Smart or the smartest

Ребеллин смотрела им вслед и считала. Расстояние до кабины — около десяти метров. Дверь в кабину усиленная, пуленепробиваемая, с кодовым замком. Пилоты обучены не открывать дверь в случае захвата. Если террорист попытается её взломать, у него ничего не выйдет. Но если он взорвёт бомбу прямо здесь, в проходе, взрывная волна может повредить обшивку самолёта. Декомпрессия. Падение. Смерть всех, кто на борту. Она должна была действовать. Но как? Она закрыла глаза и попыталась вспомнить всё, что знала о психологии. Книги, которые она читала в библиотеке Майкрофта. Фрейд, Юнг, работы по поведенческой психологии, которые она проглатывала за ночь. Она знала теорию — но практики у неё не было. У неё никогда не было возможности применить эти знания. Разве что... да. Она делала это однажды. В приюте. Когда санитары били её, а она смотрела им в глаза и говорила — спокойно, методично, — и они останавливались. Не всегда, но иногда. Она умела говорить с людьми так, что они слушали. Она умела читать людей. Находить их слабые места. Нажимать на них. И этот человек был полон слабых мест. Страх. Одиночество. Отчаяние. Он был как открытая книга, написанная крупным шрифтом. — Боже мой, боже мой, — прошептала женщина в соседнем ряду. — Мы все умрём. — Нет, — сказала Ребеллин. Тихо, но твёрдо. — Не умрём. Женщина посмотрела на неё с недоумением, но Ребеллин уже не обращала на неё внимания. Она расстегнула ремень безопасности и привстала, выглядывая в проход. Террорист был уже у двери в кабину. Он колотил в неё кулаком и кричал что-то неразборчивое. Кэтрин стояла рядом, прижавшись к стене, и её лицо было белым как мел. Ребеллин встала. — Сядьте! — прошипел кто-то позади. — Вы нас всех погубите! Она не ответила. Она вышла в проход и медленно, очень медленно двинулась к террористу. Её походка была мягкой, плавной — она не хотела его спровоцировать. Руки она держала на виду, ладонями вперёд. — Эй, — сказала она, когда до него оставалось около трёх метров. Голос был спокойным, даже мягким, но с той стальной ноткой, которая заставляет людей оборачиваться. — Посмотри на меня. Он обернулся. Его глаза были дикими, расширенными, зрачки метались, не фокусируясь на ней. — Сядь на место! — рявкнул он, направляя на неё детонатор. — Или я нажму кнопку! — Ты не нажмёшь, — сказала она. — Потому что ты не хочешь умирать. Он замер. Всего на долю секунды, но она заметила — замешательство. Попадание. — Ты не знаешь, чего я хочу! — выкрикнул он, но уже менее уверенно. — Знаю, — сказала она. — Ты хочешь, чтобы тебя услышали. Ты хочешь, чтобы кто-то понял твою боль. Ты не террорист. Ты — человек, которого довели до отчаяния. — Заткнись! — Он тряхнул головой. — Заткнись, или я... — Что ты сделаешь? — она сделала ещё полшага вперёд. — Убьёшь меня? Ты уже угрожаешь убить всех. Но ты не нажал кнопку. Ты стоишь здесь уже десять минут и всё ещё не нажал. Почему? — Я... — Он запнулся. — Потому что ты не хочешь этого делать, — закончила она за него. — Ты не убийца. Ты — обычный человек, которого жизнь поставила на колени. Я вижу это по твоим глазам. Я вижу это по твоим рукам. Они дрожат. Ты боишься. — Я ничего не боюсь! — Боишься. И это нормально. Каждый боится. — Она говорила медленно, размеренно, и её голос действовал как гипноз — она не знала, откуда у неё это получается, но чувствовала, что он слушает. — Расскажи мне, что случилось. Почему ты здесь? — Ты не поймёшь. — Попробуй. Он смотрел на неё — и в его глазах что-то менялось. Гнев уступал место растерянности. Растерянность — боли. Она видела это так же ясно, как цифры в отчёте. Мужчина опустил детонатор — совсем чуть-чуть, на пару сантиметров, но опустил. — У меня была дочь, — сказал он вдруг, и его голос дрогнул. — Она была... такая же, как ты. Молодая. Красивая. — Он говорил о ней в прошедшем времени. — Она умерла. Полгода назад. В автокатастрофе. Водитель, который её сбил, был пьян. Ему дали два года условно. Два года! — его голос сорвался на крик. — За жизнь моего ребёнка! — Мне очень жаль, — сказала Ребеллин. Искренне. Она