Smart or the smartest

Было воскресенье, а по воскресеньям Майкрофт Холмс не работал. Это было единственное правило, которое он соблюдал неукоснительно — не из религиозных соображений, а из практических. Шесть дней в неделю его мозг работал на износ, просчитывая варианты, анализируя угрозы, выстраивая схемы, которые охватывали полмира. На седьмой день он давал себе передышку — не потому, что хотел, а потому, что знал: без отдыха даже самая совершенная машина ломается. Он не был машиной, хотя иногда сам себя в этом убеждал. Он был человеком. Человеком, которому нужно было иногда сидеть в кресле у камина с книгой, не думая о государственных делах. В это воскресенье он сидел именно так — в библиотеке, с томиком Тацита, который перечитывал, наверное, в пятый раз. Камин горел ровно, отбрасывая золотистые блики на корешки книг. За окном моросил всё тот же лондонский дождь — унылый, но уютный, если смотреть на него из тёплой комнаты. Ребеллин сидела напротив, в другом кресле, с книгой по астрофизике, которую она стащила с его дальней полки. Он заметил это ещё утром, но ничего не сказал — полка была закрыта для посторонних, но Ребеллин давно перестала быть посторонней. Она читала, поджав ноги под себя, и её рыжие кудри, рассыпавшиеся по плечам, светились в отблесках камина. В такие моменты она выглядела почти безмятежной — почти как обычный подросток, если не считать того, что обычные подростки не читают астрофизику в пятнадцать лет. На столике между ними стоял поднос с чаем — миссис О'Брайен принесла его полчаса назад и удалилась, не нарушив тишины. У неё был дар появляться и исчезать бесшумно, как у Антеи, и Майкрофт ценил это качество в людях, работающих в его доме. — Вы знали, что на Титане идут метановые дожди? — спросила Ребеллин, не поднимая глаз от книги. — Знал, — ответил он, не отрываясь от Тацита. — А то, что если бы человек оказался на поверхности Титана без скафандра, он бы замёрз и задохнулся одновременно? — Это весьма неприятное сочетание. — Но интересное. — Безусловно. Они снова замолчали. Это был их обычный воскресный ритуал: сидеть вдвоём в библиотеке, читать каждый своё и обмениваться редкими репликами, которые ничего не значили и одновременно значили всё. Это был их язык — язык присутствия. Им не нужно было говорить, чтобы чувствовать: ты здесь, я здесь, мы вместе. Майкрофт перевернул страницу и заметил, что Ребеллин украдкой зевнула. Она плохо спала — он знал это, потому что слышал, как она ходила по своей комнате в три часа ночи. Ему хотелось спросить, что её тревожит, но он не стал. Не потому, что ему было всё равно. А потому, что он знал: когда она будет готова, она скажет сама. Если не скажет — значит, не готова. А давить на неё он не хотел. Через час она уснула прямо в кресле. Книга сползла с колен, голова склонилась набок. Майкрофт посмотрел на неё поверх Тацита и отложил книгу. Встал, взял плед с подлокотника дивана и накрыл её — так же, как делал это раньше, когда она засыпала в библиотеке. Она не проснулась. Он постоял над ней несколько секунд, потом вернулся в своё кресло и продолжил читать. Это была забота — та, которую он умел. Без слов, без прикосновений, без лишних жестов. Просто плед. Просто присутствие. Просто уверенность, что пока он здесь, с ней ничего не случится. Неделю спустя роли поменялись. Майкрофт заболел. Это случалось редко — его организм, как и его ум, работал с отлаженной точностью механизма и обычно не давал сбоев. Но на этот раз что-то пошло не так: он вернулся из Брюсселя промокшим до нитки (такси сломалось в получасе ходьбы от отеля, и он, по своему обыкновению, решил, что дойти пешком быстрее, чем ждать замену), а наутро проснулся с температурой. Он, разумеется, попытался пойти на работу — но Антея, увидев его в холле Уайтхолла, молча развернула его и отправила