты боишься, что она станет мной». Да, боялся. Не потому, что Ребеллин была похожа на Эвр по-настоящему. А потому, что он не знал, сможет ли пережить это снова. Когда он вернулся на Пэлл-Мэлл, был уже поздний вечер. Дом встретил его тишиной и запахом ужина — миссис О'Брайен оставила кастрюлю на плите. Он прошёл в библиотеку и увидел Ребеллин — она спала в кресле с книгой на коленях. Рыжие волосы рассыпались по плечам, лицо было спокойным, беззащитным — во сне она выглядела младше своих пятнадцати. Он постоял над ней минуту, потом взял плед с соседнего кресла и накрыл её. Она не проснулась. Он вышел, тихо закрыв дверь. Завтра будет новый день. И он сделает всё, чтобы она не стала второй Эвр.