Smart or the smartest

Дождь усилился, когда такси выехало на Хаммерсмит. Ребеллин смотрела в окно, прижавшись лбом к холодному стеклу, и Лондон расплывался перед ней серыми акварельными пятнами — улицы, фонари, прохожие с зонтами, красные двухэтажные автобусы, которые ползли сквозь пелену дождя как большие неуклюжие звери. Город был таким же, каким она его запомнила: шумным, мокрым, равнодушным. И это было хорошо. Равнодушие города означало, что и он будет равнодушен к ней — не заметит, не запомнит, не выдаст. Таксист — пожилой мужчина с седыми усами и вязаным жилетом поверх рубашки — поглядывал на неё в зеркало заднего вида. Она чувствовала его взгляд и знала, о чём он думает. Молодая девушка, одна, без багажа, с рюкзаком, в мятом свитере и с тёмными кругами под глазами. Выглядит так, будто не спала несколько дней — что, собственно, было правдой. В аэропорту он, наверное, слышал что-то о захвате самолёта — новости в Лондоне распространялись быстро, — и теперь гадал, имеет ли его пассажирка к этому отношение. — Прямо, — сказала она, когда он замешкался на перекрёстке. — Потом налево, на Бейкер-стрит. — Знаю, знаю, — пробормотал таксист. — Я сорок лет за рулём, мисс. Бейкер-стрит — это не проблема. Она не ответила. Ей не хотелось разговаривать. За последние несколько часов она сказала больше слов, чем за полгода жизни с Джимом, и теперь её голосовые связки требовали отдыха. Да и душа требовала. Внутри было пусто — не в плохом смысле, а в том, в каком пустым бывает небо после грозы. Буря прошла, молнии отгремели, и теперь осталась только тишина. Она думала о Милане. О том, как он плакал, стоя на коленях в проходе. О том, как его руки дрожали, когда он отдавал ей детонатор. Она не испытывала к нему жалости — жалость была эмоцией, которую она не могла себе позволить, — но она испытывала что-то похожее на понимание. Он был сломлен. Сломлен горем, несправедливостью, одиночеством. Он был похож на неё — только у неё не было бомбы, а у него была. Что с ним будет теперь? Его посадят. Надолго. Может быть, на всю жизнь. Она не знала, справедливо ли это. Он не нажал кнопку. Он передумал. Но закон не делает скидок на «передумал». Закон — тупой инструмент, как любил говорить Майкрофт. Она помнила эти слова — он сказал их однажды за ужином, обсуждая какой-то очередной провал судебной системы. «Закон — тупой инструмент, Ребеллин. Острый ум использует его, чтобы защищать. Острый ум также знает, когда его обойти». Тогда она не поняла, что он имел в виду. Теперь — понимала. Майкрофт. Его имя всплыло в мыслях неожиданно, и она поморщилась, как от зубной боли. Она запретила себе думать о нём — но запреты никогда не работали. Он был там, на периферии сознания, как старая заноза, которую не удалось вытащить до конца. Она не знала, предал он её или нет. Не знала, использовал ли он её, как говорил Джим, или действительно заботился. Она не знала ничего — и именно это незнание было мучительнее всего. Она помнила его лицо в день расставания. Бледное, напряжённое, с крепко сжатыми челюстями. Он тогда коснулся её плеча — единственный раз за всё время, — и сказал: «Ты не одна». Красивые слова. Может быть, даже искренние. Но слов было недостаточно. Слова ничего не стоили — она усвоила это на горьком опыте. Важны были только действия. А он не действовал. Он отдал её Джиму — легко, без борьбы, просто потому что так было «юридически правильно». Он не пошевелил пальцем, чтобы её вернуть. Он забыл её. Или нет? Она тряхнула головой, отгоняя назойливую мысль. Какая разница? Она не собиралась его искать. Она вообще никого не собиралась искать. У неё был план — простой, как всё гениальное: снять комнату, найти