обратно в машину. Это был единственный случай, когда она позволила себе не спрашивать его разрешения. И, что характерно, он подчинился — верный признак того, что ему действительно плохо. Ребеллин узнала о его возвращении, когда услышала шаги в коридоре — нетвёрдые, тяжёлые, совсем не похожие на его обычную размашистую походку. Она выглянула из библиотеки и увидела, как он поднимается по лестнице, держась за перила. — Вы заболели, — сказала она. Это был не вопрос. — Пустяки, — ответил он, не оборачиваясь. — Лёгкая простуда. Лёгкая простуда, по версии Майкрофта Холмса, оказалась температурой под тридцать девять и кашлем, который было слышно через стену. Миссис О'Брайен всплеснула руками и побежала за куриным бульоном, Антея отменила все его встречи на ближайшие два дня (что было подвигом, сравнимым с укрощением дикого зверя), а Ребеллин... Ребеллин взяла дело в свои руки. Она не спрашивала разрешения. Она просто начала действовать — так же, как он действовал, когда она впервые появилась в его доме. Она принесла ему чай с мёдом — сама заварила, хотя до этого ни разу не подходила к плите. Она нашла в аптечке жаропонижающее и положила на тумбочку, рядом с градусником и стаканом воды. Она зашла к нему в комнату — он лежал в постели, бледный, с закрытыми глазами, — и молча положила на лоб мокрое полотенце. Он открыл глаза и посмотрел на неё. — Ты не обязана. — Знаю, — сказала она. — Но я хочу. Он закрыл глаза и ничего не ответил. Но полотенце не снял. Весь день она ходила между его комнатой и кухней, принося то бульон, то чай, то лекарство. Она не суетилась — суетиться она не умела. Просто делала то, что считала нужным. Миссис О'Брайен, наблюдавшая за ней из коридора, покачала головой и сказала Антее: — Вы только посмотрите на неё. Ведь совсем ещё ребёнок, а ведёт себя как заправская сиделка. — Она не ребёнок, — ответила Антея. — Она Мориарти. На второй день температура спала, и Майкрофт, всё ещё бледный, но уже способный сидеть, попросил принести ему бумаги. Ребеллин принесла — но не те, что он просил, а другие, не требующие умственных усилий: отчёты, которые он всё равно собирался просмотреть на выходных. — Вы ещё не в форме, — сказала она, кладя папки на тумбочку. — Серьёзные дела подождут. — Ты указываешь мне, что делать? — Да. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Она выдержала его, не моргнув. Потом он вздохнул — это был вздох человека, который понимает, что проиграл, но не хочет признавать это вслух. — Чай будешь? — спросил он. — Буду, — сказала она и села в кресло у его кровати. Чай принесла миссис О'Брайен, но разливали они сами. Это был первый раз, когда они сидели вдвоём не в библиотеке и не в столовой, а в его спальне — в пространстве, куда он обычно никого не пускал. Это было странно, но не неловко. Они говорили о пустяках — о погоде, о книгах, о том, что в следующем месяце обещают снег. И ни слова о болезни, о заботе, о том, что она просидела у его постели полтора дня. — Спасибо, — сказал он, когда она встала, чтобы уйти. Она обернулась. — За что? — За то, что ты здесь. Это было самое длинное выражение благодарности, которое он когда-либо произносил в её присутствии. Она кивнула и вышла, аккуратно закрыв за собой дверь. В коридоре её встретила Антея с папкой в руках. — Как он? — Лучше. — Ребеллин помолчала. — Антея, а он всегда такой? — Какой? — Не умеет принимать помощь. Антея усмехнулась. — Всегда. Он может спасти полмира, но когда кто-то пытается спасти его, он теряется. Для него это... непривычно. — Я заметила. — Но он учится. Медленно, но учится. — Антея посмотрела на неё. — Благодаря Вам. Ребеллин ничего не ответила. Она пошла в свою комнату, села на кровать и долго смотрела в окно, где серое лондонское небо наконец-то начало светлеть. Антея приезжала по средам. Это стало