Smart or the smartest

Она сделала это в четверг. Четверг был днём, когда Джим уезжал в Рим — якобы на встречу с какими-то «партнёрами», но она подозревала, что настоящее дело было куда грязнее. Он уезжал каждый второй четверг месяца, и каждый раз его не было минимум три дня. Три дня, в течение которых надзор ослабевал ровно настолько, чтобы у неё появился шанс. В этот четверг всё было по-другому. В этот четверг она не собиралась оставаться. Решение пришло не вдруг — оно зрело месяцами, с того самого дня, когда она поняла, что Джим никогда не отпустит её добровольно. С того вечера, когда он стоял в дверях её комнаты, пьяный, и говорил слова, которые она потом не могла забыть, как ни старалась. С того момента, когда он впервые посмотрел на неё не как на сестру, а как на вещь, которую можно использовать — продать, сломать, употребить. Она знала: если останется, он выполнит свои угрозы. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через месяц. Но однажды он переступит последнюю черту — и тогда будет поздно. Поэтому она уходила сейчас. Деньги она взяла из его кабинета — те самые пачки евро в верхнем ящике стола, которые она заприметила давным-давно. Она не взяла всё — только три пачки, перетянутые банковскими лентами. Этого должно было хватить на билет, на первое время, на новую жизнь. Она не считала это воровством. Она считала это компенсацией. Компенсацией за годы, проведённые в клетке. За шрамы на запястье и на бедре. За страх, который поселился в ней и не уходил даже во сне. Паспорт она взяла не свой. Её собственный паспорт Джим хранил у себя — она не знала где, и искать было слишком рискованно. Но в его кабинете, в ящике с документами, лежал другой паспорт — на имя какой-то женщины, которая, судя по фотографии, была одного с ней возраста и примерно одного типа внешности. Волосы были светлее, а глаза — голубые, но в паспортном контроле редко всматриваются в детали. Она знала это. Она вообще многое знала — в приюте она прочитала всё, что могла найти, о подделке документов, о пересечении границ, о том, как исчезнуть без следа. Тогда это было просто любопытством — теперь стало планом. Она сложила вещи заранее. Рюкзак — небольшой, чёрный, неприметный, — в котором лежали смена белья, свитер, зубная щётка, пачка крекеров, бутылка воды и одна-единственная книга: та самая, по астрофизике, которую она читала ещё на Пэлл-Мэлл, в библиотеке с камином и запахом старых страниц. Она не могла её оставить. Это была её единственная связь с тем временем — временем, когда она чувствовала себя почти в безопасности. Она не хотела думать о Майкрофте — о том, предал он её или нет, использовал или нет. Она просто хотела взять книгу. Книга не могла предать. Ночь была тёмная, безлунная. Море шумело внизу, разбиваясь о скалы, и ветер гудел в кронах пиний, которые росли вдоль каменной ограды. Она открыла окно своей спальни — то самое, через которое когда-то смотрела на звёзды, то самое, из которого был виден кусочек горизонта, — и посмотрела вниз. Второй этаж. Невысоко, но достаточно, чтобы сломать ногу, если прыгать неудачно. К счастью, прыгать ей не пришлось: старая виноградная лоза, оплетавшая стену, была всё ещё здесь, всё ещё крепкая, всё ещё способная выдержать её вес. Она проверила её заранее — дёргала по ночам, когда никто не слышал, испытывала на прочность. Лоза держала. Она перекинула рюкзак через плечо, села на подоконник, свесила ноги наружу. Холодный ночной воздух коснулся лица, и она на секунду замерла, впитывая этот момент. Она уходит. По-настоящему. Навсегда. Сердце колотилось быстро — не от страха, а от возбуждения, почти эйфории. Она забыла, как это — быть свободной. Вернее, не забыла — она просто никогда этого не знала. Свобода была для неё абстракцией, как чёрные дыры в её книге: что-то, что существует в теории, но что она никогда не видела своими глазами. Теперь она увидит. Она спускалась медленно, нащупывая ногами опору. Лоза