Smart or the smartest

Это случилось во вторник. Вторники в Уайтхолле всегда были напряжёнными — отчёты за понедельник, совещания, бесконечная череда посетителей, которых Майкрофт принимал с ледяной вежливостью, не допускающей возражений. Ребеллин знала это расписание наизусть, потому что помогала Антее его составлять. По вторникам она обычно сидела в библиотеке или в своём маленьком кабинете на втором этаже — Майкрофт выделил ей отдельную комнату для работы, с письменным столом, лампой и стеллажом для папок. Она разбирала бумаги, которые Антея привозила из офиса, и иногда — всё чаще — писала собственные аналитические записки, которые потом ложились на стол Майкрофту без подписи, но с пометкой «Ассистент-4». В этот вторник она была дома. Майкрофт уехал в Уайтхолл рано утром, даже не позавтракав, — что-то случилось, она поняла это по тому, как он на ходу застёгивал запонки и бросил Антее: «Машину через пять минут». Миссис О'Брайен гремела посудой на кухне, напевая что-то ирландское. За окном лил дождь — самый обычный лондонский дождь, серый и бесконечный. Ребеллин работала над анализом торговых маршрутов в Средиземноморье — скучная, кропотливая работа, которая требовала внимания к деталям. Она любила такую работу. Она позволяла отключиться от всего остального и просто считать, сравнивать, находить закономерности. Цифры не предавали. Цифры не лгали. Цифры были её стихией. Телефон зазвонил в половине двенадцатого. Она не сразу его услышала — в доме было три аппарата, и тот, что в её кабинете, звонил редко. Обычно ей звонила только Антея, и то по внутренней линии. Этот звонок был с городского номера — она определила по длине гудка. Она сняла трубку. — Ребеллин Мориарти, — произнёс голос, который она не слышала почти шесть лет. — Как ты выросла. Она не уронила трубку. Не закричала. Не заплакала. Она просто замерла, и мир вокруг сузился до одной точки — до голоса в телефонной трубке. — Джим, — сказала она. Голос был ровный. Почти спокойный. — Ты помнишь меня. Приятно. — Он говорил с лёгким акцентом — ирландским, не итальянским, и это было странно, потому что в детстве у него не было ирландского акцента. — Я долго тебя искал. Ты хорошо спряталась. Вернее, тебя хорошо спрятали. — Что тебе нужно? — Ты — моя сестра. Мне нужно, чтобы ты была со мной. — Ты бросил меня. Шесть лет назад. Ты просто ушёл и не вернулся. — Обстоятельства. — В его голосе послышалась усмешка. — Но теперь я здесь. И я хочу тебя увидеть. — Я не хочу тебя видеть. — Это не имеет значения. — Его тон изменился — стал жёстче, холоднее. — Ты моя сестра. По закону я твой опекун. И я приеду за тобой. — Ты не посмеешь. — Уже посмел. — Он помолчал. — Передай Майкрофту Холмсу, что я зайду к нему в офис через час. Пусть приготовит чай. В трубке раздались короткие гудки. Ребеллин стояла с трубкой в руке и смотрела на дождь за окном. Мысли неслись вскачь — она анализировала, просчитывала, искала выходы и не находила. Джим нашёл её. Джим жив. Джим — тот самый человек, которого Майкрофт называл опасным. И он идёт в Уайтхолл. Она бросила трубку на рычаг и выбежала из комнаты. — Миссис О'Брайен! — крикнула она, спускаясь по лестнице. — Мне нужна машина! Срочно! В этот самый час Майкрофт Холмс сидел в своём кабинете и читал сводку, которую ему только что доставили. Сводка была тревожной: Джеймс Мориарти, он же Джим, он же «консультирующий преступник» — так он сам себя называл в intercepted сообщениях, — был замечен в Лондоне. Не в Италии, не в Швейцарии, не в одной из тех стран, где он обычно проворачивал свои дела. В Лондоне. Вчера вечером его видели в Сохо, сегодня утром — в районе вокзала Кингс-Кросс. Майкрофт знал, что это значит. Мориарти пришёл за сестрой. Он отложил сводку и потёр переносицу. Головная боль, которая мучила его последние несколько дней, усилилась. Он