Smart or the smartest

Четвёртое сообщение пришло на рассвете. За окном Бейкер-стрит занимался серый лондонский рассвет — тот особенный, промозглый, когда небо из чёрного становится пепельным, а потом, минуя все оттенки синего, сразу грязно-белым. Дождь моросил уже третий час — мелкий, почти невидимый, он оседал на стёклах тонкой водяной пылью и заставлял прохожих поднимать воротники. Где-то вдалеке гудел первый автобус, и этот звук, обычно такой будничный, сейчас казался частью какого-то другого мира — мира, где не было бомб, таймеров и загадок, которые нужно решить, чтобы спасти чью-то жизнь. Шерлок не спал вторые сутки. Он сидел в своём кресле, завёрнутый в простыню, которая уже потеряла всякое подобие свежести — ткань помялась, пропиталась запахом чая и химических реагентов, край надорван. Его глаза были открыты, устремлены в потолок, но он не видел потолка. Он видел схемы, маршруты, последовательности — всё то, что составляло игру, которая разворачивалась перед ним последние двадцать четыре часа. Три загадки. Три решения. Одна смерть. И где-то там, за всеми этими сообщениями и бомбами, сидел человек, который дёргал за ниточки. Человек, чьё имя ещё не прозвучало. Чьё лицо Шерлок ещё не видел. Но чей почерк он уже начинал узнавать. Этот человек был умён. Не просто хитёр или расчётлив — по-настоящему умён. Он предугадывал ходы Шерлока на два шага вперёд. Он оставлял подсказки, которые были достаточно сложными, чтобы заставить думать, но достаточно простыми, чтобы не завести в тупик. Он играл честно — в пределах своих извращённых правил. И это пугало больше всего. Потому что тот, кто играет честно в такую игру, либо уверен в своей победе, либо получает удовольствие от процесса. Либо и то, и другое. Шерлок не знал, кто он. Но он уже чувствовал его присутствие — как чувствуют чьё-то дыхание за спиной в тёмной комнате. Робби спала на диване. Она заснула около четырёх утра — просто отключилась, сидя с блокнотом в руке. Блокнот выпал из её пальцев и лежал теперь на ковре, раскрытый на странице с расчётами. Мелкий, аккуратный почерк покрывал лист — формулы, временные интервалы, психологические профили. Она пыталась просчитать того, кто стоял за игрой. Пыталась понять его мотивы, его слабости, его следующую цель. Но данных было недостаточно. Она знала только одно: этот человек — профессионал. И он не остановится. Она спала, поджав ноги и укрывшись пледом, который миссис Хадсон принесла ещё в полночь — та самая миссис Хадсон, которая ворчала на «этот бедлам», но продолжала носить чай и бисквиты каждые три часа, потому что по-другому не умела. Рыжие волосы Робби разметались по подушке, веснушчатое лицо было спокойным — никаких снов, никаких теней. Она всегда говорила, что не видит снов. Только темноту. Но сейчас, в этом предрассветном сумраке, её лицо казалось почти умиротворённым — как будто темнота была для неё не пустотой, а убежищем. Джон спал наверху, в своей комнате. Его вырубило после третьей загадки — организм, привыкший к армейскому режиму, требовал своё, и даже постоянный выброс адреналина не мог пересилить физическое истощение. Он лежал, одетый, поверх покрывала, даже не сняв ботинок — просто рухнул и отключился. Его пистолет лежал на тумбочке, на расстоянии вытянутой руки. Привычка, которую Афганистан вбил в него навсегда. В гостиной было тихо. Только холодильник гудел — старый, дребезжащий, — да изредка потрескивал камин. Миссис Хадсон разожгла его перед сном, и угли ещё теплились, отбрасывая дрожащие оранжевые блики на стены, на книжные полки, на череп, который скалился с каминной полки, как молчаливый свидетель всего этого безумия. Телефон пискнул. Это был не тот розовый телефон, что пришёл в конверте. Тот лежал на журнальном столике, экраном вниз, и молчал уже несколько часов — с тех пор, как они раскрыли третью загадку, и заложница погибла. Новое сообщение пришло на телефон Шерлока — его собственный, тот, что лежал на подлокотнике кресла. Шерлок схватил его одним движением. На экране — фотография. Темза. Снято с набережной, с