работу, жить тихо. Стать невидимкой. Стать никем. Это было единственное, чего она хотела. — Приехали, — объявил таксист, останавливаясь у тротуара. Она подняла глаза. Бейкер-стрит. Она была здесь. Улица была широкая, застроенная георгианскими домами из красного кирпича — все как один одинаковые, с белыми портиками и чёрными дверями. В воздухе пахло дождём, выхлопными газами и жареным луком из соседней закусочной. На углу стоял газетный киоск, накрытый полосатым тентом, и продавец, скучающий под дождём, листал журнал. Обычная лондонская улица. Ничего примечательного. Она расплатилась с таксистом — дала ровно столько, сколько показывал счётчик, без чаевых, потому что не знала, сколько у неё останется на жизнь, — и вышла из машины. Дождь сразу намочил её шапку и плечи. Она подняла рюкзак повыше и посмотрела на номер дома. 221Б. Дверь была чёрная, с латунным молотком в виде львиной головы. Ребеллин подумала, что это немного вычурно — львиная голова на двери съёмной квартиры, — но ей понравилось. Лев был символом силы. Ей нужна была сила — хотя бы символическая. Она постучала. Прошло около минуты, прежде чем дверь открылась. На пороге стояла женщина — невысокая, полноватая, с добрым лицом и седыми волосами, уложенными в аккуратную причёску. На ней было простое платье в цветочек и фартук, испачканный мукой. От неё пахло выпечкой и корицей — запах был таким домашним, таким успокаивающим, что Ребеллин на секунду растерялась. — Миссис Хадсон? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Она самая, — женщина улыбнулась, и улыбка у неё была такая же тёплая, как запах корицы. — А вы, должно быть, мисс Беллини? Я ждала вас месяц назад. — Обстоятельства изменились. — Ребеллин переступила с ноги на ногу. — Я звонила вам по телефону. Вы сказали, что комната ещё свободна. — Свободна, свободна, — миссис Хадсон отступила, пропуская её внутрь. — Заходите, не стойте под дождём. Вы же промокли до нитки! Ребеллин вошла в прихожую. Внутри дом оказался таким же, как снаружи: старый, но ухоженный, с тёмными деревянными перилами и лестницей, уходящей наверх. На вешалке висело несколько пальто — мужских, судя по размеру, — и один шарф, длинный, синий, который выглядел так, будто его носили много лет. Пахло всё той же выпечкой, а ещё — чуть-чуть — табаком. Ребеллин заметила это сразу: табачный дым въедается в стены, и ничем его не вытравишь. Кто-то в этом доме курил. — Квартира на втором этаже, — говорила миссис Хадсон, поднимаясь по лестнице. — Комната небольшая, но уютная. Окно выходит во внутренний двор, так что шум с улицы не беспокоит. Кровать есть, стол есть, шкаф. Ванная общая — вы будете делить её с соседями, но они мальчики аккуратные. Ну, относительно. — Соседи, — повторила Ребеллин. — Да, вы говорили. Двое мужчин. — Да, Шерлок и Джон. — Миссис Хадсон остановилась на площадке, переводя дыхание. — Джон — доктор, очень приятный молодой человек. Вежливый, всегда спрашивает, как у меня дела. А Шерлок... — она замялась, подбирая слово. — Шерлок — это Шерлок. Он немного странный. Но вы привыкнете. Ребеллин не стала спрашивать, что значит «странный». Она привыкла к странным людям. Её брат был воплощением странности — и чего-то гораздо худшего. Гостиная, в которую она вошла следом за миссис Хадсон, была... необычной. Просторная комната с высокими потолками и двумя большими окнами, выходящими на Бейкер-стрит. Камин — старый, чугунный, явно действующий. Диван, два кресла, журнальный столик. На стенах — обои в цветочек, которые совсем не сочетались с тем, что стояло посреди комнаты: химические колбы, пробирки, микроскоп, какие-то пакеты с непонятным содержимым. И череп. На каминной полке стоял