Smart or the smartest

Дом стоял на скале. Ребеллин увидела его, когда машина, петлявшая по серпантину последние полчаса, наконец выехала на открытое пространство. Это была вилла — старая, белокаменная, с терракотовой крышей и высокими окнами, которые смотрели на море. В детстве она видела такие дома на открытках — богатые туристы покупали их в лавках Флоренции. Теперь она ехала в один из них. И это было не подарком судьбы, а приговором. Джим сидел рядом, на заднем сиденье, и что-то читал в телефоне. За всю дорогу от Лондона до частного аэродрома, потом в самолёте, потом в машине от аэропорта до этого места — почти шесть часов — он сказал ей от силы фраз десять. Не из враждебности. Скорее, из рассеянности — как будто она уже была в его власти и не требовала активного внимания. Она не разговаривала с ним тоже. Смотрела в окно — на проплывающие мимо итальянские пейзажи, такие знакомые и такие чужие, — и думала. Думала о том, что оставила в Лондоне. О доме на Пэлл-Мэлл, где в библиотеке наверняка до сих пор горит камин. О миссис О'Брайен, которая, узнав новости, наверняка всплеснула руками и заплакала. Об Антее, которая сжимала её ладонь на прощание и шепнула: «Мы вас вытащим». О Майкрофте. О Майкрофте она думала больше всего. Она вспоминала его лицо в переговорной — бледное, напряжённое, с крепко сжатыми челюстями. Он не простился с ней. Не сказал «до свидания» или «береги себя». Он просто коснулся её плеча и сказал: «Ты не одна». И она держалась за эти слова, как за верёвку над пропастью. Вилла внутри оказалась именно такой, какой она её себе представляла: мраморные полы, высокие потолки, антикварная мебель, которую явно подбирал кто-то с деньгами и без вкуса. Пахло морем и чем-то сладким — кажется, жасмином. В огромной гостиной с панорамными окнами стоял рояль, накрытый пыльным чехлом, и Ребеллин невольно вспомнила пианино в кабинете Майкрофта. Только здесь рояль был белый, вычурный, совсем не похожий на тот скромный инструмент, на котором он играл по ночам. — Нравится? — спросил Джим, появляясь из-за её спины. Он снял пиджак и остался в рубашке с закатанными рукавами. Без пиджака он выглядел моложе и почти по-домашнему — если бы не глаза, которые оставались холодными даже когда он улыбался. — Нет, — сказала она честно. — Привыкнешь. — Он прошёл мимо неё в гостиную, на ходу беря с подноса яблоко, оставленное кем-то из прислуги. — Здесь ты будешь жить. Это твой дом. — У меня нет дома. — Теперь есть. — Он откусил яблоко и прожевал, глядя на неё с интересом. — Знаешь, ты изменилась. В детстве ты была... тише. Молчаливее. А теперь у тебя появился характер. — Я научилась. — У Холмса? — У жизни. Он хмыкнул и бросил огрызок в камин — тот был пуст, но жест всё равно выглядел эффектно, как в театре. — Твоя комната на втором этаже, — сказал он. — Последняя дверь по коридору. Вид на море. Лучшая комната в доме. Я её для тебя приготовил. — Спасибо, — сказала она без выражения. — Не благодари. Я делаю это не из доброты. — Он подошёл ближе, и она инстинктивно напряглась, но он просто прошёл мимо к лестнице. — Ужин в восемь. Опаздывать не советую. Она не опоздала. Первые дни в доме на скале прошли в странном, зыбком подобии спокойствия. Джим почти не трогал её — он был занят, пропадал где-то целыми днями, возвращался поздно вечером, а иногда не возвращался вовсе. В доме была прислуга — экономка, повар, садовник, — все немолодые итальянцы, которые говорили с ней вежливо, но избегали встречаться глазами. То ли им запретили общаться с ней, то ли они сами боялись. Ребеллин склонялась ко второму. Её комната действительно оказалась лучшей в доме — просторная, с балконом, выходящим