скрипела под её весом, но держала. Камни стены были шершавыми и холодными, и она считала их, чтобы отвлечься от напряжения в мышцах. Двенадцать камней до земли. Одиннадцать. Десять. Когда её ноги коснулись травы, она выдохнула — и только тогда поняла, что всё это время не дышала. Сад был пуст. Прислуга спала в отдельном крыле дома, и окна их комнат выходили на другую сторону. Никто не видел, как тёмная фигура пересекла лужайку, перелезла через низкую каменную ограду и исчезла в зарослях кустарника, спускавшегося к дороге. Дорога была пустынной. В это время суток здесь никто не ездил — только цикады стрекотали в траве да где-то вдалеке лаяла собака. Она пошла вниз, к городу, быстрым шагом, почти бегом. До города было около четырёх километров — она знала это точно, потому что измерила расстояние по карте, которую нашла в библиотеке Джима. Четыре километра — это около часа пешком, если идти быстро. Она собиралась уложиться в сорок пять минут. Она шла и считала шаги — это успокаивало, как в детстве. Тысяча шагов. Две тысячи. Три. Рюкзак был лёгким, но лямки всё равно натирали плечи. Ветер трепал волосы, и она пожалела, что не заплела их — её рыжие кудри были слишком заметны в темноте, слишком... узнаваемы. Она натянула капюшон толстовки, которую надела поверх футболки, и продолжала идти. Мысли неслись вскачь. Она думала о Джиме — о том, как он вернётся через три дня и обнаружит пустую комнату. Представила его лицо — сначала недоумённое, потом яростное. Он будет в бешенстве. Он перевернёт дом вверх дном, допросит прислугу, обыщет окрестности. Но она будет уже далеко. Очень далеко. Она думала о Майкрофте. Нет. Она запретила себе думать о Майкрофте. Это было слишком больно. Она думала о Лондоне. Огромный, серый, чужой город, в котором она провела полтора года и который стал ей ближе, чем родная Италия. Она возвращалась туда не потому, что хотела найти кого-то. Наоборот — она хотела затеряться в толпе, стать невидимкой, исчезнуть. Лондон был идеальным местом для этого — большой, шумный, равнодушный. Там никому не было дела до одинокой девушки с итальянским акцентом. Она знала, куда поедет. Ещё в Италии, когда у неё был доступ к интернету — один из немногих плюсов жизни у Джима, — она нашла объявление о сдаче комнаты. Бейкер-стрит, 221Б. Небольшая квартира на втором этаже, которую снимали двое мужчин — судя по голосу домовладелицы по телефону, — и теперь требовался третий жилец, чтобы разделить аренду. Цена была приемлемой, а голос у женщины — миссис Хадсон, так она представилась, — был тёплым и не задавал лишних вопросов. Ребеллин позвонила ей месяц назад из телефона-автомата в городе и договорилась о встрече. «Комната пока свободна, мисс, — сказала миссис Хадсон. — Приезжайте, когда будете готовы». Она была готова. Город спал, когда она добралась до автобусной станции. Маленькое здание с облупившейся краской и единственной лампочкой над входом. Внутри было пусто, если не считать кассы, где сидел сонный мужчина в форменной рубашке. Он даже не посмотрел на неё, когда она покупала билет до Рима. — Когда автобус? — спросила она. Её голос звучал хрипло после долгого молчания, и итальянский акцент проскользнул в слове «автобус» — она произнесла его чуть мягче, чем нужно. — Через час, — буркнул мужчина, не поднимая глаз. — Ждите на платформе. Она села на скамейку под навесом и стала ждать. Час тянулся бесконечно. Каждая тень казалась ей фигурой преследователя, каждый звук — шагами за спиной. Она знала, что Джим ещё в Риме, знала, что прислуга спит, знала, что её не хватятся до утра. Но страх — иррациональный, липкий — всё равно сидел где-то под ложечкой. Автобус пришёл вовремя. Она села в самый конец салона, подальше от окон, и, когда машина тронулась, позволила себе выдохнуть. Рим встретил её рассветом. Она не была здесь с детства — с тех самых пор, когда родители привозили их с Джимом на экскурсии. Тогда город казался ей волшебным: древние