думал о том, что должен был предвидеть это. Должен был подготовиться лучше. Должен был найти способ переоформить опекунство быстрее. Но законы — даже для него — двигались медленно, а Джим Мориарти двигался быстро. Дверь открылась без стука. На пороге стояла Антея, и её лицо было бледнее обычного. — Он здесь, — сказала она. — Мориарти. В приёмной. Требует встречи. Майкрофт выпрямился. — Пусть войдёт. — Уверены? — Да. — Он поправил запонки. — И принеси чай. Две чашки. Джим Мориарти вошёл в кабинет так, как входят в собственную гостиную, — уверенно, с лёгкой небрежностью человека, который знает, что ему ничего не угрожает. Он был одет в безупречный костюм — тёмно-серый, в тонкую полоску, явно сшитый на заказ. Его тёмные волосы были аккуратно уложены гелем — ни волоска не выбивалось. Он улыбался — лёгкой, почти дружелюбной улыбкой, которая совершенно не соответствовала холоду в его тёмных глазах. — Майкрофт Холмс, — произнёс он, растягивая имя, как будто пробовал его на вкус. — Какая честь. Я много о вас слышал. — Взаимно, — ответил Майкрофт, не вставая из-за стола. — Присаживайтесь, мистер Мориарти. — О, пожалуйста, зовите меня Джим. Мы ведь почти родственники. — Он сел в кресло напротив, закинув ногу на ногу. — Вы приютили мою сестру. Это так трогательно. Настоящее джентльменство. — Ваша сестра нуждалась в защите. — И вы её предоставили. — Джим развёл руками. — Я аплодирую. Правда. Но теперь, когда я здесь, ваша опека становится несколько... незаконной. Видите ли, по итальянским законам — и по британским, кстати, тоже — я являюсь её законным опекуном. Вы не имеете права удерживать её у себя без моего согласия. — Я не удерживаю её. Она живёт у меня добровольно. — Добровольно? — Джим приподнял бровь. — Ей пятнадцать. Она несовершеннолетняя. Её согласие не имеет юридической силы. — Она также не давала согласия на то, чтобы жить с вами. — О, это мы уладим. — Джим наклонился вперёд. — Я пришёл не ссориться, мистер Холмс. Я пришёл за своим. Ребеллин — моя сестра. Моя кровь. И я хочу, чтобы она жила со мной. — После того, как вы бросили её в десятилетнем возрасте? После того, как вы шесть лет не давали о себе знать? — Голос Майкрофта оставался ровным, но в нём появился металл. — У меня были дела. — Джим отмахнулся. — Но теперь всё улажено. У меня дом в Италии, прекрасный вид на море, штат прислуги. Ей там понравится. — Ребеллин не хочет жить с вами. — Откуда вы знаете? Вы её спрашивали? Майкрофт помолчал. Он знал, что Ребеллин не хочет. Знал без слов, без прямых признаний — по тому, как она замирала, когда кто-то упоминал её брата. По тому, как она ни разу не спросила о нём за полтора года. Но юридически это ничего не значило. — Я предлагаю компромисс, — сказал Джим, доставая из внутреннего кармана сложенный лист бумаги. — Вот постановление итальянского суда, подтверждающее моё право опеки. Я могу прямо сейчас пойти в полицию и потребовать вернуть мне сестру. Но я не хочу скандала. Дайте мне встретиться с ней. Пусть она сама решит. — Вы знаете, что она решит. — Возможно. — Джим улыбнулся шире. — Но я умею быть убедительным. Дайте мне час. Всего час на разговор. Если после этого она захочет остаться с вами — я уйду. Навсегда. Если захочет уйти со мной — вы не будете препятствовать. — А если я откажу? — Тогда завтра утром вы получите ордер на арест за похищение несовершеннолетней. — Джим произнёс это будничным тоном, как говорят о погоде. — Я не блефую, мистер Холмс. Вы можете проверить — у меня есть связи. Не такие обширные, как у вас, но вполне достаточные. Майкрофт смотрел на человека, сидящего напротив. Он видел его насквозь — видел ложь, видел угрозу, видел тщательно скрываемую жестокость, которая пряталась за обаятельной улыбкой. Этот человек был опасен — более опасен, чем любой из врагов, с которыми Майкрофт