низкого ракурса, почти от воды. Серое небо, серая вода, и больше ничего. Ни голосового сообщения, ни текста, ни таймера. Просто река. Бесконечная, равнодушная, текущая сквозь город, как течёт сквозь него сама история — грязная, тёмная, полная тайн. Робби проснулась мгновенно, будто и не спала. Её глаза открылись, сфокусировались на Шерлоке, потом на телефоне в его руке. Она села, отбросила плед. На ней был всё тот же серый кардиган с деревянными пуговицами — она спала в нём, даже не сняв. — Что? — Темза. — Он развернул экран к ней. — Больше ничего. Ни заложника, ни времени. Робби взяла телефон из его рук. Её пальцы были холодными — она всегда мёрзла по утрам, но никогда не жаловалась. Она рассмотрела фотографию, увеличила, провела пальцем по экрану, изучая детали — угол съёмки, освещение, тени на воде. — Он хочет, чтобы мы что-то нашли. На реке или в реке. Что-то, что связано с предыдущими загадками. Что-то, что мы упустили. — Или что-то, что он хочет нам показать. — Шерлок уже вставал, сбрасывая простыню. Та упала на пол бесформенной кучей. Под ней обнаружилась мятая пижамная рубашка и брюки, в которых он ходил уже второй день. Он не переодевался. Ему было всё равно. — Едем. — Разбудить Джона? — Нет. Пусть спит. Ему понадобятся силы. Робби кивнула и потянулась за свитером. Её движения были спокойными, размеренными — никакой спешки, никакой паники. Но Шерлок заметил, что она не переобулась. Кеды — те же, что и вчера. Она просто сунула в них ноги и завязала шнурки одним быстрым движением. Она была готова через тридцать секунд. Как всегда. Через сорок минут они стояли на набережной. Отлив обнажил илистое дно Темзы — ту часть, которую обычно скрывает вода. Река в этом месте пахла не романтично — солью, водорослями, чем-то затхлым и древним, как будто сама история Лондона поднималась из глубин вместе с мусором и обломками. Старые покрышки, ржавые консервные банки, обломки досок, чей-то ботинок без пары — всё это лежало на сером иле, как экспонаты музея городских отходов. Чайки кричали над головой, хлопая крыльями, их резкие голоса отражались от каменных стен набережной. Утро было холодным, промозглым, и с реки дул ветер, от которого не спасал даже поднятый воротник пальто. Шерлок спустился по каменным ступеням к самой воде. Ступени были скользкими от водорослей и утренней мороси, и ему пришлось держаться за ржавые перила, чтобы не упасть. Его длинное пальто волочилось по мокрому камню, край намок и отяжелел, но он не замечал этого. Его глаза сканировали илистое дно — быстро, методично, квадрат за квадратом. Так он осматривал места преступлений. Так он читал людей. Так он читал город. Робби осталась наверху. Она не спустилась к воде — не потому, что боялась испачкаться, а потому, что сверху было виднее. Она смотрела не на реку, а на фотографию в телефоне, сравнивая ракурс. — Левее, — сказала она. — Точка съёмки была на два метра левее. Там должен быть пирс. Шерлок двинулся влево. Его ботинки увязали в иле с чавкающим звуком. Он обогнул ржавую опору пирса, пригнулся под нависающими досками — старыми, покрытыми зелёной слизью, — и замер. Тело лежало в тени пирса, наполовину скрытое водой и тиной. Мужчина. Крупный. В униформе. Тёмно-синяя ткань пропиталась речной водой и потемнела почти до чёрного. Нашивка на груди — золотые буквы: «Национальный музей Англии. Охрана». Шерлок выпрямился и достал телефон. Набрал номер. — Лейстрейд. Темза. Пирс у Вестминстерского моста. Тело. — Он помолчал. — И да, утро доброе. Лейстрейд приехал через пятнадцать минут. Он выглядел так, будто его подняли из могилы — помятый, невыспавшийся, с красными глазами и щетиной, которую не брил уже дня три. Его плащ был застёгнут неправильно — верхняя пуговица на нижнюю петлю, — но он этого не замечал. Рядом с ним шёл Андерсон в защитном костюме, и даже он, обычно полный язвительных комментариев, молчал. Вид тела на илистом дне реки не располагал к шуткам. — Четвёртый труп за неделю, — сказал Лейстрейд, глядя на тело. Голос у него был сиплым — то ли от недосыпа, то ли от простуды, то