Smart or the smartest

Месяцы в доме на скале сливались в один бесконечный, душный день. Ребеллин перестала считать недели — это было бессмысленно. Календарь на стене в её комнате закончился ещё в декабре, а нового она не попросила. Зачем? Чтобы отмечать дни, которые ничем не отличаются друг от друга? Утро: завтрак в одиночестве, потому что Джим спит до полудня. День: книги, балкон, море — она всё ещё могла читать, он не отобрал у неё книги. Вечер: ужин с братом, который говорил, говорил, говорил — о делах, о мире, о том, как они вместе изменят всё. Ночь: бессонница или тяжёлый сон без сновидений, который не приносил отдыха. Ей было шестнадцать. День рождения прошёл незамеченным — она сама не стала о нём напоминать. Джим, кажется, забыл. Или сделал вид, что забыл. Она не ждала подарков — от него подарки были отравлены. Она изменилась за эти месяцы. Это было заметно в зеркале — она похудела, черты лица заострились, и это делало её старше. Скулы стали выше, подбородок — твёрже. Глаза — светло-карие, с золотистыми искрами, — казались огромными на исхудавшем лице. Но худоба эта была не болезненной, не приютской — фигура её, несмотря ни на что, приобрела очертания взрослой женщины. Тонкая талия, бёдра, которые стали заметнее, грудь, оформившаяся за последний год. Она не гордилась этим — скорее, стеснялась. Это делало её уязвимой. Это привлекало взгляды, которых она не хотела. Волосы — кудрявые, рыжие, непослушные — она по-прежнему носила распущенными. Они спускались до лопаток и вились от влажного морского воздуха ещё сильнее, чем обычно. Веснушки — те самые, что покрывали её лицо и тело с детства, — стали бледнее без солнца, но никуда не делись. А ещё у неё появился акцент. Лёгкий, едва заметный итальянский акцент, который проскальзывал в некоторых словах — особенно когда она уставала или говорила быстро. Годы в Италии — сначала детство, потом приют, теперь этот дом — оставили след. Она не замечала его, пока Джим однажды не заметил с усмешкой: — Ты говоришь «р» как итальянка. Мило. Она ничего не ответила. Джим изменился тоже. Нет, внешне он оставался всё тем же — подтянутый, безупречно одетый, с волосами, уложенными гелем, и улыбкой, которая никогда не касалась глаз. Но что-то в нём стало темнее. Он чаще срывался. Чаще кричал на прислугу. Чаще смотрел на неё с выражением, которое она не могла расшифровать, но от которого по спине бежал холодок. Она знала, что терпение его на исходе. Она отказывалась работать на него уже много месяцев — если считать с первого дня. Месяцы «нет». Месяцы молчаливого сопротивления. И он всё ещё не сломал её — и это бесило его. Она видела это по тому, как он сжимал челюсти, когда она в очередной раз отодвигала папку. По тому, как он мерил шагами гостиную после очередного разговора, который заканчивался ничем. По тому, как он смотрел на неё — с растущей, плохо скрываемой яростью. Однажды вечером он вошёл в её комнату без стука. Она сидела на кровати с книгой — старым итальянским сборником стихов, который нашла в библиотеке. Снаружи шумело море, и ветер раскачивал ставни. Она подняла голову — и сразу поняла: что-то не так. Джим стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и вид у него был... странный. Галстук ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. В руке — стакан с чем-то янтарным. Он был пьян — не сильно, но достаточно, чтобы утратить ту безупречную маску контроля, которую носил постоянно. — Моя маленькая сестра, — произнёс он, растягивая слова. В его голосе слышался ирландский говор, который обычно он скрывал. — Сидит, читает. Такая послушная. Такая тихая. Как мышка. — Что тебе нужно? — Мне? — Он шагнул в комнату, и она напряглась. Не показала — она научилась не показывать, — но внутри всё сжалось в тугой узел. — Мне нужно, чтобы ты перестала изображать святую невинность. Ты не святая, Ребеллин. Ты — Мориарти. В тебе течёт та же кровь. — Это ты уже говорил. — Говорил. Но ты, кажется, не услышала. — Он подошёл ближе, и теперь она чувствовала запах виски и ещё чего-то — его одеколона, резкого, с