знала, что такое терять близких, — и он, кажется, это почувствовал. — Тебе не жаль! — он ткнул в неё детонатором. — Тебе никто не жаль! Всем плевать! Всем всегда плевать! — Мне не плевать, — сказала она. — Я потеряла родителей, когда мне было десять. Я знаю, что это такое. Но то, что ты делаешь сейчас, не вернёт твою дочь. Это только убьёт ещё больше невинных людей. Людей, у которых тоже есть дети. Посмотри на них. Она кивнула в сторону пассажиров. Он посмотрел — впервые за всё время. Увидел пожилую пару, которая вцепилась друг в друга. Увидел мать, прижимающую к себе маленькую девочку. Увидел мужчину с ноутбуком, который плакал, закрыв лицо руками. — Они не виноваты, — продолжала она. — Они не имеют отношения к тому, что случилось с твоей дочерью. Они — просто люди, которые хотят долететь до Лондона. Увидеть родных. Заняться делами. Жить. — Жить, — повторил он глухо. — Да. Жить. Как и ты. Он опустил детонатор ещё ниже. Кэтрин, которую он всё ещё держал за плечо, перестала плакать и смотрела на Ребеллин с выражением, в котором смешивались ужас и надежда. — Я не могу просто... остановиться, — пробормотал мужчина. — Я уже зашёл слишком далеко. — Ты можешь остановиться, — сказала Ребеллин твёрдо. — Ты ещё никого не убил. Ты только напугал людей. Это плохо, но это можно исправить. Если ты нажмёшь кнопку — обратного пути не будет. Ты станешь тем, кого ненавидишь. Ты станешь убийцей. — Я хочу, чтобы они заплатили, — прошептал он. — За мою дочь. — Они уже заплатили. Тот водитель получил срок. Пусть маленький, пусть несправедливый — но он получил. А эти люди не платили. Они не должны платить. Она сделала ещё один шаг. Теперь между ними было не больше метра. — Как тебя зовут? — спросила она. — Зачем тебе? — Я хочу знать имя человека, с которым говорю. Он помолчал. Что-то боролось в нём — гордость, страх, отчаяние. Потом он сказал: — Милан. — Милан, — повторила она, и её итальянский акцент сделал это имя мягче, чем оно было. — Послушай меня, Милан. Ты можешь выйти из этой ситуации. Прямо сейчас. Отдай мне детонатор. Я помогу тебе. Мы вместе придумаем, что делать. Но сначала — убери палец с кнопки. — Ты не понимаешь, — его голос снова дрогнул. — Они меня посадят. На всю жизнь. Я лучше умру. — Нет, — сказала она. — Ты не хочешь умирать. Ты хочешь, чтобы твоя боль закончилась. Смерть — это не конец боли. Это просто передача её другим. Людям, которые будут по тебе скучать. Которые будут тебя оплакивать. — У меня никого нет, — сказал он глухо. — Никого, кроме неё. А её больше нет. — Это неправда, — сказала Ребеллин, и в её голосе появилась неожиданная мягкость. — У тебя есть ты сам. И ты ещё можешь всё изменить. Не для неё — для себя. Ради неё. Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах стояли слёзы. Рука, державшая детонатор, дрожала так сильно, что кнопка вибрировала. И тогда Ребеллин сделала последний шаг. Она протянула руку — медленно, очень медленно, как протягивают руку испуганному зверю, — и коснулась его запястья. Кожа была холодной и липкой от пота. — Отдай мне, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Он посмотрел на её руку. Потом на её лицо. Потом — на пассажиров, которые замерли в ожидании смерти. И разжал пальцы. Детонатор упал в её ладонь — тяжёлый, металлический, тёплый от его руки. Она медленно, очень осторожно отвела его в сторону и положила на пол. Потом наступила на него ногой — не сильно, просто чтобы зафиксировать. — Всё, — сказала она. — Всё закончилось. Милан рухнул на колени прямо в проходе и зарыдал. Громко, навзрыд, как плачут дети — без стыда, без контроля. Кэтрин, освободившись от его хватки, сползла по стене и тоже заплакала — но уже от облегчения. Пассажиры зашумели. Кто-то зааплодировал. Кто-то бросился к Милану — не бить, нет, просто убедиться, что он больше не опасен. Двое мужчин схватили его за руки, но он не сопротивлялся. Он всё ещё плакал. Ребеллин стояла посреди этого хаоса, чувствуя странную пустоту. Её сердце билось ровно. Руки не дрожали. Она сделала то, что должна была сделать — и теперь, когда