на море. Она часами сидела на этом балконе, глядя на волны, и думала. Думать ей никто не запрещал. Читать тоже — в доме была библиотека, правда, куда скромнее, чем у Майкрофта, и состоящая в основном из книг на итальянском. Она перечитала их все за первую неделю. На восьмой день Джим пришёл к ней в комнату. Она сидела на балконе, когда услышала стук в дверь. Не дожидаясь ответа, он вошёл. В руках у него была бутылка вина и два бокала. — Давай поговорим, — сказал он, ставя бокалы на столик у кровати. — По-родственному. — У нас нет родственных отношений. — Есть. Просто ты их не помнишь. — Он налил вино и протянул ей бокал. Она не взяла. — Как хочешь. Я выпью за двоих. Он сел в кресло у окна — расслабленно, как человек, который чувствует себя хозяином положения. Солнце клонилось к закату, и его лучи падали на его лицо, делая его почти красивым. Почти. — Знаешь, что мне в тебе нравится? — спросил он. — Ты не истеришь. Другие бы плакали, кричали, пытались сбежать. А ты сидишь и смотришь на море. Как будто ничего не случилось. — Истерика ничего не изменит. — Верно. — Он отпил вина. — Ты всегда была умной девочкой. Помню, как ты в четыре года решала уравнения. Отец тогда смеялся и говорил, что ты пойдёшь дальше меня. — Отца больше нет. — Да. — Его лицо на секунду стало серьёзным. — И это печально. Но жизнь продолжается. И мы должны держаться вместе. Ты и я. Мы — всё, что осталось от семьи. — Ты не семья. Ты — человек, который бросил меня в десятилетнем возрасте. — Я уже объяснял. У меня не было выбора. — Выбор есть всегда. — Ты говоришь как Холмс. — Он скривился. — Этот напыщенный павлин. Что он тебе наговорил? Что я опасен? Что меня нужно бояться? — Он ничего не говорил. Он просто заботился обо мне. — Заботился? — Джим рассмеялся, но смех был невесёлым. — Он тебя использовал. Как все. Ты думаешь, ему было до тебя дело? Ему был нужен твой ум. Твоя способность анализировать. Ты была для него инструментом, не более. — Это неправда. — Правда. — Он наклонился вперёд. — Ты умна, Ребеллин, но ты всё ещё ребёнок. Ты не видишь того, что вижу я. Холмс — манипулятор. Он нашёл тебя в парке и сразу понял, что ты — ценный ресурс. Он привёз тебя в Лондон, дал тебе комнату, книжки — и ты тут же стала на него работать. Бесплатно. Анализировала документы, выискивала ошибки, делала за него его работу. А он что? Он тебе платил? Он тебя благодарил? Он говорил тебе, что ты важна для него не как аналитик, а как человек? — Да, — сказала она твёрдо. — Говорил. — Слова. — Джим отмахнулся. — Слова ничего не стоят. — А что стоит? Твои слова? — Мои дела. — Он поднялся. — Я даю тебе дом. Я даю тебе семью. Я не прошу тебя работать на меня — пока. Я просто хочу, чтобы ты была рядом. Чтобы ты поняла, кто я на самом деле. — Я знаю, кто ты. Ты — человек, который бросил меня в приюте. — Я уже извинился за это. — Нет. Ты не извинился. Он посмотрел на неё долгим взглядом, потом развернулся и вышел, оставив бокал на столике. Вино в нём так и осталось нетронутым. Следующие несколько дней прошли в том же режиме: Джим то исчезал, то появлялся, и каждый раз пытался завести разговор — о детстве, о родителях, о её способностях. Она отвечала коротко, односложно, не давая ему того, чего он хотел: эмоций. Она понимала, что он пытается найти к ней подход, нащупать слабое место. И она не собиралась ему помогать. Но он был умён. Очень умён. Она чувствовала это в каждом разговоре — его интеллект был другого рода, чем у Майкрофта, более интуитивный, более опасный, но не менее острый. Он не давил напрямую — он задавал вопросы, которые заставляли её думать, даже когда она не хотела. Он ронял фразы, которые потом