руины, узкие улочки, запах кофе и выпечки, который плыл над площадями. Теперь она смотрела на него другими глазами — глазами беглянки, для которой каждый прохожий был потенциальной угрозой, а каждая камера — глазом Джима. Она не стала задерживаться. От автобусной станции она доехала на такси до аэропорта Фьюмичино — крупнейшего в Риме, где легче всего затеряться в толпе. Таксист, немолодой итальянец с усами, попытался завязать разговор, но она отвечала односложно, глядя в окно, и он отстал. Она расплатилась наличными, взяла рюкзак и вошла в здание аэровокзала. Внутри было шумно и многолюдно. Толпы туристов с чемоданами, бизнесмены в костюмах, семьи с детьми. Она влилась в этот поток и стала никем — просто ещё одна девушка с рюкзаком, спешащая на свой рейс. Она подошла к табло вылетов и нашла ближайший рейс в Лондон. British Airways, вылет через два часа. Подошло. Очередь к кассе была длинной, но она стояла терпеливо, опустив голову, пряча лицо под капюшоном. Когда подошла её очередь, она протянула украденный паспорт и деньги. — Мисс... Беллини? — кассирша, молодая женщина с уставшим лицом, мельком глянула на фотографию, потом на неё. Ребеллин заставила себя не отвести взгляд. — Обратный билет нужен? — Нет. Только в одну сторону. Кассирша пожала плечами и оформила билет. Ребеллин взяла его, пробормотала «grazie» и быстро отошла от стойки. Сердце колотилось. Первый этап пройден. Она прошла паспортный контроль с тем же паспортом. Пограничник — пожилой мужчина с лицом, которое ничего не выражало, — пролистнул страницы, поставил штамп и махнул рукой: «Проходите». Она прошла. Её не остановили. Её не узнали. Она была свободна. Зона вылета была огромной — ряды кресел, магазины duty-free, кафе с завышенными ценами. Она купила бутылку воды и села у выхода на посадку, стараясь не привлекать внимания. Рядом сидела семья — мать, отец и двое детей, которые ссорились из-за игрушки. Она смотрела на них и чувствовала странную, ноющую тоску. У неё никогда не было такого — семьи, которая вместе летит в отпуск. У неё была мама, был папа, но это было так давно, что воспоминания стёрлись, как старые фотографии. Теперь у неё были только Джим — чудовище, — и Майкрофт, который, возможно, был просто другим чудовищем. Она тряхнула головой. Хватит. Не время для жалости. Объявили посадку. Она встала, взяла рюкзак и пошла к гейту. Самолёт был большой — «Боинг-767», машинально отметила она, — с сине-белой ливреей British Airways. Она поднялась по трапу, нашла своё место у окна и села, пристегнув ремень. Пассажиры заполняли салон постепенно — бизнесмен с ноутбуком, пожилая пара, девушка с наушниками, мужчина в тёмном костюме, который показался ей странным, хотя она не могла объяснить почему. Она отвернулась к окну. Самолёт начал выруливать на взлётную полосу. Двигатели загудели громче. Она закрыла глаза. Самолёт оторвался от земли, и её желудок провалился куда-то вниз. Она смотрела, как Рим уменьшается за окном — сначала город, потом зелёные пятна полей, потом облака. Италия оставалась позади. Джим оставался позади. Всё, что она знала и ненавидела, оставалось позади. Она не знала, что ждёт её впереди. Но это было не важно. Важно было то, что она сама выбрала этот путь. Не Джим. Не Майкрофт. Она. Ребеллин Мориарти — хотя теперь она была Беллини, по крайней мере временно, — откинулась в кресле и позволила себе закрыть глаза. До Лондона было три часа лёта. Три часа до новой жизни. Она не знала, что эта новая жизнь начнётся не в Лондоне, а прямо здесь — на высоте тридцать тысяч футов над землёй. Когда она проснулась — кажется, прошло около часа, — в салоне что-то изменилось. Сначала она не поняла, что именно. Просто ощущение — смутное, тревожное, которое она научилась распознавать за годы жизни с Джимом. Что-то было не так. Она открыла глаза и осмотрелась. Пассажиры сидели на своих местах, стюардесса развозила напитки, всё выглядело обычно. Но где-то впереди, в