сталкивался за последние годы. Не потому, что был умнее или сильнее. А потому, что ему было нечего терять. — У вас есть час, — сказал Майкрофт. — Но разговор состоится здесь. В этом здании. Под моим наблюдением. — Договорились. — Джим поднялся, поправил пиджак. — Я позвоню, когда буду готов. Кстати, где она сейчас? Всё ещё в вашем доме на Пэлл-Мэлл? Очаровательное место. Я проезжал мимо. Майкрофт не ответил. Он смотрел на дверь, которая закрылась за Мориарти, и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не страх, нет, он не боялся. Но что-то очень близкое к страху. Антея вошла через минуту. — Проследить за ним? — Да. Всюду. Каждый шаг. — Уже сделано. — Она помолчала. — Что насчёт Робби? — Она скоро будет здесь, — сказал Майкрофт. — Я знаю её. Она приедет сама. Ребеллин ворвалась в кабинет через двадцать минут. Она была без пальто, несмотря на дождь, — только свитер и юбка, волосы растрёпаны, глаза горят. Антея пыталась остановить её в приёмной, но она прошла мимо, как нож сквозь масло. — Он здесь, — сказала она, задыхаясь. — Я говорила с ним. Он звонил. Он сказал... — Знаю, — перебил Майкрофт. — Он только что был у меня. — Что ему нужно? — Тебя. Она замерла. Он видел, как в её голове крутятся мысли — быстро, лихорадочно, просчитывая варианты. Она была умна, эта девочка. Почти так же умна, как его брат. Почти так же умна, как Эвр. Но сейчас её ум не мог найти выхода, потому что выхода не было. — У него постановление суда, — сказал Майкрофт. — Юридически ты принадлежишь ему. Я пытался оспорить это, но процесс идёт медленно, а он действует быстро. У меня не было времени закончить. — Что это значит? — Это значит, что если я откажусь тебя отдать, он обратится в полицию. И полиция будет на его стороне. — Он говорил ровно, но каждое слово давалось с трудом. — Я могу затянуть процесс. Могу устроить проволочки. Но в конечном счёте... — он не закончил. — В конечном счёте он меня заберёт, — закончила она. Голос был тихим, но твёрдым. — Да. Повисла пауза. За окном шумел дождь. В кабинете было тепло, но Ребеллин вдруг почувствовала холод — тот самый, приютский, подвальный. Она стояла посреди комнаты, обхватив себя руками, и смотрела на Майкрофта. На человека, который дал ей дом. Который научил её играть в шахматы. Который приносил книги и заботился молча. Который стал ей почти братом — единственным братом, которого она признавала. — Я не хочу, — сказала она. — Я не хочу уходить. — Я знаю. — Вы можете что-нибудь сделать? — Я могу бороться. — Он подошёл к ней и встал напротив — высокий, прямой, с непроницаемым лицом, за которым она уже научилась видеть эмоции. — Но это будет долгая борьба. Месяцы, может быть, годы. И всё это время ты будешь жить с ним. Если я попытаюсь укрыть тебя сейчас, это будет похищение. Меня отстранят от должности, тебя всё равно найдут и вернут ему. Закон на его стороне. — Закон — идиот, — сказала она. — Согласен. Она опустила голову. Ей хотелось плакать — впервые за годы. Но слёзы не шли. Она чувствовала их где-то внутри, горячие, солёные, но они застревали в горле, не пробиваясь наружу. Она не умела плакать. Она разучилась. — Он хочет встретиться со мной, — сказала она. — Здесь. Сегодня. — Я знаю. Я дал согласие. — Вы думаете, он сможет меня убедить? — Он попытается. — А если я откажусь? — Тогда он всё равно тебя заберёт. — Майкрофт помолчал. — Но если ты публично выразишь желание остаться со мной, это даст мне основания для апелляции. Я смогу затянуть процесс. — Значит, мне нужно встретиться с ним. — Да. Она кивнула — коротко, решительно. Потом подняла глаза. — Вы будете там? — Я буду за стеной. Если что-то пойдёт не так... — Я знаю. — Она впервые за разговор почти улыбнулась. — Вы придёте. Встреча состоялась через два часа в небольшой переговорной на третьем этаже. Майкрофт распорядился, чтобы