традицией, которую Майкрофт установил после того самого разговора в холле — когда он, краснея и запинаясь, объявил, что его помощница будет «консультировать» Ребеллин по вопросам, которые... ну, ты понимаешь. Ребеллин понимала. И, надо сказать, была благодарна — не столько за консультации, сколько за то, что Майкрофт, при всей своей неловкости, всё-таки нашёл способ решить проблему. Он мог бы просто проигнорировать. Мог бы сделать вид, что ничего не происходит. Но он не сделал. Он признал свою некомпетентность в этом вопросе и делегировал его тому, кому доверял. Это было мудро. Это было по-своему трогательно. В эту среду они сидели на кухне — миссис О'Брайен ушла за покупками, Майкрофт был на работе, дом принадлежал им двоим. Антея пила кофе, Ребеллин — какао. На столе между ними лежала стопка журналов, которые Антея принесла с собой: «Вог», «Татлер» и ещё один, про науку, который она добавила, зная вкусы Ребеллин. — Как ваши дела? — спросила Антея, помешивая кофе. — Я не про работу. Я про всё остальное. — Нормально. — Ребеллин пожала плечами. — Вчера читала про чёрные дыры. — Это я уже поняла по журналу. Я имею в виду — как вы себя чувствуете? Ребеллин задумалась. Это был сложный вопрос, потому что она не привыкла анализировать свои чувства. Она анализировала факты, цифры, схемы, закономерности. Чувства были чем-то аморфным, не поддающимся классификации. Но за полтора года жизни с Майкрофтом она немного продвинулась в этом направлении. — Мне кажется, я счастлива, — сказала она наконец. Антея подняла брови. — Кажется? — Я не уверена, что знаю, как это ощущается. Но мне спокойно. Мне интересно жить. Я не жду каждый день чего-то плохого. Это ведь счастье? — Это как минимум его близкий родственник, — сказала Антея. — А что насчёт мистера Холмса? Как вы с ним? — Хорошо. — Ребеллин отпила какао. — Иногда мы ссоримся. Но быстро миримся. Он... он как старший брат. Только лучше. — Лучше, чем кто? — Чем мой настоящий брат. Антея не стала развивать тему. Она знала о Джиме — знала из досье, из отчётов, из обрывков разговоров. Знала достаточно, чтобы понимать: эта тема опасна. — Он к вам очень привязан, — сказала она. — Мистер Холмс. Я работаю с ним шесть лет и никогда не видела, чтобы он так о ком-то заботился. — Вы тоже к нему привязаны. — Я — другое дело. — Антея усмехнулась. — Я его правая рука. Я знаю его привычки, его расписание, его любимый сорт кофе. Но я не живу в его доме. Я не сижу с ним по воскресеньям у камина. Я не приношу ему чай, когда он болен. — Откуда вы знаете про чай? — У меня есть источники. — Антея подмигнула. — Миссис О'Брайен — кладезь информации. Ребеллин не улыбнулась, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на улыбку. Это был их с Антеей ритуал — разговоры по средам, — и она ценила его почти так же, как воскресные чтения с Майкрофтом. — Можно задать личный вопрос? — спросила Антея. — Да. — Почему вы никогда не плачете? Ребеллин поставила чашку. Этот вопрос она уже слышала когда-то — кажется, от Антеи же, — но тогда она не ответила толком. Сейчас, полтора года спустя, она знала ответ лучше. — Я не могу, — сказала она. — Не физически — физически я могу, слёзные железы работают. Но внутри... как будто стоит блок. Когда я была в приюте, я поняла, что если заплачу — сломаюсь. А если сломаюсь — не выживу. Поэтому я перестала. Сначала сознательно, а потом это стало автоматическим. Теперь я не умею. — И вы не пробовали... разблокировать? — Не знаю как. Может быть, однажды случится что-то, что пробьёт этот блок. Но пока — нет. Антея задумалась. — Знаете, у мистера Холмса похожая ситуация. Он тоже почти не проявляет эмоций. Но у него это не блок — у него это выбор. Он считает, что эмоции мешают думать. — Я знаю. — Ребеллин кивнула. — Но он ошибается. Эмоции не мешают думать. Они просто добавляют