крутились у неё в голове, как заноза. — Знаешь, почему он не боролся за тебя? — спросил Джим однажды вечером, когда они ужинали вдвоём на террасе. — Почему он так легко тебя отдал? — Он не отдал. У него не было выбора. — Выбор есть всегда. — Он повторил её же слова с усмешкой. — Если бы ты была для него действительно важна, он бы нашёл способ. Спрятал бы тебя. Увёз бы за границу. Подделал бы документы. У него есть ресурсы. Но он не стал. — Он не нарушает закон. — Закон? — Джим рассмеялся. — Майкрофт Холмс нарушает закон каждый день. Он — теневое правительство, он делает что хочет. Но ради тебя он пальцем не пошевелил. Подумай об этом. Она не хотела думать. Но она думала. И это было хуже всего. Она знала, что Джим манипулирует ей. Знала рационально — так же, как знала, что земля вращается вокруг солнца. Но его слова падали на почву, которая уже была подготовлена годами одиночества и недоверия. Майкрофт дал ей стабильность, но не дал уверенности, что она нужна ему сама по себе, а не как полезный инструмент. Она хотела верить, что нужна. Но доказательств у неё не было. Однажды ночью, лёжа в постели и глядя в потолок, она поймала себя на мысли: «А что, если Джим прав?» И эта мысль испугала её больше, чем всё остальное. Через три недели после приезда в Италию Ребеллин впервые увидела, чем на самом деле занимается её брат. Это случилось случайно — она спустилась в библиотеку за книгой и услышала голоса из его кабинета. Дверь была приоткрыта, и она, не удержавшись, заглянула. В кабинете, кроме Джима, сидели двое мужчин — угрюмых, в тёмных костюмах, с лицами людей, привыкших к насилию. На столе лежали какие-то бумаги и пистолет. Самый обычный, чёрный, воронёный, — точно такой, какой она видела в кино. — ...проблема должна быть решена до конца недели, — говорил Джим, разглядывая что-то в телефоне. — Мне неважно, как вы это сделаете. Но если груз не уйдёт из порта в четверг, я буду недоволен. А когда я недоволен... Он поднял глаза и увидел её в дверях. На секунду в его лице мелькнуло раздражение — но тут же исчезло, сменившись улыбкой. — Ребеллин! — Он жестом отослал мужчин. — Заходи. Ты как раз вовремя. — Я не хотела мешать. — Ты не мешаешь. — Он дождался, пока посетители выйдут, и жестом пригласил её сесть. — Это были деловые партнёры. Скучные люди, но полезные. — У них был пистолет. — У многих людей есть пистолеты. Это не значит, что они плохие. — Он сел напротив. — Хотя, признаю, эти конкретные — довольно плохие. Но они делают свою работу. — Какую работу? — Разную. Логистика, перевозки, решение проблем. — Он помолчал. — Тебе интересно? — Нет. — Врёшь. — Он улыбнулся. — Тебе интересно. Ты хочешь знать, чем я занимаюсь. Хочешь понять. Это нормально. Ты — аналитик. — Я не хочу иметь к этому отношения. — А придётся. — Он откинулся в кресле. — Рано или поздно. Но я не тороплю тебя. Привыкай пока. Осваивайся. Она встала и пошла к двери. У порога она обернулась. — Ты убиваешь людей? — спросила она прямо. Джим посмотрел на неё — и на этот раз в его глазах не было улыбки. Только холод. — Только тех, кто этого заслуживает, — сказал он. Дни сменяли друг друга. Ребеллин жила в доме на скале как в позолоченной клетке — красивой, но от этого не менее душной. Она продолжала читать, продолжала сидеть на балконе, продолжала отвечать Джиму односложно. Но что-то менялось. Она чувствовала это. Он начал приходить чаще. Не просто на ужин — в течение дня, без повода. Садился рядом, когда она читала. Задавал вопросы — о книгах, о науке, о её взглядах на те или иные вещи. Он словно изучал её — так же методично, как она когда-то изучала собственные мышцы. — Ты никогда не плачешь, — заметил он