Smart or the smartest

Прошло две недели с тех пор, как Ребеллин поселилась на Бейкер-стрит, и за это время она успела выработать определённый распорядок. Она вставала рано — в шесть, иногда в половине седьмого, — когда дом ещё спал. Принимала душ в крошечной ванной на втором этаже, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить соседей. Затем завтракала на кухне: чашка чая и тост, иногда два, если накануне она забыла поесть. Миссис Хадсон, которая тоже вставала рано, иногда оставляла ей свежие булочки, и тогда Ребеллин съедала половину одной — из вежливости, а не от голода. Она всё ещё ела мало, как человек, привыкший обходиться минимумом, и миссис Хадсон уже начинала бросать на неё обеспокоенные взгляды, но пока ничего не говорила. После завтрака она возвращалась в свою комнату, садилась за ноутбук и работала. Банк «Тэмз-энд-Сити» присылал ей таблицы, отчёты, транзакции, которые нужно было проверять на предмет подозрительной активности. Это была монотонная работа, но она выполняла её с методичностью, которая граничила с автоматизмом. Цифры успокаивали. Цифры не задавали вопросов. К полудню она обычно заканчивала основные задачи. Остаток дня был свободен — и именно в это время начиналась самая сложная часть её новой жизни. Шерлок. Она не искала его общества. Она вообще никого не искала. Но он, казалось, был повсюду. Он врывался в гостиную с новыми идеями, шагал из угла в угол, бормоча себе под нос, ронял на пол газеты и пробирки, играл на скрипке в три часа ночи и курил у окна, когда думал, что никто не видит. Он был как стихия — хаотичная, непредсказуемая, но при этом странно завораживающая. И он продолжал свои эксперименты. Теперь они стали тоньше. Он больше не задавал прямых вопросов — вместо этого он создавал ситуации, в которых она должна была проявить себя. Однажды он оставил на журнальном столике фотографию с места преступления — убийство в закрытой комнате, которое полиция не могла раскрыть уже месяц. Он не сказал ни слова. Просто оставил фотографию и ушёл. Ребеллин, проходя мимо, заметила её, взяла в руки и машинально начала анализировать. Через десять минут она написала короткую записку — «Проверьте вентиляцию. Убийца проник через шахту» — и оставила рядом с фотографией. Вечером Шерлок вернулся, прочитал записку и ничего не сказал. Но на следующий день фотография исчезла, а на её месте лежала новая. Это была игра. Негласная, необъявленная, но совершенно реальная. Он проверял её — а она, сама того не желая, проверяла его. И она начала замечать то, чего не замечала раньше. Шерлок был не просто наблюдателен. Он был одержим. Его ум работал постоянно — она видела это по тому, как он не мог усидеть на месте, как его руки всё время что-то теребили, как он то включал, то выключал телевизор, не в силах сосредоточиться на чём-то, что не было связано с делом. Когда дела не было, он угасал. Ложился на диван, отворачивался к стене и лежал часами, не шевелясь, не отвечая на вопросы. Джон называл это «чёрными днями» и старался не беспокоить его. Ребеллин в такие моменты держалась подальше — не из страха, а из уважения. Она понимала, что такое быть запертым в собственной голове. В другие дни он был невыносим. Он мог войти на кухню, когда она заваривала чай, и начать перечислять всё, что он о ней знает, — просто чтобы посмотреть на её реакцию. — Вы носите одну и ту же одежду третий день, — сказал он однажды, прислонившись к дверному косяку. — Не потому, что вы неопрятны, а потому, что у вас мало вещей. Вы купили их в спешке, вероятно, в дешёвом магазине, и у вас нет желания тратить деньги на обновки. Это говорит о том, что вы привыкли к аскетичной жизни и не придаёте значения внешнему виду. — Это всё? — спросила она, наливая