ли от того и другого вместе. — И все связаны с твоей игрой. Что он хочет на этот раз? Шерлок присел на корточки рядом с телом. Вода ещё плескалась вокруг, холодная, мутная. Он осмотрел нашивку на груди охранника, потом воротник униформы, потом руки — чистые, без следов борьбы. — Национальный музей Англии. Ночная смена. — Он указал на нашивку. — Его убили не здесь. На одежде нет речного ила — только на ботинках. Руки чистые — он не защищался. Его ударили сзади, по затылку, потом привезли сюда и сбросили. Убийца хотел, чтобы мы его нашли. Он — часть загадки. — Или он — сама загадка, — произнесла Робби. Она спустилась по ступеням и теперь стояла чуть поодаль, глядя на тело. Ветер трепал её рыжие волосы, которые она не успела собрать. Несколько кудрей упали на лицо, но она не убирала их. Её взгляд был сосредоточенным, анализирующим. — Предыдущие загадки были связаны между собой. Первая — мальчик и бассейн. Вторая — исчезнувший водитель. Третья — убитая телеведущая. Все они связаны с ядом. Ботулин. Один и тот же токсин, разные способы применения. А теперь — охранник музея. — Она помолчала, складывая факты. — Он не отравлен. Его убили по-другому. Значит, связь не в яде. Связь в чём-то другом. — В чём? — В информации. Охранник что-то знал. Что-то, связанное с музеем. Что-то, из-за чего его убили. Шерлок резко повернулся к ней. Его глаза вспыхнули тем самым светом, который появлялся всегда, когда разрозненные куски головоломки начинали складываться в единую картину. — Картина. Вермеер. «Девушка с жемчужной серёжкой». Её нашли две недели назад. Сенсация. Все газеты писали. Охранник работал в музее и что-то узнал о картине. Что-то, что стоило ему жизни. — И не только ему, — добавил Лейстрейд, глядя в телефон. — Только что пришло из участка. Вчера вечером убили профессора астрономии Кингс-колледжа. Маргарет Холл. Шестьдесят два года. Задушена в своём кабинете. Уборщица нашла её сегодня утром. Шерлок выхватил у него телефон, пробежал глазами сообщение. Его лицо окаменело. — Профессор астрономии. Она говорила с охранником. Он пришёл к ней, потому что она была экспертом по чему-то, что связано с картиной. По звёздам. По небу на полотне. — И её убили, — тихо сказала Робби. — Потому что она подтвердила то, что он заподозрил. — Что картина — подделка. Национальный музей Англии занимал целый квартал в Блумсбери — массивное здание викторианской эпохи с колоннами, мраморными лестницами и высокими сводчатыми потолками, расписанными аллегорическими сценами. В главном зале, где обычно выставляли самые ценные экспонаты, собралась толпа. Журналисты с камерами, искусствоведы с блокнотами, кураторы с напряжёнными лицами, охранники, пытающиеся сдержать напор публики. Вспышки фотокамер отражались в стеклянных витринах. Гул голосов наполнял пространство, поднимался к сводам и застревал там, как дым. В центре зала, в специальной стеклянной витрине с климат-контролем, висела картина. «Девушка с жемчужной серёжкой». Вермеер. Недавно найденная, сенсационная, якобы утерянная на двести лет — с тех пор, как её похитили из частной коллекции в Вене. Полотно мерцало в мягком свете музейных ламп — тёплые тона, знаменитая игра света и тени, загадочный взгляд девушки, повёрнутой вполоборота, и жемчужная серёжка, сияющая, как настоящая, словно в ней отражался свет из окна, которого на самом деле не было. Шерлок пробился сквозь толпу, расталкивая журналистов плечами и не обращая внимания на возмущённые возгласы. Один из репортёров попытался возмутиться громче остальных, но одного взгляда Шерлока хватило, чтобы он осёкся. Робби следовала за ним, скользя в образовавшемся проходе — маленькая, незаметная, но цепкая. Джон замыкал процессию, бормоча «извините, полиция, пропустите» — что было не совсем правдой, но работало безотказно. Шерлок замер перед стеклянной витриной. Его взгляд впился в полотно. Он стоял неподвижно, сцепив руки за спиной, и сканировал картину так же, как сканировал место преступления — деталь за деталью, мазок за мазком. Прошла минута. Другая. Толпа за его спиной