комнату подготовили: убрали все лишние бумаги, поставили два кресла, небольшой столик с чаем. Сам он сидел в соседнем помещении, где был установлен монитор, транслирующий картинку со скрытой камеры. Антея стояла рядом, готовая в любой момент вызвать охрану. Ребеллин вошла в комнату первой. Она села в кресло, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Она надела строгое платье — тёмно-синее, с белым воротничком, то самое, которое Майкрофт подарил ей на Рождество. Она хотела выглядеть взрослой. Она хотела, чтобы Джим увидел: она больше не та десятилетняя девочка, которую он бросил. Дверь открылась, и вошёл Джим. Он выглядел иначе, чем она помнила. Старше, конечно, — ему было уже двадцать один, — но не только в возрасте было дело. В его лице появилась какая-то новая черта: смесь уверенности, жестокости и веселья, которое не обещало ничего хорошего. Он улыбался — той самой улыбкой, которую она помнила с детства: холодной, оценивающей, ничего не дающей. — Ребеллин, — сказал он, садясь напротив. — Посмотри на себя. Ты стала совсем взрослой. — Ты не изменился, — сказала она. — Совсем. — Комплимент? — Констатация факта. Он рассмеялся — легко, почти искренне. — А ты научилась дерзить. Это хорошо. В приюте тебя хоть чему-то научили. — В приюте меня научили выживать. — Она смотрела ему прямо в глаза. — Ты не научил меня ничему. — Я был занят. — Чем? — Делами. — Он откинулся в кресле. — Послушай, я понимаю, ты злишься. Я бросил тебя. Это было... некрасиво с моей стороны. Но у меня не было выбора. После смерти родителей мне нужно было исчезнуть. Определённые люди интересовались нашей семьёй. Если бы я остался, мы бы оба погибли. — Какие люди? — Тебе лучше не знать. — Его улыбка стала шире. — Но теперь всё позади. Я в порядке. У меня деньги, положение, связи. Я могу дать тебе всё, что этот напыщенный чиновник никогда не сможет. Хочешь путешествовать? Хочешь лучшие школы, лучшие университеты? Хочешь работать на меня — у меня есть дело, которое требует таких умов, как твой. — Я не хочу работать на тебя. — А зря. — Он наклонился вперёд. — Ты даже не представляешь, на что способна. Твой ум, Ребеллин, — это оружие. Холмс использует его втёмную, заставляет тебя анализировать скучные отчёты. Я предлагаю тебе настоящую работу. Интересную. Опасную. Живую. — Я не хочу опасную. Я не хочу твою работу. Я хочу остаться здесь. — Здесь? — Он обвёл рукой комнату. — В этом сером здании, с этим серым человеком? Он тебе никто. Он просто чиновник. А я — твоя кровь. — Ты не был моей кровью шесть лет. — Я был занят. Я уже сказал. — В его голосе впервые послышалось раздражение. — Но теперь я здесь. Я пришёл за тобой. Я мог бы просто забрать тебя — у меня есть документы, есть право. Но я хочу, чтобы ты пошла добровольно. Потому что я не монстр, Ребеллин. Я твой брат. — Ты не монстр, — повторила она. — Просто скажи мне правду. Зачем ты пришёл? Он смотрел на неё, и улыбка постепенно сползала с его лица. — Потому что ты мне нужна, — сказал он наконец. — Твой ум. Твои способности. Я строю дело, которое изменит мир. И мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Кто поймёт меня. Ты единственная, кто на это способен. — Ты хочешь меня использовать. Как те люди в приюте. — Нет. — Он покачал головой. — Я хочу, чтобы ты была рядом. Ты моя сестра. Моя кровь. Я не бросаю своих. — Ты уже бросил. — И я вернулся. Она молчала. Он смотрел на неё — пристально, ожидающе. Она видела, как его пальцы чуть сильнее сжали подлокотники кресла. Он нервничал. Джим Мориарти, который никогда не нервничал, сейчас нервничал. — Я не пойду с тобой, — сказала она. — Пойдёшь. — Его голос стал тише, но жёстче. — Не добровольно — так по закону. У меня есть постановление суда. Мистер Холмс подтвердит. Ты можешь устроить истерику, можешь плакать, можешь кричать — это