переменные. А хороший аналитик должен учитывать все переменные. — Вы ему это скажите. — Может быть. Когда-нибудь. В другой раз — это был вечер пятницы, Майкрофт задержался на работе, и Ребеллин ужинала одна, — Антея заехала, чтобы передать документы и заодно выпить чаю. Разговор зашёл о музыке. — Мистер Холмс играет на фортепиано, — сказала Антея. — Вы знали? — Нет. — Ребеллин удивилась. — Я ни разу не слышала. — Он играет редко. Очень редко. Только когда думает, что никто не слышит. — Антея помолчала. — У него в кабинете, в дальнем углу, стоит пианино. Накрытое. Вы, наверное, видели. — Видела. Я думала, это мебель. — Это не мебель. Это его способ... справляться. Когда дела идут особенно плохо, он садится и играет. Обычно Шопена. Иногда что-то своё. — Он сочиняет? — Ребеллин была поражена. Это открывало в Майкрофте такую сторону, о которой она даже не подозревала. — Раньше сочинял. Сейчас редко. — Антея допила чай. — Но если вы когда-нибудь услышите из его кабинета музыку — знайте: ему плохо. И лучше его не трогать. Или наоборот — принести чай. Он это ценит, хоть и не говорит. Ребеллин запомнила это. И однажды — это было через две недели после того разговора, глубокой ночью — она услышала музыку. Она проснулась от звука — низкого, вибрирующего, который проходил сквозь стены старого дома как тепло. Она встала, накинула халат и спустилась на первый этаж. Дверь кабинета была приоткрыта — впервые за всё время, что она жила здесь. Из щели пробивался мягкий свет настольной лампы и звуки фортепиано. Она подошла тихо, как умела, и заглянула. Майкрофт сидел за пианино — тем самым, что стояло в углу, вечно накрытое пыльным чехлом. Сейчас чехол лежал на полу, а его пальцы двигались по клавишам — медленно, неуверенно, будто он вспоминал мелодию после долгого перерыва. Это был не Шопен — что-то другое, минорное, тягучее. Что-то, что она не узнала. Она не стала входить. Просто стояла в коридоре и слушала, прислонившись к стене. Музыка была печальной — и в то же время странно успокаивающей. Она говорила о чём-то, чего Ребеллин не понимала, но чувствовала: о потерях, о сожалениях, о вещах, которые нельзя исправить. Когда музыка стихла, она услышала вздох — тяжёлый, усталый. Потом тишину. Она бесшумно отошла от двери и поднялась к себе, не выдав своего присутствия. На следующее утро она ничего не сказала. Но вечером на столе в кабинете появилась чашка чая — с молоком, без сахара, ровно такая, какую он любил. Он заметил её, когда вернулся с работы, и долго смотрел на неё, прежде чем взять в руки. Он ничего не спросил. Она ничего не сказала. Это был их язык. Июнь в Лондоне был душным. Стояла та редкая для Англии жара, когда асфальт плавится, а все, у кого есть возможность, бегут за город. У Майкрофта возможности не было, но впервые за долгое время он позволил себе взять выходной в будний день. — Собирайся, — сказал он Ребеллин за завтраком. — Мы едем в Ричмонд. — Зачем? — Подышать воздухом. Парк, деревья, олени. Тебе нужно бывать на солнце — ты бледная как поганка. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация факта. В Ричмонд-парке действительно были олени — большие, вальяжные, совершенно равнодушные к людям. Они лежали в тени дубов и лениво жевали траву, не обращая внимания на посетителей. Ребеллин смотрела на них с интересом биолога: она никогда не видела оленей так близко. — У них бархат на рогах, — сказала она. — Это значит, что рога ещё растут. К осени бархат сойдёт, и они станут твёрдыми. — Ты читала об этом? — Да. В энциклопедии, которую Вы оставили на тумбочке в прошлом месяце. Майкрофт кивнул. Он помнил эту энциклопедию — «Млекопитающие Британских островов», он купил её специально, потому что заметил, что она зачиталась статьёй о волках в старом номере «Нэйшнл Джиографик». Они шли по аллее, обсаженной