проходе, стоял человек. Тот самый мужчина в тёмном костюме. Он не сидел в своём кресле. Он стоял, слегка покачиваясь в такт движению самолёта, и смотрел в сторону кабины пилота. В его позе было что-то напряжённое, неестественное — как у зверя перед прыжком. Ребеллин нахмурилась. Что-то было не так с его одеждой. Костюм сидел мешковато, хотя явно был дорогим. Под пиджаком что-то топорщилось — что-то, чего там быть не должно. Она прищурилась, пытаясь разглядеть детали. Мужчина дышал слишком часто — она заметила это по тому, как поднимались и опускались его плечи. Его руки были сжаты в кулаки. На лбу блестел пот, хотя в салоне работал кондиционер. Она не знала, что он задумал. Но она знала одно: этот человек опасен. И она была единственной, кто это заметил. Самолёт летел над Альпами, когда террорист сделал свой ход. Ребеллин увидела это в ту же секунду, когда стюардесса, молодая блондинка с усталой улыбкой, подошла к мужчине в тёмном костюме и спросила, не нужно ли ему чего-нибудь. Он схватил её за руку — быстро, резко, как змея, — и приставил к её горлу что-то, что блеснуло в свете ламп. Нож? Нет, что-то другое. Что-то, что он достал из-под пиджака. — Всем оставаться на местах! — крикнул он на английском с сильным акцентом — не итальянским, восточноевропейским, может быть, сербским или боснийским. — Самолёт захвачен! На несколько секунд в салоне повисла тишина — та самая, оглушительная тишина, которая бывает перед криком. А потом начался ад. Кто-то закричал. Кто-то вскочил с места. Мужчина в деловом костюме попытался броситься к террористу, но тот повернулся к нему, и стало видно, что он держит в руке — это была не просто бомба, это был пояс смертника, закреплённый у него на груди, с проводами и мигающим красным огоньком. — Сядьте! — заорал террорист. — Или я взорву всех! Мужчина сел. Стюардесса в его руках дрожала, по её щекам текли слёзы. Дети кричали. Пожилая пара в соседнем ряду вцепилась друг в друга. Бизнесмен с ноутбуком побледнел и начал читать молитву — Ребеллин видела, как шевелятся его губы. А она сидела и смотрела. Не из равнодушия. Не из шока. Она анализировала. Страх — это роскошь. Она поняла это ещё в приюте, когда её били и запирали в подвале. Если поддаться страху, ты перестаёшь думать. А если перестаёшь думать — ты уже мёртв. Поэтому она отодвинула страх в сторону, как задвигают штору, и начала работать. Что она видела? Мужчина, около тридцати лет, славянская внешность. Одет в дорогой костюм, но сидит он на нём плохо — значит, костюм не его, возможно, украден или куплен специально для этого случая. Пояс смертника — самодельный, она заметила это по тому, как неровно изолента обматывала провода. Самодельный — значит, он не профессиональный террорист, не член крупной организации. У профессионалов бомбы аккуратнее. Что ещё? Он нервничает. Сильно нервничает. Его руки дрожат, пот течёт по лицу. Голос срывается на крик. Он не похож на фанатика, который готов умереть за идею. Фанатики спокойны — она читала об этом. Этот человек испуган. Он загнан в угол. И ещё: он смотрел на стюардессу — но не как на заложницу. Как на кого-то ещё. В его взгляде было что-то личное. Что-то, что она не могла пока расшифровать. — Отведи меня к пилоту! — крикнул он, тряся стюардессу за плечо. — Быстро! Или она умрёт! Стюардесса, всхлипывая, повела его к кабине. Пассажиры вжались в кресла. Ребеллин сидела и считала в уме: расстояние от её места до прохода — полметра. До террориста — около четырёх метров. Красный огонёк на бомбе мигал с интервалом примерно в секунду. Если бомба радиоуправляемая, то взрыв может произойти в любой момент. Если с таймером — у неё есть время. Она должна была что-то сделать. Она не знала, что именно. Но она знала, что никто другой этого не сделает. Двигатели гудели ровно. Самолёт летел сквозь облака. А Ребеллин Мориарти, девушка, которая провела четыре года в клетке и два года под гнётом безумного брата, начала строить план.