гудела, щёлкали камеры, кто-то пытался его обойти, но он не двигался. — Подделка, — сказал он. — Ты даже не рассмотрел, — возразил Джон, всё ещё пытаясь восстановить дыхание после борьбы с толпой. Его плечо ныло — кто-то из журналистов чувствительно толкнул его локтем. — Не нужно. — Шерлок не отрывал взгляда от картины. — Охранника убили, потому что он узнал. Профессора убили, потому что она подтвердила. Два трупа за одну картину. Это не искусство, Джон. Это улика. И она прямо перед нами. Робби стояла чуть в стороне, изучая полотно под другим углом. Она не была искусствоведом. Она не разбиралась в Вермеере, в технике старых мастеров, в истории голландской живописи золотого века. Но она разбиралась в закономерностях. В аномалиях. В том, что не складывается. В том, что выбивается из общей картины, как фальшивая нота в симфонии. — Мазки слишком уверенные, — произнесла она тихо, почти про себя. Шерлок обернулся: — Что? — Настоящий Вермеер писал медленно. Он работал слоями — лессировка, грунтовка, подмалёвок. На одну картину уходили месяцы, иногда годы. Его мазки осторожные, почти робкие — он накладывал краску тончайшими слоями, добиваясь эффекта светящейся глубины. Здесь мазки быстрые, однослойные. Художник торопился. Он не копировал стиль — он имитировал результат. Это разница. Шерлок подошёл ближе. Прищурился. Его глаза забегали по поверхности холста, считывая то, что она описала — скорость, уверенность, отсутствие слоёв. — Ты права, — сказал он медленно. — Но это не главное доказательство. Любой эксперт скажет, что поддельщик мог нервничать или работать в других условиях. Здесь должно быть что-то ещё. Что-то неопровержимое. Что-то, что я не вижу. — Или что-то, чего здесь не должно быть. В этот момент к ним подошёл куратор музея — высокий, сутулый мужчина с седыми висками и нервными пальцами. Его звали мистер Принс, и он явно не хотел, чтобы кто-то стоял так близко к главному экспонату. Его лицо выражало ту особую смесь тревоги и раздражения, которая свойственна людям, отвечающим за сохранность бесценных предметов и внезапно обнаружившим, что контроль ускользает из их рук. — Прошу прощения, но посетителям нельзя находиться так близко к витрине. Это музейный экспонат, и... — Я не посетитель, — оборвал его Шерлок, не оборачиваясь. — Я детектив-консультант. И ваша картина — подделка. Куратор замер. Его лицо побелело — сначала чуть-чуть, потом сильнее, как будто кровь медленно отливала от щёк. Он открыл рот, закрыл, снова открыл. — Это... это невозможно. Экспертиза подтвердила подлинность. Мы провели все тесты — пигменты, холст, возраст. Пигменты соответствуют семнадцатому веку. Холст того же периода. Радиоуглеродный анализ... — Кто-то использовал старый холст, — перебил Шерлок. — Кто-то подобрал пигменты, соответствующие эпохе. Кто-то знал, какие тесты вы будете проводить, и подготовился к ним. Это не делает картину подлинной. Это делает её хорошей подделкой. — Он наконец повернулся к куратору. — Кто заказал экспертизу? Кто привёз картину? — Я... я не могу разглашать... Это конфиденциальная информация... — Вы можете. Или я передаю дело в Скотланд-Ярд как соучастие в убийстве. Два человека уже мертвы. Охранник вашего музея и профессор астрономии. Они знали что-то об этой картине. И это знание их убило. Куратор побледнел окончательно. Теперь его лицо было почти серым — цвета старого пергамента. Он схватился за край ближайшей витрины, чтобы не упасть. — Я не знаю имени. Человек, который привёз картину, назвался посредником. Сказал, что действует от лица частного коллекционера. Всё было анонимно. — Описание. — Невысокий. Тёмные волосы, уложенные гелем. Костюм... дорогой. Очень дорогой. Итальянский шёлк, кажется. Говорил с акцентом — ирландским, по-моему. Или шотландским. Я не уверен. Он был очень... обаятельным. Шерлок замер. Что-то в этом описании было знакомым. Невысокий. Тёмные волосы. Итальянский шёлк. Ирландский акцент. Он уже видел это сочетание. Где? Когда? — Он оставил контакты? — Нет. — Куратор покачал головой. — Сказал, что свяжется