человеческий череп. Ребеллин моргнула. Череп был настоящим — она определила это по форме скуловых костей и по тому, как свет отражался от зубной эмали. Настоящий человеческий череп на каминной полке. В обычной съёмной квартире. Она ничего не сказала. Просто отметила про себя: соседи — не обычные люди. — Это всё Шерлок, — миссис Хадсон всплеснула руками, заметив её взгляд. — У него хобби такое. Эксперименты. Иногда приносит домой... всякое. Я уже привыкла не спрашивать. — Понимаю, — сказала Ребеллин, хотя на самом деле не понимала. Но ей было всё равно. Какое ей дело до хобби соседей, если они не мешают ей жить? — Ваша комната здесь. — Миссис Хадсон открыла дверь в конце короткого коридора. — Прошу. Комната была маленькой, но светлой. Окно действительно выходило во внутренний двор, и в нём виднелись ветки какого-то дерева — кажется, яблони. Кровать с железной спинкой, застеленная покрывалом в клетку. Письменный стол у окна. Шкаф для одежды. Старое зеркало в деревянной раме. Просто, чисто, ничего лишнего. Ребеллин это оценила. — Спасибо, — сказала она, снимая рюкзак. — Сколько я должна за первый месяц? — Триста фунтов, — сказала миссис Хадсон. — Но если вам нужно время... — Нет. — Ребеллин достала из рюкзака конверт с деньгами — она держала их отдельно, в потайном кармане, — и отсчитала нужную сумму. Купюры были мятые, но настоящие. — Вот. За два месяца вперёд. Миссис Хадсон взяла деньги и посмотрела на неё с лёгким удивлением. — Вы, наверное, издалека? — Из Италии. — Акцент слышен, да. Лёгкий такой, красивый. — Миссис Хадсон убрала деньги в карман фартука. — Ну, располагайтесь. Если что-то понадобится — я внизу. И, кстати, — она остановилась в дверях, — зовите меня просто миссис Хадсон. Или Марта, если хотите. На «ты», в общем. Мы здесь все по-простому. Ребеллин покачала головой. — Спасибо, миссис Хадсон. Но я предпочту на «Вы». — Как хотите. — Миссис Хадсон пожала плечами, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на любопытство. — Отдыхайте. Вы выглядите уставшей. Она вышла, закрыв за собой дверь. Ребеллин осталась одна. Она стояла посреди комнаты, глядя на клетчатое покрывало, на голые стены, на ветку яблони за окном. В доме было тихо — только дождь барабанил по крыше да где-то вдалеке тикали часы. Она сделала это. Она сбежала. Она в Лондоне. У неё есть крыша над головой. Теперь оставалось только не попасться. Вечером, когда дождь наконец стих, Ребеллин решилась выйти из комнаты. Она провела в ней несколько часов, сидя на кровати и глядя в стену. Она не спала — сон не шёл, несмотря на усталость, — а просто сидела и думала. Думала обо всём и ни о чём. О самолёте. О Милане. О Джиме, который сейчас, возможно, уже знает о её побеге. О Майкрофте, который, возможно, никогда о ней и не вспоминал. О будущем — туманном, неопределённом, но теперь хотя бы принадлежащем ей. Когда за окном начало темнеть, она почувствовала голод. Она не ела почти сутки — последней едой были крекеры в самолёте, которые она съела ещё до захвата. Нужно было что-то купить на ужин. И заодно осмотреться. Она вышла в гостиную. В комнате никого не было. Камин не горел, и в воздухе стоял лёгкий химический запах — кажется, формальдегид, — смешанный с табачным дымом. Ребеллин подошла к каминной полке и посмотрела на череп. Тот смотрел в ответ пустыми глазницами. — Интересно, чей ты, — пробормотала она по-итальянски, но тут же одёрнула себя. Здесь нужно говорить по-английски. Итальянский — для Джима. Для прошлого. Она обвела взглядом комнату, пытаясь составить портрет соседей по тому немногому, что видела. На журнальном столике лежала стопка газет — все свежие, аккуратно сложенные. Кто-то читал прессу