чай. — Нет. Вы постоянно проверяете, заперта ли входная дверь, — дважды, иногда трижды в день. Это не обсессивно-компульсивное расстройство. Это привычка, выработанная в условиях, где открытая дверь означала опасность. — Вы очень наблюдательны. — Это не комплимент. Это констатация факта. — Он помолчал. — Вы были в опасности. Долгое время. И вы до сих пор не чувствуете себя в безопасности. Она поднесла чашку к губам и сделала глоток, стараясь, чтобы рука не дрожала. — Вы тоже, — сказала она. — Что? — Вы тоже не чувствуете себя в безопасности. Вы курите, когда нервничаете. Вы играете на скрипке по ночам, когда не можете уснуть. Вы раскрываете преступления не ради справедливости, а потому что это единственное, что заставляет ваш мозг замолчать. И вы боитесь тишины. Поэтому включаете телевизор, даже когда не смотрите его. Вам нужен шум. Вам нужно, чтобы что-то отвлекало вас от мыслей. Шерлок замер. Она попала в точку — и он это знал. — Теперь мы квиты, — добавила она и вышла из кухни, оставив его стоять в дверях. Джон тем временем пытался наладить с ней обычные человеческие отношения. Он был проще. Дружелюбнее. Он не допрашивал и не экспериментировал — он просто хотел, чтобы в доме была нормальная атмосфера. Он приглашал её на ужины, рассказывал забавные истории о пациентах в больнице, интересовался её работой. С ним было легко — настолько легко, насколько вообще могло быть легко с человеком, который живёт в одной квартире с Шерлоком Холмсом. — Вы не обижаетесь на него? — спросил Джон однажды вечером, когда они вдвоём сидели в гостиной (Шерлок куда-то ушёл, и в квартире было непривычно тихо). — На Шерлока? — Да. Он бывает... резким. — Я заметила. — Ребеллин отпила чай. — Но я не обижаюсь. — Почему? — Потому что обида — это эмоция, которая требует ожиданий. Я ничего от него не жду. Поэтому мне не на что обижаться. Джон задумался над этим. Потом покачал головой. — Вы иногда говорите совсем как он. — Это плохо? — Нет. — Он улыбнулся. — Просто непривычно. Обычно люди... более эмоциональны. — Я не очень хорошо понимаю эмоции, — призналась она. — Не свои, не чужие. Я могу их анализировать, но не чувствовать. Это как читать ноты, но не слышать музыку. — Совсем не чувствуете? — Я чувствую... что-то. Но это похоже на туман. Я знаю, что мне грустно, но не могу заплакать. Я знаю, что мне страшно, но не могу закричать. Всё как будто приглушено. Джон молчал. Он, как врач, наверное, мог бы поставить диагноз — посттравматическое стрессовое расстройство, эмоциональное онемение, депрессия, — но он был достаточно тактичен, чтобы не делать этого вслух. Вместо этого он сказал: — Это не навсегда. Я видел такое у солдат, которые возвращались с войны. Со временем проходит. Нужно просто... жить дальше. — Я пытаюсь, — сказала она. — Но у меня нет инструкции. — У жизни нет инструкции. — Жаль. — Она почти улыбнулась. — Инструкции я понимаю хорошо. Наблюдения Шерлока становились всё точнее. Наблюдения Ребеллин — тоже. Они изучали друг друга, как два хищника, которые кружат на одной территории и решают, драться им или заключить перемирие. Пока что перемирие держалось, но напряжение росло. Однажды он подстерёг её в коридоре, когда она возвращалась из душа. Волосы у неё были мокрые, и она по привычке закатала рукава свитера, обнажив предплечья. Он остановил её, взяв за запястье — не грубо, но неожиданно. — Откуда это? — спросил он, глядя на шрамы. Старые, побелевшие, они всё ещё были заметны, если присмотреться. — Это не ваше дело, — сказала она, вырывая руку. — Вы резали себя. Не один раз. Зачем? — Я хотела знать, как работают мышцы. Он отпустил её руку и посмотрел так, будто впервые увидел. — Вы вскрывали себе кожу, чтобы посмотреть на мышцы? — Да. — Это