сам, когда придёт время. Он был очень... уверенным. Как будто знал, что мы согласимся на все его условия. И мы согласились. Шерлок кивнул и снова повернулся к картине. Он смотрел на неё иначе, чем минуту назад, — не как на произведение искусства, а как на улику. Что-то в ней было неправильно. Что-то, что он ещё не уловил. Что-то, что ускользало от его взгляда, как тень в периферийном зрении. Убийца нашёлся быстрее, чем разгадка. Лейстрейд позвонил, когда они выходили из музея. Его голос был напряжённым — таким он становился только когда дело принимало совсем скверный оборот. — Мы нашли его. Точнее, мы знаем, кто это. Голем. — Голем? — Это кличка. Настоящее имя — не установлено. Огромный мужик, под два метра, работает наёмником уже лет десять. Специализируется на устранении свидетелей. Профессионал. Никогда не оставляет следов. Ни отпечатков, ни ДНК, ни свидетелей. — Где он? — Мы не знаем. Но знаем, кто его следующая цель. Та женщина, с которой говорил охранник перед смертью. Профессор астрономии. Маргарет Холл. — Она мертва, Лейстрейд. Ты сам сказал. — Нет, я сказал — её убили. Но у неё была ассистентка. Молодая девушка, Лора Тейт, работала с ней в ту ночь. Она жива. Но Голем уже едет к ней. Мы перехватили сигнал — кто-то отправил ему адрес. — Дай мне адрес. Лейстрейд продиктовал. Шерлок записал и бросился к такси. Они опоздали на семь минут. Квартира ассистентки находилась на четвёртом этаже старого дома в Кэмден-тауне — обшарпанного здания с облупившейся краской и скрипучей лестницей. Дверь была выбита. Не взломана отмычкой, не вскрыта аккуратно — а именно выбита, одним ударом, от которого деревянная рама треснула пополам, а замок вырвало с мясом, вместе с куском косяка. Такую дверь мог выбить только человек огромной физической силы. Внутри — разгром. Стол перевёрнут, бумаги разбросаны по полу, как осенние листья. Лампа разбита — осколки стекла хрустели под ногами. Книжные полки обрушены. И на полу, в круге серого утреннего света из незашторенного окна, лежало тело. Молодая женщина. Лет двадцать пять. Тёмные волосы, раскинутые по ковру. Шея — с неестественным изгибом. Задушена. Как и профессор. Как и охранник. Шерлок замер в дверях. Его лицо было каменным. Он не смотрел на тело — он смотрел на разгром, на бумаги, на пустую кофейную кружку на подоконнике, на всё, что могло рассказать историю последних минут этой женщины. Она пила кофе. Она работала. Она не ждала смерти. Робби вошла следом. Она осмотрела комнату — быстро, методично, как делала всегда. Отметила положение тела, отсутствие следов борьбы на руках жертвы, аккуратно сложенную стопку книг в углу, которую убийца не тронул. — Он не искал ничего, — сказала она. — Он просто убил. Быстро. Профессионально. Она, возможно, даже не поняла, что происходит. Удар в дверь, секунда — и всё. — Он методичен. Не оставляет следов. Не импровизирует. Делает ровно то, что ему приказали. — Кто-то управляет им. Тот, кто начал игру. Шерлок кивнул. Его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах обозначились желваки. — Тот, кто прислал розовый телефон. Тот, кто заминировал заложников. Тот, кто подбросил кроссовки. Тот, кто знал про картину. У него есть имя. Я пока не знаю, какое. Но я узнаю. Робби стояла у окна, глядя на тело. Она ничего не сказала. Но её пальцы, сжимавшие край свитера, побелели. Они вернулись в музей вечером. Зал был пуст. Посетители ушли, журналисты разъехались — новость о том, что картина, возможно, подделка, ещё не просочилась в прессу, но слухи уже поползли. Картину готовили к повторной экспертизе — после заявления Шерлока куратор, напуганный перспективой стать фигурантом дела об убийстве, согласился на дополнительные тесты. Но пока что полотно висело в своей стеклянной витрине, мерцая в мягком свете ламп, и девушка на нём всё так же загадочно смотрела через плечо — на зрителя, на мир, на того, кто пытался разгадать её тайну. Шерлок стоял перед картиной. Он стоял так уже двадцать минут. Не двигаясь. Не говоря ни слова. Его взгляд скользил по полотну — мазок за мазком, деталь