регулярно и систематически — она сразу поняла это по тому, как газеты были разложены по датам. Рядом с газетами стояла кружка с недопитым чаем — на донышке осталась заварка, — и лежала открытая книга по анатомии. Страница была заложена закладкой с надписью «Сент-Бартс» — больница, значит. Доктор? Да, миссис Хадсон говорила, что Джон — врач. Значит, книга его. Значит, он либо учится, либо повышает квалификацию. На другом конце стола стояла чашка Петри с чем-то, что Ребеллин предпочла не рассматривать слишком пристально. Рядом лежал микроскоп — старый, но качественный, с гравировкой на боку. Гравировку она не разобрала, но заметила, что микроскоп явно использовали недавно: на линзе остались следы пальцев. В углу комнаты, у окна, стояла скрипка в футляре. Футляр был открыт, и сама скрипка лежала на подоконнике — как будто её только что отложили. Она была старая, с потёртым лаком и следами долгого использования. На грифе были видны следы канифоли. Кто-то играл часто и много. Химические колбы. Микроскоп. Скрипка. Череп. И запах табака. Выводы были очевидны: один из соседей — учёный, возможно, химик или биолог, с музыкальными наклонностями и склонностью к курению. Второй — врач, аккуратный и систематичный. Они либо друзья, либо коллеги, либо и то и другое. Ребеллин вдруг поймала себя на том, что улыбается. Она занималась тем, что умела лучше всего: анализом. Это успокаивало. Она подошла к камину и заметила на полке, рядом с черепом, ещё один предмет: фотографию в рамке. Мужчина в военной форме — молодой, с усталыми глазами и доброй улыбкой. Джон, предположила она. Рядом с фотографией лежал смартфон — модель последняя, дорогая. Не вязалась с общим беспорядком комнаты. Кто-то из соседей был технически оснащён. Кто-то — нет. Она отвернулась от камина и уже собиралась вернуться в свою комнату, когда услышала шаги на лестнице. Шаги были мужские — тяжёлые, уверенные, но не грубые. Двое. Один шагал ровно, размеренно, второй — быстрее, как будто ему не терпелось куда-то попасть. Голоса доносились приглушённо, слов было не разобрать, но интонация была спокойной — обычный разговор двух людей, которые привыкли друг к другу. Ребеллин замерла. Сердце забилось быстрее, но она заставила себя стоять на месте. Она не будет прятаться. Это теперь её дом — по крайней мере, временно. Она имеет право находиться здесь. Она заплатила за комнату. Дверь открылась, и в гостиную вошли двое мужчин. Первый — невысокий, коренастый, со светлыми волосами, зачёсанными набок, и открытым, приятным лицом. На нём была куртка и свитер, а в руке он держал пакет с продуктами. Джон Ватсон — она узнала его по фотографии на камине, хотя в жизни он выглядел старше и немного более уставшим. Второй — высокий, худой, с целой копной чёрных кудрявых волос, которые торчали во все стороны, как будто их никогда не касалась расчёска. У него было бледное, аристократическое лицо с острыми скулами и высоким лбом. Одет он был в длинное тёмное пальто, которое висело на нём как на вешалке, и шарф — тот самый, синий, что она видела в прихожей. Он был красив — той странной, резкой красотой, которая притягивает взгляд и одновременно отталкивает. Но больше всего Ребеллин поразили его глаза. Светло-серые, почти серебряные, они смотрели на неё с выражением, которое она не могла расшифровать — но которое сразу же насторожило. Он не просто смотрел. Он изучал. Сканировал. Просвечивал насквозь. Майкрофт смотрел так же. Она подавила невольную дрожь и выпрямилась. — Здравствуйте, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я ваша новая соседка. Джон моргнул, явно не ожидая увидеть незнакомую девушку в своей гостиной. — О, — сказал он, ставя