однажды, глядя, как она читает на балконе. — Я помню, в детстве ты тоже не плакала. Даже когда разбила колено. Просто сидела и смотрела на кровь. Мама тогда перепугалась. — Я не помню этого, — солгала она. Она помнила. — А я помню. — Он подошёл ближе, облокотился о перила балкона. — Ты всегда была особенной. Я это знал. Поэтому и не взял тебя с собой тогда. — Ты не взял меня, потому что я была тебе не нужна. — Я не взял тебя, потому что ты была мне слишком нужна. — Он повернулся к ней, и на его лице появилось выражение, которого она раньше не видела: серьёзное, почти искреннее. — Если бы ты была со мной тогда, ты бы погибла. Я был в таких местах, куда нельзя брать детей. Я делал такие вещи, которые дети не должны видеть. Я оставил тебя в приюте, потому что это был единственный способ тебя защитить. — Ты не защищал меня. Ты бросил меня. — Я знаю, что ты так думаешь. — Он вздохнул. — Но когда-нибудь ты поймёшь. А пока — просто знай: я не желаю тебе зла. Ты моя сестра. Моя кровь. Всё, что у меня есть, — твоё. Всё, что я делаю, — для нас. Она не ответила. Она смотрела на море и думала о том, что его слова звучат убедительно. Слишком убедительно. И это пугало её. На пятую неделю Джим попросил её о помощи. Впервые. — Ничего серьёзного, — сказал он, кладя перед ней тонкую папку. — Просто анализ. Ты же любишь анализировать. — Что это? — Финансовые отчёты одной компании. Мне нужно понять, кто из её руководителей ворует деньги. Ты справишься за час. — Почему я должна это делать? — Потому что тебе скучно. — Он пожал плечами. — Ты сидишь здесь уже месяц, читаешь книги и смотришь на волны. Тебе нужна пища для ума. Я даю её тебе. — Я не хочу работать на тебя. — Это не работа на меня. Это просто... головоломка. Развлечение. Хочешь, я заплачу тебе за неё? — Мне не нужны твои деньги. — Тогда сделай это просто так. Из любопытства. — Он пододвинул папку ближе. — Или ты боишься, что не справишься? Она знала, что он её подначивает. Знала и всё равно взяла папку. Не потому, что поддалась на провокацию. А потому, что ей действительно было скучно. Месяц без работы, без настоящих задач, без тренировки ума — это было похоже на медленное удушение. Она нуждалась в упражнениях для мозга так же, как другие люди нуждаются в воздухе. Она справилась за сорок минут. — Ворует финансовый директор, — сказала она, кладя папку на стол перед Джимом. — Он подделывает накладные и выводит деньги через подставную фирму в Швейцарии. Здесь все доказательства. Джим пролистал её пометки и присвистнул. — Ты гений, — сказал он. — Я знал это, но каждый раз поражаюсь. — Это просто цифры. — Это не просто цифры. Это искусство. — Он отложил папку. — Спасибо. Ты мне очень помогла. — Я не помогала тебе. Я решала задачу. — Называй как хочешь. — Он улыбнулся. — Но факт остаётся фактом: ты сделала то, что я просил. И сделала блестяще. Она ничего не ответила. Но внутри неё что-то дрогнуло. Ей понравилось решать задачу. Ей понравилось чувствовать себя полезной. И это было опасно. Джим это знал. После этого случая он стал давать ей задачи чаще. Сначала — раз в неделю, потом — каждые несколько дней. Все они были «безобидными»: анализ рынка, проверка счетов, поиск уязвимостей в той или иной схеме. Она говорила себе, что это просто упражнения для ума. Что она не помогает ему — она просто тренируется. Но граница была тонкой, и она это понимала. Однажды он попросил её проанализировать систему безопасности некоего здания в Милане. Она сделала это — и только потом поняла, что здание было банком. Через неделю этот банк ограбили. В новостях написали, что грабители знали расположение камер и график смены охраны. Она пришла к нему в