за деталью. Он перебрал в уме всё, что знал о Вермеере, о подделках, о химическом составе красок, о старении холста, о технике лессировки. Ничего не складывалось. Все тесты подтверждали подлинность. Все, кроме его интуиции. Робби сидела на скамейке у стены, поджав ноги и положив блокнот на колени. Она исписала уже четыре страницы — расчёты, схемы, версии. Она анализировала всё, что они знали: загадки, жертв, временные интервалы, географию. Она пыталась найти систему. Но картина не давала ответа. Она была центром всей игры — и она же была самой большой загадкой. — В ней что-то не так, — пробормотал Шерлок. — Что-то, чего не должно быть. Что-то лишнее. — Или недостающее, — добавила Робби, не поднимая головы. — Что ты имеешь в виду? — Если это подделка, то поддельщик должен был скопировать оригинал. Но он не мог видеть оригинал — настоящая «Девушка с жемчужной серёжкой» висит в Маурицхёйсе в Гааге. Он работал по репродукциям. По фотографиям. По описаниям. По памяти. Он мог ошибиться. Он должен был ошибиться. — В чём? Робби встала. Отложила блокнот. Подошла к картине. Она смотрела на полотно не как искусствовед — как аналитик. Она разбивала его на сектора, на квадраты, на фрагменты. Девушка. Серёжка. Платок. Фон. Окно за спиной. Вид из окна. Небо. Облака. Звёзды. Она замерла. Звёзды. В верхнем левом углу картины, в маленьком фрагменте ночного неба, видневшегося через окно за спиной девушки, была звезда. Крошечная светлая точка, едва заметная среди облаков. На первый взгляд — обычная звезда, каких сотни на ночном небе. Но что-то в ней было не так. Что-то в её положении. В её яркости. В её цвете. — Шерлок. — Что? — Эта звезда. Шерлок подошёл ближе. Прищурился. — Это сверхновая, — сказала Робби. Её голос звучал так же ровно, как всегда, но в нём появилась новая нота — уверенность. — Я видела такие в телескоп. В приюте, в Италии, у нас был старый телескоп — ржавый, с разбитой линзой, но он работал. Я смотрела на звёзды по ночам, когда не могла спать. Это сверхновая. Но не просто сверхновая. Это конкретная сверхновая. SN 1923A. Она была открыта в 1923 году. — Откуда ты знаешь? — Положение относительно созвездия. Яркость. Спектральный класс — он виден по цвету. Она находится в созвездии, которое видно из этого окна. — Робби указала на окно на картине, на крошечный фрагмент стекла, через который был виден кусочек неба. — Это Телец. И эта звезда — сверхновая, которая вспыхнула в Тельце в 1923 году. Её открыл астроном Эдвин Хаббл. Она была сенсацией. Тишина. Шерлок замер. Его мозг обрабатывал информацию с той скоростью, на которую был способен только в моменты озарения — когда все шестерёнки вставали на место одновременно. — Вермеер, — медленно произнёс он. — Умер. — В тысяча шестьсот семьдесят пятом году, — закончила Робби. — За двести сорок восемь лет до того, как эта звезда появилась на небе. Он не мог её видеть. Он не мог её нарисовать. — Подделка. — Да. Звезда — подпись поддельщика. Или его ошибка. Но скорее — подпись. Тот, кто это сделал, хотел, чтобы кто-то достаточно внимательный это нашёл. Шерлок смотрел на крошечную точку в углу полотна. Она была почти незаметна. Никто из экспертов не обратил на неё внимания — они проверяли пигменты, холст, возраст. Никто не подумал посмотреть на звёзды. Никто не подумал, что ошибка может быть не в химии, а в астрономии. Никто, кроме Робби. — Ты нашла, — сказал Шерлок. — Да. — Ты нашла первой. — Да. Он повернулся к ней. В его светло-серых глазах было что-то новое. Не раздражение, не восхищение — что-то более сложное. Признание. Уважение. И ещё что-то, чему он не знал названия и не пытался найти. Что-то, что возникало каждый раз, когда она опережала его, — и каждый раз это заставало его врасплох. — Ты снова опередила меня. Робби не ответила. Она смотрела на картину. На звезду. На крошечную точку, которая разрушила сенсацию века. Которая доказывала, что всё это — игра. Чья-то большая, продуманная, жестокая игра. В этот момент телефон пискнул. Четвёртый заложник. Голос — искажённый, механический, прошедший