ненормально. — Знаю. — Но вы не сумасшедшая. — Знаю. Он помолчал, переваривая информацию. Потом сказал: — Вы просто невыносимо любопытны. Как я. — Теперь вы это поняли. — Да. — Он чуть склонил голову. — И это многое объясняет. Он ушёл, не сказав больше ни слова. Но после этого разговора что-то изменилось. Он перестал смотреть на неё как на подозреваемую. Теперь он смотрел на неё как на равную. Она не знала, радоваться этому или бояться. В середине второй недели Шерлок получил новый заказ от частного клиента, и Ребеллин впервые приняла полноценное участие в его расследовании. Дело было несложным: женщина подозревала мужа в измене, и Шерлок согласился проследить за ним. Ребеллин пошла с ним — отчасти из любопытства, отчасти потому что он сам её позвал. — Вам нужен свежий взгляд, — сказал он. — И вы умеете быть незаметной. Они сидели в кафе напротив офиса мужа и наблюдали. Шерлок пил кофе, Ребеллин — чай. Муж вышел из офиса в пять, сел в такси и поехал не домой, а в другой район. — Он не изменяет, — сказала Ребеллин, глядя на такси. — Почему вы так думаете? — Он купил цветы. Но не букет — одна роза. И он нервничает. Если бы он изменял, он бы знал маршрут. А он сверяется с навигатором. — Значит, это другое. — Да. Он едет к кому-то, с кем давно не виделся. Возможно, к дочери от первого брака. Или к матери. Шерлок заказал ещё кофе. Они сидели в кафе ещё час, пока муж не вернулся — уже без цветка, но с улыбкой на лице. — Дочь, — сказал Шерлок. — От первого брака. Он навещает её тайно, потому что нынешняя жена ревнует. — Значит, измены нет. — Нет. Просто ложь во спасение. — Это всё меняет. — Для клиентки — да. — Шерлок допил кофе. — Для нас — нет. — Для нас? — повторила она. — Да. — Он встал и надел пальто. — Для нас. Это было впервые, когда он сказал «мы». Ребеллин не стала комментировать. Но когда они шли обратно на Бейкер-стрит, она чувствовала, что между ними что-то изменилось. Что-то неуловимое, но важное. Она всё ещё не знала его фамилию. Она всё ещё не знала, что он — брат Майкрофта. Но она начинала узнавать его самого — и это было страшнее любых фамилий. Он был Шерлок. Просто Шерлок. И этого было достаточно. Вечером того же дня, когда они вернулись домой, Шерлок устроил очередной «эксперимент» — на этот раз с участием Джона. — Мы проведём небольшой тест, — объявил он, когда все трое собрались в гостиной. — Джон, ты будешь испытуемым. Робби — наблюдателем. Я — ведущим. — Почему я испытуемый? — возмутился Джон. — Потому что ты самый обычный из нас. Твои реакции наиболее показательны. — Спасибо за комплимент. — Это не комплимент. Это констатация. Шерлок разложил на столе несколько предметов: старую фотографию, наручные часы, перочинный нож и женскую серёжку. Всё это были вещи из его коллекции — артефакты прошлых дел. — Джон, посмотри на эти предметы и скажи, что между ними общего. Джон нахмурился и склонился над столом. — Ну... они все старые? — Это не ответ. Робби? Ребеллин подошла к столу. Она уже видела эти предметы раньше — Шерлок показывал их ей по отдельности в разные дни. Теперь он собрал их вместе. — Часы принадлежали военному, — сказала она. — Перочинный нож — тоже. Серёжка — женщине, которая была с ним связана. Фотография старая, на ней ребёнок. Это дело о пропавшем человеке. Военный, вернувшийся с войны, потерял связь с семьёй. Серёжка принадлежала его жене или дочери. — Именно, — сказал Шерлок. — Джон, ты проиграл. — Я даже не знал, что мы соревнуемся! — Теперь знаешь. — Шерлок повернулся к Ребеллин. — Вы снова справились быстрее. — Это не соревнование, — сказала она. — Всё — соревнование, — возразил он. — Вы просто не хотите это признавать. Джон закатил глаза и пошёл на кухню за пивом. Ребеллин осталась стоять у стола, глядя