кабинет и бросила газету на стол. — Ты использовал мой анализ. — Да. — Он даже не попытался отрицать. — Ты сказал, что это просто упражнение. — Это и было упражнение. И ты с ним справилась. Блестяще. — Он улыбался, и его улыбка была невыносима. — Я не буду больше этого делать. — Будешь. — Он встал и подошёл к ней. — Потому что тебе это нравится. Тебе нравится решать задачи. Тебе нравится быть умной. И здесь ты можешь это делать. Холмс заставлял тебя копаться в скучных отчётах. Я даю тебе настоящие вызовы. — Я не преступница. — Ты и не преступница. Ты — аналитик. Аналитик не несёт ответственности за то, как используют его выводы. Ты просто находишь закономерности. Ты не знала, что это для банка. — Теперь знаю. — И что? — Он склонил голову набок. — Это что-то меняет? Она хотела сказать «да». Но где-то внутри предательский голос шептал: «Ты не знала. Ты не виновата. Ты просто решала задачу». И этот голос был убедителен. — Я не буду делать этого снова, — повторила она, но уже менее уверенно. — Посмотрим, — сказал Джим. Через два месяца после её приезда Джим впервые поднял на неё руку. Это случилось из-за пустяка — она отказалась анализировать документы, которые он принёс. Не потому, что они были сложными, а потому, что она знала: эти документы касаются чего-то серьёзного. Чего-то, что связано с насилием. — Нет, — сказала она и отодвинула папку. — Что значит «нет»? — Я не буду это делать. — Ты делала это раньше. — Раньше я не знала, для чего это. Теперь знаю. Ты используешь мой ум, чтобы причинять людям вред. — Я использую твой ум, чтобы делать деньги. — Он говорил спокойно, но в его глазах появился тот самый холод, который она помнила с детства. — А что с этими деньгами происходит — не твоё дело. — Нет. — Ребеллин, — сказал он тихо. — Возьми папку. — Нет. Он ударил её по лицу. Это не был сильный удар — не такой, от которого ломаются кости. Но достаточный, чтобы на щеке остался красный след, а в ушах зазвенело. Она не упала, не заплакала, даже не вскрикнула. Просто замерла и посмотрела на него. — Ты возьмёшь папку, — повторил он. — И сделаешь то, что я прошу. — Нет. Он ударил её снова — на этот раз сильнее. Она покачнулась, но устояла. — Ты не сможешь меня заставить, — сказала она. — Можешь бить меня сколько угодно. Я не буду помогать тебе убивать людей. Он смотрел на неё, тяжело дыша. Она видела, как в нём борются гнев и что-то ещё — может быть, уважение. Потом он отступил. — Хорошо, — сказал он. — Не будешь. Но ты останешься здесь. И однажды ты поймёшь, что я прав. Он вышел, хлопнув дверью. Она стояла посреди комнаты, держась за горящую щёку, и думала: «Я не сломаюсь. Я не сломаюсь. Я не сломаюсь». Через несколько дней Джим сменил тактику. Он перестал давить в открытую и начал использовать более тонкие методы. Однажды вечером он пригласил её на ужин — не в доме, а в маленьком ресторане на берегу. Они сидели на террасе, пили вино (она — воду), смотрели на закат. Он говорил о детстве — о том, как отец учил его играть в шахматы, как мама пела на кухне, как они ездили к морю каждое лето. Он говорил о том, чего она не помнила — или не хотела помнить. — Помнишь, как мы ходили в горы? — спрашивал он. — Тебе было пять. Ты упала в ручей, и я тащил тебя обратно. Ты смеялась, хотя промокла до нитки. — Я не помню. — А я помню. — Он смотрел на море, и в его лице было что-то почти грустное. — Тогда всё было по-другому. — Тогда были живы родители. — Да. — Он помолчал. — Я скучаю по ним. Она промолчала. Она тоже скучала. Но она не собиралась делиться этим с ним. — Знаешь, — продолжал он, — я часто думаю: если бы они не погибли, всё сложилось бы иначе. Я бы не стал тем, кем