через фильтр, который делал его неузнаваемым: — Десять секунд. Докажи, что картина — подделка. Или он умрёт. Шерлок схватил телефон. — Сверхновая SN 1923A! Открыта в 1923 году Эдвином Хабблом! Вермеер умер в 1675 году и не мог её видеть! Картина — подделка! Пауза. Одна секунда. Две. Три. В эти три секунды Шерлок почувствовал, как время замедлилось. Он слышал собственное дыхание, слышал, как кровь пульсирует в висках, слышал, как Робби стоит рядом — её тихое, ровное дыхание, такое же спокойное, как всегда. Она не боялась. Или боялась, но не показывала. — Верно. Телефон отключился. Шерлок выдохнул — он даже не заметил, что задерживал дыхание. Робби стояла рядом, сжимая блокнот. Она смотрела на телефон в его руке. — Заложник жив? — спросила она. — Да. — Хорошо. Она сказала это ровно, без эмоций. Но Шерлок заметил, как расслабились её плечи — на какие-то полсантиметра, почти незаметно. Она переживала. Она просто не показывала. Джон параллельно вёл своё расследование. Дело о пропавшей флэшке, которое оставили на столе в серой папке без маркировки, не давало ему покоя. Он опрашивал свидетелей, проверял записи, сопоставлял факты. Эндрю Уэст, клерк МИ-6, двадцать девять лет, работал над «Проектом Брюс-Партингтон» — секретной программой противоракетной обороны, настолько засекреченной, что даже название проекта было известно лишь узкому кругу лиц. За две недели до смерти он начал вести себя странно. Нервничал. Опаздывал на встречи, чего раньше за ним не водилось. Один раз его видели в баре с неизвестным мужчиной — невысоким, тёмноволосым, в дорогом костюме. А потом его нашли на железнодорожных путях. И флэшка с планами исчезла. Шерлок, как оказалось, тайно следил за каждым шагом Джона. Он знал, кого тот опрашивает, куда ездит, какие версии строит. Он читал его заметки, отслеживал его маршруты, анализировал его выводы. Когда Джон узнал об этом — случайно, обнаружив на своём ноутбуке следы удалённого доступа, — он был в ярости. — Ты мог бы просто помочь! — крикнул он, врываясь в гостиную. Его лицо было красным, глаза метали молнии. — Ты мог бы сказать: «Джон, давай работать вместе». Ты мог бы хотя бы предупредить, что следишь за мной! Но нет — ты просто сидел и смотрел, как я бегаю по всему Лондону, допрашиваю свидетелей, рискую жизнью! — Ты справлялся, — ответил Шерлок, не отрываясь от ноутбука. Его пальцы летали по клавиатуре — он что-то печатал, явно не связанное с текущим разговором. — Я справлялся?! — Да. Ты нашёл брата невесты. Ты выяснил, что он украл флэшку. Ты сделал всю работу. Я просто наблюдал. — Ты... — Джон задохнулся от возмущения, не в силах подобрать слова. — Ты невыносим! — Я знаю. Робби, сидевшая в кресле с книгой по астрономии, подняла голову. Она слушала перепалку молча, переводя взгляд с Джона на Шерлока и обратно. — Это эффективно, — сказала она. Джон резко повернулся к ней: — Что? — То, что он делал. Наблюдение без вмешательства. Если бы он вмешался, ты мог бы пропустить что-то важное — подсознательно положиться на его анализ вместо своего. Ты действовал самостоятельно, без подсказок, и пришёл к правильному выводу. Это лучший способ обучения. Джон переводил взгляд с неё на Шерлока и обратно. Его рот открывался и закрывался, но слов не было. — Вы сговорились? — Нет, — хором ответили они. Джон махнул рукой — жестом полной капитуляции — и рухнул в свободное кресло. Спорить с ними обоими одновременно было бесполезно. Всё равно что спорить с двумя компьютерами, запрограммированными на одну и ту же логику. Брат невесты Уэста — молодой парень по имени Стивен, двадцать три года, бледный, с трясущимися руками и затравленным взглядом — признался во всём на допросе в Скотланд-Ярде. Он украл флэшку. Он не хотел убивать. Просто толкнул Уэста, когда тот попытался отобрать флэшку обратно. Уэст упал. Неудачно. Удар головой о рельс. Смерть была мгновенной. — Флэшка у меня, — сказал Стивен, глядя в пол. Его голос дрожал, как и руки. — Я не знаю, как её продать. Я думал, это будет легко. Я думал, я просто отдам её кому-то и получу деньги. Но я