нотками сандала. — Ты думаешь, что можешь просто сидеть здесь и отказываться? Думаешь, что это игра? — Я не думаю, что это игра. — А зря. — Он остановился прямо перед ней, глядя сверху вниз. — Жизнь — это игра, Ребеллин. И в ней есть правила. Главное правило: сильный берёт то, что хочет. А слабый отдаёт. Она молчала. Спорить с ним, когда он был в таком состоянии, было бесполезно. Она просто смотрела — прямо, не отводя глаз, — и ждала, когда он уйдёт. Он не уходил. — Ты красивая, — сказал он вдруг, и его голос изменился — стал ниже, мягче, и от этого мурашки побежали по её спине. — Ты знаешь это? Ты похожа на мать. Та же фигура. Те же волосы. Те же глаза. Когда ты злишься, у тебя точно так же раздуваются ноздри. Она тоже была красивой. Очень красивой. — Уйди, — сказала она тихо. — Не указывай мне, что делать. — Он наклонился и взял прядь её волос — тех самых, рыжих, вьющихся, — и намотал на палец. Жест был почти нежным. Почти. — Я долго ждал, Ребеллин. Очень долго. Я дал тебе время. Я дал тебе дом. Я дал тебе всё. А ты сидишь здесь и ведёшь себя так, будто ты выше меня. Будто ты чище. — Убери руки. — А если не уберу? — Он дёрнул прядь — не сильно, но достаточно, чтобы она почувствовала боль в корнях волос. — Что ты сделаешь? Позовёшь на помощь? Здесь некому помогать. Твой Холмс далеко. И, кстати, ему плевать. Ты ведь уже поняла это, правда? — Он не... — Он использовал тебя, — перебил Джим, и его голос стал жёстче. — Как использовал бы любой. Ты была для него инструментом. Ресурсом. Маленьким гениальным аналитиком, который решал его скучные задачи. Ты думаешь, он скучает по тебе? Он забыл тебя в тот же день. У него есть дела поважнее, чем какая-то девочка из приюта. — Это неправда. — Правда. — Он отпустил её волосы, но не отодвинулся. — Ты никому не нужна, Ребеллин. Никому, кроме меня. Я — единственный, кто у тебя остался. И ты будешь делать то, что я скажу. Не только с бумагами. Она замерла. Его слова повисли в воздухе, и смысл их дошёл до неё не сразу. А когда дошёл — кровь отхлынула от лица. — Что ты имеешь в виду? — спросила она, хотя уже поняла. — Ты умная девочка. Сама догадаешься. Он провёл пальцем по её щеке — медленно, почти ласково. Она отдёрнулась, как от удара током, и вжалась в спинку кровати. — Ты не посмеешь, — прошептала она. — Не посмею? — Он рассмеялся — коротко, зло. — Я всё могу, Ребеллин. Это мой мир. Здесь нет правил. Но пока — только пока — я тебя не трогаю. Потому что хочу, чтобы ты пришла ко мне сама. По доброй воле. Чтобы ты поняла, что я — единственный, кто тебя ценит. — Ты сумасшедший. — Возможно. — Он пожал плечами. — Но сумасшедший, который держит твою жизнь в своих руках. Думай об этом, сестрёнка. Думай быстрее. Моё терпение не вечно. Он развернулся и вышел, оставив дверь открытой. Она сидела неподвижно, глядя в тёмный проём, и сердце колотилось где-то в горле. Она всё ещё чувствовала его прикосновение к щеке — как ожог, как метку. Она не плакала. Она всё ещё не умела плакать. Но внутри что-то кричало — так громко, что заглушало даже шум моря за окном. После той ночи Джим изменил тактику. Он больше не угрожал напрямую. Вместо этого он начал вести себя как заботливый брат — внимательный, почти нежный. Он приносил ей книги — те самые, которые она любила, научные журналы, которые выписывал из Англии. Он приглашал её на прогулки к морю, и они шли по каменистому пляжу, а он рассказывал о своей философии. О том, что мир — это хаос, и только сильные могут придать ему форму. О том, что добро и зло — устаревшие понятия. О том, что люди — всего лишь материал, глина, из которой можно лепить что угодно. Она шла рядом с ним, смотрела на волны и молчала. Иногда он спрашивал её мнение — и она отвечала односложно, не давая ему того, чего он хотел: интеллектуального отклика, спора, дискуссии. Он хотел видеть в ней равного собеседника, а она отказывала ему даже в этом. — Ты зря молчишь, — сказал он однажды, когда они сидели на веранде после ужина. — Я знаю, что ты думаешь. Ты думаешь, что я чудовище. Что всё, что я