платанами, и молчали. Это было их обычное молчание — комфортное, не требующее заполнения. Вдалеке играли дети, лаяла собака, ветер шумел в кронах. Ребеллин вдруг подумала, что этот день — один из тех, которые она запомнит. Не потому, что случилось что-то особенное. А потому, что ничего особенного не случилось. Просто парк, просто солнце, просто олени. Просто жизнь. — Спасибо, — сказала она негромко. — За что? — За то, что вытащили меня сюда. Здесь хорошо. Майкрофт не ответил. Но она заметила, что его плечи чуть расслабились — наверное, на полсантиметра, не больше, но для него это был огромный прогресс. Он тоже чувствовал: этот день — хороший. Один из тех, ради которых стоит жить. Через месяц, в середине июля, случилась очередная ссора. Ребеллин уже не помнила потом, из-за чего именно — кажется, из-за того, что Майкрофт снова запретил ей что-то, а она снова не согласилась. Ссоры между ними вспыхивали регулярно, как грозы летом: быстро, яростно и так же быстро заканчивались. У них были разные темпераменты — его ледяной и её скрыто-огненный, — и когда они сталкивались, искры летели во все стороны. Но было в этих ссорах что-то, чего Ребеллин не испытывала ни с кем другим: уверенность, что это не конец. Что бы они ни наговорили друг другу, что бы ни бросили в пылу спора — к вечеру всё вернётся на круги своя. Это не было похоже на её отношения с Джимом, где каждое резкое слово могло стать последним. Это было похоже на нормальную семью — на то, чего у неё никогда не было. Так и вышло. К вечеру она постучала в дверь его кабинета и вошла, не дожидаясь ответа. Он сидел за столом, заваленным бумагами, и выглядел уставшим. — Я пришла извиниться, — сказала она. — Я тоже был неправ. — Он отложил ручку. — Я слишком давлю. Но я делаю это не потому, что не доверяю тебе. А потому, что... — Знаю, — перебила она. — Потому, что Вы за меня отвечаете. — Да. — Я понимаю. Но иногда мне нужно, чтобы Вы мне доверяли. Не просто отвечали — доверяли. Он посмотрел на неё долгим взглядом. — Хорошо, — сказал он. — Я постараюсь. Она кивнула и повернулась, чтобы уйти. У двери она задержалась. — Я принесу чай, — сказала она. — Я не просил. — Знаю. Через десять минут на его столе стояла чашка чая — с молоком, без сахара. Он взял её и сделал глоток, глядя на дверь, за которой она только что скрылась. — Спасибо, — сказал он в пустоту. Никто не ответил. --- Той же ночью Майкрофт сидел в своём кабинете, перебирая бумаги. Дом спал. Ребеллин спала в своей комнате — он слышал, как она поднималась по лестнице два часа назад. Миссис О'Брайен ушла ещё раньше. Антея — тоже. Перед ним на столе лежали две фотографии. Одну он достал из старого альбома, который хранил в ящике стола, подальше от чужих глаз. Семейный портрет: мать, отец, он сам в возрасте десяти лет, маленький брат — ему там года четыре, не больше, — и Эвр, совсем крошечная, на коленях у матери. Единственный снимок, где они все вместе. Единственный, где всё ещё было хорошо. Вторую фотографию сделала Антея месяц назад — на свой телефон, украдкой, без спроса. Ребеллин и Майкрофт в библиотеке, за шахматной доской. Он что-то говорит, она слушает, и в её позе — внимание, интерес, доверие. Антея распечатала снимок и оставила на его столе с запиской: «Вам нужны хорошие воспоминания. Вот одно из них». Он смотрел на эти два снимка — старый и новый. Две семьи. Одна — потерянная. Другая — найденная неожиданно, случайно, вопреки всему. Он не верил в судьбу. Но он верил в закономерности. И закономерность была такова: эта рыжая девочка с умом Эвр и сердцем, которое она прятала за бронёй спокойствия, стала для него тем, чего он не ожидал. Не просто подопечной. Не просто проектом. Чем-то большим. Он убрал обе фотографии в ящик и закрыл его на ключ. Через две недели Джим Мориарти вошёл в его кабинет на Уайтхолле.