на разложенные предметы. Она чувствовала, что Шерлок наблюдает за ней. — Что? — спросила она, не поднимая глаз. — Ничего. Просто думаю. — О чём? — О том, что вы — лучший аналитик, которого я встречал. Кроме себя самого. И это одновременно впечатляет и раздражает. — Я не пытаюсь вас раздражать. — Знаю. — Он взял скрипку и начал настраивать её. — Именно это и раздражает. Ребеллин смотрела, как его пальцы бегают по струнам, извлекая пробные звуки. В этом было что-то успокаивающее — наблюдать за человеком, который делает то, что любит. — Вы всегда играете, когда думаете? — спросила она. — Да. Это помогает структурировать мысли. — Я считаю шаги. Он поднял голову. — Что? — Когда мне нужно успокоиться или сосредоточиться, я считаю шаги. Или плитки. Или ступеньки. Всё, что можно посчитать. — Это обсессивная привычка. — Да. Но она работает. Он кивнул и продолжил настраивать скрипку. Через минуту заиграла музыка — на этот раз не печальная, а быстрая, энергичная. Шерлок играл с закрытыми глазами, и в этот момент он казался... почти счастливым. Ребеллин тихо вышла из комнаты, оставив его наедине со скрипкой. Она знала, когда нужно уйти. На следующий день в дверь позвонили. Был четверг, вторая половина дня. Ребеллин работала в своей комнате, когда услышала стук в дверь и голос миссис Хадсон: — Мальчики, к вам посетитель! Из Скотленд-Ярда! Она отвлеклась от таблицы и прислушалась. Из гостиной доносились голоса — Шерлок, Джон и ещё один, незнакомый. Мужской, с лёгкой хрипотцой, усталый, но не лишённый энергии. — ...четыре жертвы за две недели, — говорил незнакомец. — Все — в разных частях города. Никаких следов насилия, никаких признаков ограбления. Просто умерли. — Яд? — голос Шерлока. — Токсикология не показывает ничего. Новый, неизвестный. Мы в тупике. Ребеллин встала из-за стола и вышла в гостиную. На пороге стоял мужчина средних лет с седыми висками, в помятом плаще, с папкой в руках. У него было усталое лицо человека, который слишком много работает и слишком мало спит, но глаза были цепкими — глаза полицейского. Он замолчал, увидев её. — А это кто? — спросил он, переводя взгляд с Шерлока на Джона и обратно. — Наша соседка, — сказал Джон. — Робби. Робби, это инспектор Лейстрейд. Из Скотленд-Ярда. — Можно просто Грег, — сказал Лейстрейд, и его голос стал чуть мягче. Он смотрел на неё — на рыжие кудри, рассыпанные по плечам, на веснушки, на светло-карие глаза, — и в его взгляде было что-то, что Ребеллин не сразу распознала. Он улыбнулся. — Очень приятно. — Взаимно, — сказала она вежливо. Повисла небольшая пауза. Лейстрейд всё ещё смотрел на неё, и его взгляд задержался на секунду дольше, чем следовало. Шерлок, стоявший у камина, это заметил и фыркнул. — Лейстрейд, вы сюда за помощью пришли или на свидание? — спросил он, и в его голосе слышалось нескрываемое злорадство. Лейстрейд поперхнулся и покраснел. — Я... нет, конечно. Просто... — он откашлялся и повернулся к Шерлоку. — Я пришёл из-за дела. Серийные смерти. Четыре человека. Никаких зацепок. — Да, я уже понял. — Шерлок взял папку из его рук и начал листать. — Показывайте. Лейстрейд разложил на столе фотографии. Ребеллин подошла ближе, чтобы рассмотреть. Четыре жертвы — трое мужчин и одна женщина. Все лежали на полу в обычных позах, как будто просто прилегли отдохнуть. Ни крови, ни следов борьбы. — Все найдены в разных местах, — повторил Лейстрейд. — Офис, квартира, парк, машина. Никакой связи между ними. Разный возраст, разные профессии. Ребеллин взяла одну из фотографий и поднесла ближе к свету. Что-то в этом снимке было не так — что-то, что она не могла сформулировать словами. — Все они выглядят... умиротворённо, — сказала она задумчиво. — Как будто не мучились. — Именно, — подтвердил