стал. Ты бы не попала в приют. Мы бы жили в нашем старом доме, и ты ходила бы в школу, а я бы учился в университете. Всё было бы... нормально. — Но они погибли. — Да. — Он повернулся к ней. — И теперь у нас есть только мы. Ты и я. Мы должны держаться вместе. Я понимаю, что ты не одобряешь мои дела. Но пойми и ты: я делаю это не ради денег. Я делаю это ради власти. Власти, которая однажды защитит нас от всех, кто хочет нас уничтожить. — Кто хочет нас уничтожить? — Те же люди, которые убили наших родителей. — Он сказал это так буднично, что она не сразу осознала смысл. — Что? — Я не говорил тебе раньше. Не хотел пугать. — Он наклонился ближе. — Их смерть не была случайной. Автомобильная катастрофа была подстроена. Люди, на которых работал отец, решили избавиться от него. И от матери заодно. Они думали, что замели следы. Но я нашёл правду. — Ты лжёшь, — сказала она, но голос дрогнул. — Нет. — Он смотрел ей прямо в глаза. — И знаешь, кто покрывал этих людей? Британское правительство. Тот самый человек, который приютил тебя. Майкрофт Холмс. — Это неправда. — Правда. — Он достал из кармана сложенный лист бумаги. — Вот копия отчёта. Прочитай сама. Она взяла лист. Это был официальный документ — судя по штампам, из министерства иностранных дел, — в котором упоминалась операция с участием её отца. Она пробежала глазами по строчкам. Там говорилось о каких-то поставках, о нарушениях, о том, что «вопрос был решён». Подпись была неразборчива, но печать стояла настоящая — она знала, как выглядит эта печать, она видела такие на документах Майкрофта. — Видишь? — Джим говорил тихо, почти ласково. — Он знал. Он знал и ничего не сделал. А потом, когда ты попала в приют, он не спас тебя — он просто ждал, пока ты вырастешь и станешь полезной. Он использовал тебя, Ребеллин. Использовал, как использовал всех. — Это не... — она запнулась. — Этого не может быть. — Посмотри на печать. Посмотри на даты. Всё сходится. — Он убрал лист обратно в карман. — Я не прошу тебя верить мне на слово. Я прошу тебя подумать. Самостоятельно. Без его влияния. Она не спала всю ночь. Она лежала и смотрела в потолок, перебирая факты. Печать была настоящей — она в этом не сомневалась. Даты совпадали. Но документ мог быть подделкой. Или настоящим, но вырванным из контекста. Или настоящим, но не имеющим отношения к смерти родителей. Она не знала, чему верить. И это было мучительно. На следующий день она попросила у Джима телефон — свой собственный, не прослушиваемый. Он усмехнулся, но дал. Она набрала номер, который помнила наизусть. Трубку взяла Антея. — Робби? — Голос в трубке дрогнул. — Это Вы? Где Вы? С Вами всё в порядке? — Со мной всё нормально, — сказала она. — Мне нужно поговорить с ним. — Его нет. Он на совещании. Но он будет через час. Я скажу ему... — Не надо. Я перезвоню. Она повесила трубку и долго сидела, глядя на телефон. Она хотела услышать голос Майкрофта. Хотела спросить его прямо: «Это правда? Вы знали о моих родителях? Вы покрывали их убийц?» Но она боялась ответа. Боялась, что он скажет «да». Или что он скажет «нет» — но она не сможет поверить. Она не перезвонила. Джим торжествовал — молча, не показывая виду, но она чувствовала его удовлетворение. Он не давил. Он ждал. И это ожидание было страшнее всего. Она чувствовала, как её реальность распадается на куски. Майкрофт — её спаситель, её почти-брат — становился в её голове тем, кем его рисовал Джим: холодным манипулятором, который видел в ней только инструмент. А Джим — её мучитель — становился тем, кто говорил ей правду. Это не укладывалось в голове. Это противоречило всему, что она знала. Но правда была где-то посередине, и она не могла её