делаю, — зло. Но ты ошибаешься. — Я не говорила, что ты чудовище. — Тебе и не нужно. У тебя всё на лице написано. — Он отпил вина. — Знаешь, в чём разница между мной и Холмсом? Я честен. Я не притворяюсь хорошим. Я делаю то, что считаю нужным, и не прячусь за словами о долге и справедливости. А он — лицемер. Он говорит о законе, а сам нарушает его каждый день. Он говорит о защите, а сам использует людей. Он использовал тебя, Ребеллин. Просто ты не хочешь этого видеть. — Ты не знаешь его. — Я знаю таких, как он. — Джим отставил бокал. — Я знаю их всех. Они думают, что контролируют мир, а на самом деле они просто винтики в машине, которую не понимают. Я не винтик. Я — тот, кто строит эту машину. И ты могла бы строить её вместе со мной. — Я не хочу. — Пока. — Он улыбнулся. — Но однажды захочешь. Когда поймёшь, что я прав. Она не хотела понимать. Но его слова всё равно проникали в неё — как вода в трещины камня. Медленно, но неумолимо. Она думала о Майкрофте. Вспоминала его холодные серые глаза, его ровный голос, его манеру никогда не говорить о чувствах. Он действительно использовал её? Действительно видел в ней только инструмент? Она не знала. Она больше ни в чём не была уверена. Джим отравил её сомнениями, как отравлял чай наркотиками, — методично, терпеливо, не оставляя следа. Однажды ночью, лёжа без сна, она поймала себя на мысли: «А что, если он прав? Что, если никто никогда не любил меня по-настоящему? Родители умерли. Джим бросил. Майкрофт использовал. Может быть, я действительно никому не нужна». Эта мысль была страшнее всего. Через две недели после того ночного разговора Джим снова пришёл в её комнату. На этот раз он не был пьян. Он был трезв — и от этого ещё страшнее. — У меня для тебя задание, — сказал он, кладя на стол перед ней папку. — На этот раз ты его выполнишь. — Я уже говорила... — Знаю, что ты говорила. — Он поднял руку, останавливая её. — Но сегодня ты выслушаешь меня. Это не просьба. Это не предложение. Это приказ. Он открыл папку. Внутри были фотографии — она увидела их краем глаза и тут же отвернулась. — Смотри, — сказал он жёстко. — Смотри, или я заставлю тебя. Она заставила себя посмотреть. Это были фотографии людей — живых, связанных, с ужасом в глазах. Людей, которых, судя по всему, держали где-то в плену. — Эти люди, — продолжал Джим, — предали меня. Каждый из них. Они работали на меня и решили, что могут меня обмануть. Теперь они заплатят. Но перед этим я хочу, чтобы ты с ними поговорила. — Зачем? — Потому что ты умеешь читать людей. Ты видишь то, что не видят другие. Я хочу, чтобы ты посмотрела на них и сказала мне, кто из них врёт, а кто говорит правду. Это всё. Никакой крови. Никакой грязи. Просто анализ. — Ты хочешь, чтобы я допрашивала людей, которых ты собираешься убить? — Я хочу, чтобы ты помогла мне отделить виновных от тех, кто попал под раздачу случайно. — Он говорил буднично, словно обсуждал меню ужина. — Среди них есть те, кто действительно меня предал, и те, кого подставили. Я хочу знать, кто есть кто. Ты можешь это сделать. — Нет. — Ребеллин. — Его голос стал тише, но в нём появился металл. — Ты сделаешь это. — Или что? Убьёшь меня? — Нет. — Он наклонился, и его лицо оказалось в нескольких дюймах от её лица. — Убить тебя — это слишком просто. Я сделаю кое-что другое. Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то, отчего у неё перехватило дыхание. — У тебя красивая фигура, — сказал он медленно, почти задумчиво, и его взгляд скользнул по её телу — оценивающе, собственнически. — Ты сильно изменилась за последний год. Похудела, оформилась. Из девочки превратилась в женщину. Я заметил это. И не только я. — Прекрати. — Один из моих партнёров, — продолжал он, игнорируя её слова, — спрашивал о тебе. Говорил, что ты очень... аппетитная. Хотел познакомиться поближе. Я сказал «нет». Пока. Но если ты продолжишь отказываться, я могу передумать. Она смотрела на него, и мир вокруг сужался до одной точки. Он не мог это говорить. Он не мог это иметь в виду. Но он говорил. И она видела по его глазам — он не