не знаю — кому. Я не знаю, кто покупатель. Шерлок взял флэшку — маленький чёрный прямоугольник, без маркировки, без опознавательных знаков. Внутри — планы противоракетной обороны Великобритании. Стоимость — миллионы фунтов. Или жизни. — Кто-то должен был её купить, — сказал Шерлок. — Тот, кто организовал всё это. Тот, кто ведёт игру. Он хотел заполучить флэшку. — Но зачем ему игра? — спросил Джон. — Если ему нужна флэшка, почему просто не забрать её у Стивена? Зачем весь этот спектакль с загадками и бомбами? — Потому что ему нужна не только флэшка. Ему нужен я. — Шерлок повернулся к окну. Его лицо было задумчивым, но не мрачным — скорее, возбуждённым. — Он хочет играть. Он хочет доказать, что он умнее. Он хочет, чтобы я знал, что он существует. — Кто — он? — Я пока не знаю. Но он назначит встречу. За флэшкой. И тогда я увижу его лицо. Шерлок повернулся к Робби. Она всё ещё сидела в кресле, но книга была закрыта. Она смотрела на него. — Мы используем флэшку как приманку. Тот, кто ведёт игру, хочет её. Он придёт за ней. — Когда? — Сегодня. Я назначу встречу. — Я пойду с тобой. Шерлок покачал головой: — Нет. Это опасно. — Я знаю. — Ты остаёшься. Робби не стала спорить. Она опустила взгляд, открыла книгу. Шерлок принял это за согласие. Он не видел, что она не читает. Он не видел, что её пальцы сжимают обложку слишком сильно — так сильно, что костяшки побелели. Он не видел, что она уже приняла решение. Она не останется. Вечером Шерлок ушёл один. Джон — раньше, на встречу с информатором, которая оказалась ловушкой. Робби осталась в гостиной. Она сидела в кресле, но не читала. Она смотрела на карту Лондона, разложенную на столе. Точки. Линии. Телефонные номера. Адреса. Все загадки, все жертвы, все места преступлений. Всё, что они собрали за время игры. Она анализировала. Она соединяла точки, которые Шерлок не успел соединить. Она просчитывала маршруты, которые он не просчитал. Она искала закономерности, которые он пропустил — не потому что он был недостаточно умён, а потому что он был слишком увлечён игрой. А она — нет. Она была слишком напугана, чтобы увлекаться. Страх — странная штука. Он может парализовать. А может — сфокусировать до предела. Сейчас, в тишине пустой гостиной, Робби чувствовала не парализующий ужас, а холодную, кристальную ясность. Она знала, что тот, кто ведёт игру, опасен. Она знала, что он не остановится. Она знала, что встреча в бассейне — это ловушка. Но она также знала, что не может остаться в стороне. Она думала, что убежала. Она думала, что три года свободы — это навсегда. Она ошибалась. Через час она знала, где будет встреча. Бассейн. Заброшенный спортивный комплекс в Ист-Энде. Там, где всё началось — там, где мальчик захлебнулся от ботулина. Тот, кто вёл игру, выбрал это место не случайно. Он всегда выбирал места не случайно. Каждое место было частью головоломки, каждое что-то значило. Бассейн был первой загадкой — и он же станет последней. Она встала. Надела свитер — тот самый тёмно-зелёный, который был на ней в музее. Поправила волосы, не глядя в зеркало. Взяла телефон. Проверила, заряжен ли — 78 процентов, достаточно. И вышла в ночь. Дождь усилился. Капли стучали по асфальту, по крышам припаркованных машин, по её волосам — она не взяла зонт. Ей нужно было чувствовать холод. Он помогал думать. Или не думать — что было даже лучше. Когда ты думаешь, ты сомневаешься. А когда ты не думаешь — ты просто действуешь. Она поймала такси на углу Бейкер-стрит и назвала адрес. Таксист, пожилой мужчина с усталыми глазами и седыми усами, покосился на неё в зеркало заднего вида. — Ист-Энд? В такое время? Девушка, это не самый безопасный район. — Я знаю. — Вы уверены? — Да. Он пожал плечами и нажал на газ. Лондон поплыл за окном — мокрые улицы, жёлтые огни фонарей, витрины, закрытые ставнями. Робби смотрела на город и думала о Джиме. Она не знала, что это он. Она даже не предполагала. Она просто чувствовала — что-то надвигается. Что-то, связанное с прошлым. Что-то, от чего она бежала три года. Она не знала, что бежит прямо к нему.