адреналин начал отступать, она ощутила только усталость. Бесконечную, глубокую усталость. Кэтрин подошла к ней и схватила её за руки. — Как вас зовут? — спросила она, всё ещё дрожа. — Вы спасли нас. Вы спасли всех. Как вас зовут? — Не важно, — сказала Ребеллин, высвобождая руки. — Что будет с самолётом? — Мы... мы свяжемся с землёй. Посадка по расписанию. Но вы... вы героиня! — Я не героиня. — Ребеллин уже отходила к своему месту. — Я просто умею говорить с людьми. Она села в кресло, пристегнулась и отвернулась к окну. За стеклом плыли облака — белые, пушистые, безмятежные, как будто ничего не случилось. Она думала о Милане. О том, что он сказал о своей дочери. О том, как легко было нащупать его слабое место — оно лежало на поверхности, как открытая рана. Ей даже не пришлось применять сложные техники. Достаточно было просто слушать и задавать правильные вопросы. Она думала о том, что Майкрофт — если бы он видел её сейчас, — наверное, был бы впечатлён. Или обеспокоен. Она думала о том, что Джим — если бы он узнал, на что она способна, — никогда бы её не отпустил. Но она больше не думала о них как о части своей жизни. Она сама по себе. Она справилась. До Лондона оставалось меньше часа. --- Командир экипажа объявил о посадке через сорок минут. За это время в салоне многое изменилось: Милана связали и пересадили в хвостовую часть под охрану двух добровольцев. Стюардессы разносили воду и пытались успокоить пассажиров. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то обнимал соседей. Атмосфера была странной — смесь эйфории и шока. Ребеллин сидела неподвижно, глядя в иллюминатор. Она знала, что будет дальше. Приземление. Полиция. Вопросы. Журналисты. Её лицо попадёт в новости — «таинственная девушка, спасшая самолёт». И тогда Джим узнает, где она. И тогда Майкрофт узнает. Этого нельзя было допустить. Когда самолёт коснулся земли и пассажиры зааплодировали, она уже продумала план. Выйти одной из первых, но не первой. Смешаться с толпой в зоне прилёта. Найти туалет, переодеться — в рюкзаке был запасной свитер другого цвета. Распустить волосы или, наоборот, убрать под шапку. Снять толстовку, надеть очки, которые она купила в аэропорту Рима, — простые, без диоптрий, но менявшие лицо. Она знала, как исчезать. Она делала это в приюте — каждый раз, когда пряталась от санитаров в толпе других детей. Она делала это у Джима — каждый раз, когда он искал её по дому, а она сидела в библиотеке и читала, притворяясь невидимкой. Она умела быть незаметной. Самолёт остановился. Пассажиры начали вставать, доставать вещи с полок. Ребеллин взяла рюкзак и двинулась к выходу вместе со всеми. — Мисс! — окликнула её Кэтрин, но она сделала вид, что не услышала. В зоне прилёта уже собралась полиция. Несколько офицеров направились к выходу из гейта, чтобы встретить пассажиров и, вероятно, её. Она заметила их издалека и свернула в боковой коридор — туда, где висела табличка «Служебное помещение». Заперто, но рядом был туалет. Она вошла в кабинку, быстро переоделась — свитер наизнанку, волосы под шапку, очки на нос. Рюкзак перевернула, чтобы не было видно логотипа. Посмотрела в зеркало: из зеркала смотрела другая девушка. Бледная, худая, с веснушками, которые очки не скрывали, но всё же — другая. Она вышла из туалета и спокойным шагом направилась к выходу из аэропорта. Полицейские всё ещё толпились у гейта. Журналисты — она узнала их по камерам и микрофонам — уже брали интервью у пассажиров. Кто-то говорил: «Там была девушка, молодая, с рыжими волосами...» Она прошла мимо, не ускоряя шага. На улице её встретил лондонский дождь — серый, моросящий, бесконечный. Она подняла лицо к небу и позволила каплям упасть на щёки. Они смешивались с потом и грязью — она не мылась почти сутки, — но ей было всё равно. Она села в первое попавшееся такси и назвала адрес. — Бейкер-стрит, пожалуйста. Таксист кивнул и включил счётчик. Лондон проплывал за окном — серый, шумный, равнодушный. Город, в котором можно исчезнуть. Она закрыла глаза. Она справилась. Теперь оставалось только начать жить.