найти. Через несколько дней Джим принёс ей чай. Она сидела в библиотеке, когда он вошёл с подносом. Это было необычно — обычно прислуга подавала чай. Но сегодня он настоял на том, чтобы сделать это сам. — Выпей, — сказал он, ставя чашку перед ней. — Ты устала. Я вижу. — Я не хочу. — Выпей. — Его голос был мягким, но настойчивым. — Тебе станет легче. Она взяла чашку и сделала глоток. Чай был горьковатый — не такой, как обычно. — Что это? — Особый сорт. Из Индии. Помогает расслабиться. Она сделала ещё глоток. Горечь расползалась по языку, оседала где-то в горле. Через несколько минут она почувствовала, как мир вокруг начал меняться — краски стали ярче, звуки отчётливее, мысли потекли иначе. Она не была пьяна — она была в изменённом состоянии сознания, и это одновременно пугало и притягивало. — Что ты мне дал? — спросила она, но язык заплетался. — Ничего страшного. Просто лёгкий наркотик. — Джим сел напротив. — Он помогает думать. Расширяет сознание. Ты чувствуешь? — Да. — Хорошо. — Он наклонился вперёд. — А теперь послушай меня, Ребеллин. Я хочу, чтобы ты кое-что поняла. Он начал говорить. Медленно, размеренно, глядя ей прямо в глаза. О том, что Майкрофт Холмс — враг. О том, что он знал о смерти их родителей и ничего не сделал. О том, что он использовал её все эти полтора года. О том, что только Джим — её настоящая семья, её защита, её будущее. Она слушала, и слова проникали в неё как яд. Они смешивались с действием наркотика, с её собственной неуверенностью, с разочарованием, которое она не позволяла себе чувствовать. Она пыталась сопротивляться — но сопротивляться было трудно, почти невозможно. — Ты понимаешь? — спрашивал он, и она кивала, не потому что соглашалась, а потому что не могла не кивать. Это повторялось раз за разом. Каждые несколько дней Джим приходил с чаем, и каждый раз чай был горьким, и каждый раз он говорил, говорил, говорил — и его слова отпечатывались в её мозгу, как следы на мокрой глине. Она пыталась не пить. Она выливала чай в раковину, когда он не видел. Но он всегда узнавал — не спрашивал, просто приносил новую чашку и стоял над ней, пока она не выпьет. Однажды она отказалась — просто оттолкнула чашку. Он не ударил её. Он просто позвал двух человек — тех самых, угрюмых, — и они держали её за руки, пока Джим вливал жидкость ей в рот. Она давилась, кашляла, но глотала. После этого она перестала сопротивляться. Дни превратились в однообразную череду: утро, завтрак, Джим, чай, разговоры, вечер, море, сон. Иногда она не была уверена, что именно из этого реальность, а что — наркотический дурман. Она цеплялась за книги, за воспоминания о Лондоне, за обрывки своей прежней личности. Но они ускользали, как вода сквозь пальцы. Она продолжала говорить «нет» каждый раз, когда он просил её о реальной работе. Даже под наркотиками, даже с промытыми мозгами, она не соглашалась анализировать документы, связанные с насилием. Это был её последний рубеж. Джим злился, но не ломал её до конца — может быть, ждал, что она сдастся сама. Однажды ночью, когда действие наркотика почти прошло и сознание было относительно ясным, она села на кровати и посмотрела на море за окном. Луна висела над водой, серебря дорожку до горизонта. Она смотрела на неё и думала о Майкрофте. Она не знала, правда ли то, что говорит Джим. Она не знала, использовал ли её Майкрофт или действительно заботился о ней. Но она знала одно: она не хочет здесь оставаться. Она не хочет становиться частью мира Джима. Она не хочет, чтобы её ум служил злу. И в этот момент она приняла решение. Она не знала, когда и как. Не знала, хватит ли ей сил. Но она знала: однажды она сбежит. И вернётся в Лондон.