пакет на пол. — Вы, должно быть, та самая мисс, о которой говорила миссис Хадсон. Она сказала, что вы приедете сегодня. Я Джон. Джон Ватсон. — Он подошёл и протянул руку. Улыбка у него была открытая, дружелюбная. — Очень приятно. — Ребеллин, — сказала она, пожимая его руку. — Можно Робби. — Робби, — повторил Джон. — Интересное имя. Это сокращение от...? — Просто Робби, — сказала она уклончиво. — Я из Италии. — О, точно, акцент слышен. — Джон кивнул. — Приятный акцент. — Он обернулся к своему спутнику, который всё ещё стоял в дверях, не двигаясь. — Шерлок, ты чего застыл? Поздоровайся. Шерлок — так его звали — не пошевелился. Он продолжал смотреть на неё, и его взгляд становился всё более пристальным. Ребеллин почувствовала, как по спине пробежал холодок. Этот человек видел слишком много. Слишком быстро. Слишком точно. — Италия, — произнёс он наконец. Голос у него был низкий, глубокий, с лёгкой хрипотцой. — Не просто Италия. Центральная Италия. Флоренция или окрестности. Акцент тосканский, но с примесью — вы долго жили не там, где родились. Приют? Интернат? Ребеллин замерла. Её сердце пропустило удар, но она заставила себя не отвести взгляд. — Вы правы насчёт Флоренции, — сказала она спокойно. — Всё остальное — не ваше дело. Шерлок чуть склонил голову набок, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. — Вы путешествовали налегке, — продолжал он, не обращая внимания на её слова. — Рюкзак, мятая одежда, следы от лямок на плечах — вы несли его долго. Вы не спали минимум сутки. И вы были в самолёте. В том самом самолёте, который сегодня захватили. Джон удивлённо посмотрел на Шерлока. — Что? Ты серьёзно? — Кожа на лице обветрена, — сказал Шерлок, не сводя глаз с Ребеллин. — Салонный воздух сушит кожу. На запястье след от ремня безопасности — характерная полоса, появляется при долгом сидении в кресле. И вы нервничаете — зрачки расширены, дыхание учащённое. Вы не просто были в том самолёте. Вы были в центре событий. Ребеллин сжала челюсти. Она недооценила этого человека. Он был не просто наблюдателен — он был опасен. — Вам показалось, — сказала она ровно. — Я просто устала с дороги. — Я никогда не ошибаюсь, — отрезал Шерлок. — Кто вы? — Я ваша соседка, — сказала она, выделяя голосом каждое слово. — И я была бы признательна, если бы вы перестали меня допрашивать. Я заплатила за комнату. Миссис Хадсон одобрила. Этого достаточно. Шерлок смотрел на неё ещё секунду. Потом — совершенно неожиданно — уголки его губ дрогнули в чём-то, что можно было бы назвать усмешкой, если бы она не была такой холодной. — Интересно, — сказал он и, развернувшись, вышеёл из комнаты, даже не сняв пальто. Джон проводил его взглядом и вздохнул. — Простите за него, — сказал он, поворачиваясь к Ребеллин. — Он всегда такой. Ну, почти всегда. Он не хотел вас обидеть, он просто... он такой. — Я заметила. — Он правда попал в точку? Насчёт самолёта? Ребеллин помолчала. Потом сказала: — Нет. — Ладно. — Джон поднял руки в примирительном жесте. — Не хотите говорить — не надо. Я не настаиваю. Вы голодны? Мы купили еды на ужин. Можете присоединиться. Она хотела отказаться, но желудок снова заурчал — громко, предательски. — Спасибо, — сказала она. — Я бы не отказалась. — Вот и отлично. — Джон улыбнулся. — Располагайтесь. Кухня в вашем распоряжении. Мы с Шерлоком обычно едим около восьми, но сегодня, наверное, попозже. У него какое-то новое дело, он весь день бегает. — Какое дело? — Он детектив. Частный консультант. Помогает полиции расследовать преступления. — Джон взял пакет с продуктами и направился на кухню. — Звучит безумно, я знаю. Но он хорош. Лучший из тех, кого я встречал. Ребеллин ничего не сказала.