шутил. — Ты не посмеешь, — прошептала она. — Я всё могу, — повторил он свою фразу. — Ты моя сестра, но ты также — мой актив. А активы должны приносить прибыль. Тем или иным способом. Она молчала. Он выпрямился и одёрнул пиджак. — Я даю тебе неделю на размышление, — сказал он. — Если через неделю ты не согласишься работать на меня — добровольно, с полной отдачей, — я начну рассматривать другие варианты. Подумай, Ребеллин. Хорошо подумай. Он ушёл. Она осталась сидеть, глядя на папку, которую он оставил на столе. Фотографии смотрели на неё — лица людей, которые скоро умрут. Или будут жить — в зависимости от того, что она скажет. От того, согласится ли она стать частью этого. Она не спала всю ночь. Сидела на балконе, закутавшись в одеяло, и смотрела на море. Луна была полной, и вода серебрилась до самого горизонта. Где-то там, за морем, была Англия. Лондон. Дом на Пэлл-Мэлл. Майкрофт. Она думала о нём — и впервые за долгое время не чувствовала ничего, кроме глухой, ноющей боли. Он не придёт. Он не спасёт её. Он забыл её — или никогда не помнил. Она была для него задачей, проектом, пунктом в списке дел. «Спасти девочку из приюта» — галочка. «Обеспечить образование» — галочка. «Потерять Джиму Мориарти» — что ж, бывает. Следующий пункт, пожалуйста. Она не хотела, чтобы он её искал. Не хотела, чтобы он знал, где она. Не хотела снова быть обязанной ему. Снова быть использованной. Снова поверить — и снова обмануться. Она была одна. Совершенно одна. И нужно было как-то выживать. На следующий день Джим уехал по делам — кажется, в Рим, на несколько дней. Надзор ослабел. Прислуга занималась своими делами и не обращала на неё внимания. Она была предоставлена самой себе. Она начала думать. О побеге. О настоящем побеге — не спонтанном, как в детстве, а продуманном, выверенном, просчитанном до мелочей. Она знала, что это будет трудно. У Джима были связи, деньги, люди. Он мог найти её где угодно. Но она также знала, что оставаться здесь дольше нельзя. Ещё немного — и он сломает её. Или продаст. Или сделает что-то, о чём она даже думать боялась. Она должна уйти. Но куда? Не в Лондон. В Лондоне Майкрофт — а она не хотела его видеть. Не хотела, чтобы он знал, что с ней стало. Не хотела снова быть обязанной. Может быть, просто исчезнуть. Уехать в другой город, в другую страну. Начать с нуля. Она была умна — она могла бы найти работу, снять жильё, жить тихо, не привлекая внимания. Она уже делала это — когда сбежала из приюта. Только тогда её подобрал Майкрофт. Теперь подбирать её будет некому. И это было к лучшему. Она больше не хотела, чтобы её подбирали. Она хотела идти сама. Ночь опустилась на виллу быстро — как всегда на побережье. Солнце нырнуло в море, и небо из золотого стало лиловым, а потом чёрным. Ребеллин сидела на своём балконе и смотрела, как загораются звёзды. Она вспоминала детство. То, что было до приюта, до смерти родителей, до всего. Их старый дом под Флоренцией. Сад с лимонными деревьями. Маму, которая пела на кухне. Отца, который читал ей книжки перед сном. И Джима. Джима, который тогда был просто старшим братом — холодным, далёким, но всё-таки братом. Он никогда не играл с ней, никогда не обнимал, но она всё равно смотрела на него с восхищением, как младшие сёстры смотрят на старших братьев. Он казался ей таким умным, таким уверенным, таким... неуязвимым. Теперь она знала, что скрывалось за этой уверенностью. Пустота. Или что-то хуже, чем пустота. Она закрыла глаза и попыталась представить себе будущее. То будущее, которое она хотела бы для себя. Но картинка не складывалась. Она не могла вообразить себя взрослой — счастливой, свободной, живущей своей жизнью. Всё, что она видела, — это бесконечную череду дней, похожих на сегодняшний. Книги, море, страх. И голос Джима, который говорил: «Ты моя». — Нет, — прошептала она. — Я не твоя. Я ничья. Она откроет глаза и посмотрела на звёзды. Они были такими же, как над Лондоном, над Флоренцией, над всеми местами, где она когда-то была. Равнодушные, вечные, свободные. Она тоже будет свободной. Однажды.