Лейстрейд, и в его голосе прозвучало удивление. — Токсикология не нашла известных ядов. Тот, что использовали, — новый. Синтезированный. — Значит, убийца — профессионал, — сказала Ребеллин. — Не обычный преступник. Кто-то с доступом к лаборатории. Шерлок поднял голову от папки и посмотрел на неё с интересом. — Продолжайте. — Убийца выбирает жертв не случайно, — сказала она, всё ещё глядя на фото. — Но они не связаны между собой. Значит, связь есть у убийцы — ему платят за каждую. Это не маньяк. Это наёмник. — Браво, — произнёс Шерлок. — Именно это я и собирался сказать. — Но вы не сказали. — Я бы сказал. — Когда? — Через минуту. — Он чуть усмехнулся. — Вы меня опередили. Лейстрейд переводил взгляд с одного на другого с выражением человека, который не до конца понимает, что происходит. — Так вы тоже... детектив? — спросил он, обращаясь к Ребеллин. — Нет. Я просто аналитик. — Она скромничает, — вставил Джон. — Она гениальна. Ребеллин бросила на него взгляд, но ничего не сказала. — Что ж, — Лейстрейд явно не знал, как реагировать. — Если вы гениальны... может быть, вы нам поможете? В смысле, присоединитесь к расследованию? — Она уже помогает, — сказал Шерлок прежде, чем она успела ответить. — Она живёт здесь. Это автоматически делает её частью расследования. — Я не давала согласия, — заметила она. — Вам и не нужно. Я дал. — Это не твоё право — раздавать моё согласие. — Ты даже не поняла, что сейчас перешла на «ты», — сказал он, и в его голосе прозвучало любопытство. — Интересно. Ты злишься. — Я не злюсь. — Злишься. Твои зрачки сузились, а голос стал на полтона выше. Это физиологические признаки раздражения. — Ты невыносим. — Да. — Он улыбнулся — впервые за весь день. — Но ты всё ещё здесь. Лейстрейд, который наблюдал за этой перепалкой, кашлянул. — Простите, что перебиваю, — сказал он. — Но у нас четыре трупа и никаких зацепок. Может, обсудим это... где-нибудь в другом месте? За ужином, например? Он смотрел на Ребеллин, когда говорил это. Шерлок снова фыркнул. — Лейстрейд, — сказал он, — если вы ещё раз попытаетесь пригласить её на свидание под видом расследования, я расскажу вашей жене про ту историю с конфискованным шампанским на Рождество. — Я не... я просто... — Лейстрейд снова покраснел. — Ладно. Забудьте. Давайте просто работать. Ребеллин, которая наконец поняла, что происходит, почувствовала лёгкую неловкость. Она не знала, что делать с этим знанием — что она понравилась инспектору, что он пытался пригласить её на свидание. Это было... странно. Она никогда не была объектом романтического интереса. По крайней мере, явного. — Инспектор, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — я польщена вашим вниманием. Но я здесь не для свиданий. — Я понял, — пробормотал Лейстрейд, избегая смотреть ей в глаза. — Уже понял. Забудьте. — Забыто, — сказала она. — Вот и отлично, — подытожил Шерлок. — А теперь — к делу. Вечером, когда Лейстрейд ушёл, а Джон отправился спать, Ребеллин и Шерлок остались в гостиной вдвоём. Он сидел в кресле с папкой на коленях, она — на диване с чашкой чая. — Ты был груб с ним, — сказала она. — С Лейстрейдом? Я всегда с ним груб. — Он пытался быть вежливым. — Он пытался пригласить тебя на свидание. Это разные вещи. — Шерлок перелистнул страницу. — Кроме того, он женат. Ну, почти. Они то сходятся, то расходятся. Это не имеет значения. Важно то, что он тратит время на романтические глупости, когда нужно расследовать убийства. — Может быть, для него это не глупости. — Всё, что отвлекает от дела, — глупости. — Он поднял глаза. — Ты же понимаешь это, правда? — Понимаю. — Вот именно. — Он снова уткнулся в папку. — Поэтому ты здесь. И поэтому я тебя не выгоняю. — Спасибо за честность. — Всегда пожалуйста.