ничего не изменит. — Я не буду плакать, — сказала она. — Я не умею. — Я знаю. — Он усмехнулся. — Ты никогда не умела. Даже в детстве. Упала, разбила колено — сидишь и смотришь на кровь, как будто это не твоя. Это восхищает. И пугает. Ты знаешь, что ты особенная? — Знаю. — Тогда ты должна понять: таким, как мы, не место среди обычных людей. Мы — другие. Мы выше. И мы должны держаться вместе. — Я не «мы», — сказала она. — Я — не ты. — Пока нет. — Он поднялся. — Но будешь. Она тоже встала. Они стояли друг напротив друга — брат и сестра, разделённые шестью годами и пропастью, которую невозможно было измерить временем. — Я пойду, — сказала она. — Но не потому, что ты меня убедил. А потому, что у меня нет выбора. И знай: я никогда не буду на твоей стороне. Я никогда не буду помогать тебе делать то, что ты делаешь. Ты можешь запереть меня, можешь бить, можешь пытаться сломать — я не сломаюсь. Ты не получишь моего ума для своих грязных дел. Никогда. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — может быть, уважение, может быть, раздражение, а может, и то и другое. — Посмотрим, — сказал он и вышел из комнаты. Ребеллин осталась одна. Она стояла, глядя на дверь, за которой исчез её брат, и чувствовала странное спокойствие. Она сделала всё, что могла. Теперь оставалось только ждать. Через минуту дверь открылась, и вошёл Майкрофт. Он был бледен, но спокоен. — Ты хорошо держалась, — сказал он. — Я слышал, — сказал он. — Всё. Я горжусь тобой. — Вы научили меня. Он подошёл ближе. Она видела, что он хочет что-то сказать, но слова не даются — ему всегда было трудно говорить о чувствах. Наконец он произнёс: — Я буду бороться. Я обещаю тебе. Я найду способ вернуть тебя. Может быть, не сразу, но... — Я знаю, — перебила она. — Я верю Вам. Он кивнул. Потом — впервые за всё время их знакомства — протянул руку и коснулся её плеча. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но она почувствовала его. — Ты не одна, — сказал он. — Помни это. Что бы ни случилось. — Я помню. Она вышла из комнаты, и Майкрофт остался один. Он стоял посреди пустой переговорной и смотрел в стену. В его голове крутились слова, которые он не сказал, и планы, которые он уже начал строить. Он знал, что проиграл этот раунд. Но партия ещё не закончена. И он не собирался сдаваться. В приёмной Ребеллин ждал Джим. Он стоял, прислонившись к стене, и крутил в пальцах какую-то монетку. — Закончила? — спросил он. — Да. — Тогда поехали. У нас долгий путь. — Куда? — Домой, — сказал он с улыбкой. — В Италию. Она пошла за ним. Она не оглянулась — не потому, что не хотела, а потому, что боялась: если оглянется, то не сможет уйти. Она шла по коридору, считая шаги — тридцать семь до лифта, — и думала о том, что этот коридор она запомнит на всю жизнь. Майкрофт стоял у окна в своём кабинете, когда увидел, как она садится в чёрный автомобиль. Джим открыл ей дверь — галантно, почти издевательски. Она села, не поднимая головы. Автомобиль тронулся и скрылся за углом. В кабинет вошла Антея. — Они уехали, — сказала она тихо. — Отслеживающее устройство активировано. Мы будем знать, где они. — Хорошо. — Мистер Холмс... — Она замялась. — Вы в порядке? Он не ответил. Он продолжал смотреть в окно, хотя за ним уже не было ничего, кроме серого дождя. — Антея, — сказал он наконец. — Да? — Найдите мне лучших адвокатов по семейному праву. Всех, кто есть в Лондоне. И подготовьте досье на Мориарти. Полное. Всё, что у нас есть, и всё, что мы можем найти. — Будет сделано. Она вышла. Майкрофт остался один. Он стоял у окна и смотрел на дождь. Где-то глубоко внутри, под слоями льда и контроля, которые он выстраивал годами, что-то треснуло. Он не показал этого. Он не позволил себе даже подумать об этом. Но он знал: этот день изменил его. Он стал холоднее. И он не остановится, пока не вернёт её.