Smart or the smartest

Молли Хупер не спала четверо суток. Это не было преувеличением или фигурой речи. Она действительно не спала — может быть, проваливалась в короткое, поверхностное забытьё на час-другой под утро, но настоящего сна не было. Её тело требовало отдыха — веки наливались тяжестью, руки дрожали, перед глазами иногда плыли тёмные пятна, — но разум не давал ей покоя. Каждый раз, когда она закрывала глаза, она видела его лицо. Лицо Джима. Его улыбку. Его холодные глаза. И слышала его голос: «Моё терпение не бесконечно». Она пыталась. Честно пыталась. За последние две недели она предприняла ещё четыре попытки выманить Робби из дома — и все четыре провалились по разным причинам, каждая из которых была до смешного банальной. Первая попытка: она написала Робби сообщение с предложением выпить кофе после работы. Робби ответила через три часа: «Извините, я была занята. Сегодня не могу». Коротко. Вежливо. Без объяснений. Вторая попытка: она подкараулила Робби у банка. Они даже пошли вместе по улице, и Молли уже мысленно праздновала победу, как вдруг Робби заметила что-то в витрине книжного магазина — какую-то редкую книгу по криптографии, — извинилась и зашла внутрь. Молли ждала на улице пятнадцать минут, потом ещё пятнадцать, потом заглянула в магазин — Робби стояла у полки и читала, полностью погружённая в текст. Молли не решилась её отвлечь. Она просто ушла. Третья попытка: она позвонила Робби и, запинаясь, предложила сходить вместе в музей — «там новая выставка, и я подумала, вам может быть интересно». Робби помолчала — Молли слышала, как она дышит в трубку, — и ответила: «Спасибо за приглашение, но я не любитель музеев. Искусство — это не моя область». И повесила трубку. Молли осталась сидеть с телефоном в руке, чувствуя, как внутри всё сжимается. Четвёртая попытка была самой отчаянной: она просто пришла на Бейкер-стрит без предупреждения, с коробкой дорогих конфет и бутылкой вина, и сказала миссис Хадсон, что хочет повидать Робби. Миссис Хадсон, добрая душа, провела её в гостиную. Но там был Шерлок. Он сидел в кресле, завёрнутый в простыню, и смотрел в потолок. Робби сидела в своём кресле и читала. Когда Молли вошла, они оба подняли головы с одинаковым выражением — лёгкое удивление, смешанное с непониманием, зачем кто-то пришёл без дела. — Молли? — Шерлок нахмурился. — Что-то случилось? — Нет, я просто... я была рядом и решила зайти. Повидаться. — Ты никогда не заходишь просто так. — Ну, теперь зашла. — Она попыталась улыбнуться. Улыбка вышла жалкой. Робби смотрела на неё. Молли показалось, что она видит её насквозь — все её жалкие попытки, все её неудачи, весь её стыд. Но Робби ничего не сказала. Она просто кивнула и вернулась к книге. Молли посидела десять минут — самых неловких десяти минут в её жизни, — выпила чай, который предложила миссис Хадсон, и ушла. На пороге она обернулась. Шерлок снова смотрел в потолок. Робби перевернула страницу. Они были в своём мире — мире, в который у Молли не было доступа. Она вернулась домой и разрыдалась. Джим позвонил ей на следующий день. Его голос был спокойным, но Молли уже научилась различать оттенки этого спокойствия. Сегодня в нём был лёд. — Молли, Молли, Молли, — произнёс он, растягивая её имя, как будто пробовал на вкус. — Я начинаю думать, что вы не справляетесь. — Я пытаюсь! — Её голос сорвался. — Она всегда занята. Она всегда с ним. Их невозможно разделить. Я не знаю, что ещё сделать! — Успокойтесь. — В его голосе появились успокаивающие нотки, но они были фальшивыми, как позолота на дешёвой рамке. — Я не злюсь. Я просто хочу помочь. Давайте подумаем вместе. Что мы знаем о Ребеллин? — Она... она работает в банке. Она читает книги. Она помогает Шерлоку с расследованиями. Она... — Нет, нет, нет. — Джим цокнул языком. — Это не то. Что мы знаем о ней? О её слабостях? О том, что может заставить её выйти из дома одной? Молли задумалась. Она перебирала в памяти все свои разговоры с Робби — те немногие, что у них были. Все её наблюдения. Все крупицы информации, которые она собирала. — Она... она любит книги. Она читает постоянно. Она может забыть обо всём, если книга интересная. — Книги. — Джим оживился. — Это хорошо. Что ещё? — Она любит цифры. Головоломки. Загадки. Она... она мыслит как детектив. Как Шерлок. — Значит, ей нужна загадка. — В его голосе появился азарт. — Что-то, что заинтересует её. Что-то, на что она клюнет. — Но что? — Предоставьте это мне. — Он помолчал. — А вы пока подумайте о другом. Где она бывает одна? Без Шерлока? Молли закрыла глаза. Она вспоминала все свои наблюдения. — Она ходит в библиотеку. В Британскую библиотеку. По четвергам. Шерлок в это время обычно в морге или на выезде. Она ходит одна. — Библиотека. — Джим усмехнулся. — Какая ирония. Моя сестра, которая могла бы управлять империей, тратит время на книги. Хорошо. Библиотека. Четверг. Я подготовлю для неё кое-что интересное. — Что именно? — Вам знать не обязательно. Ваша задача — убедиться, что она придёт. Остальное — моя работа. Молли сглотнула. Её сердце колотилось где-то в горле. — Джим... что вы собираетесь с ней сделать? — Поговорить. — Его голос стал мягче. — Просто поговорить. По-семейному. Я же обещал. Молли знала, что он лжёт. Но она уже не могла остановиться. Четверг наступил быстрее, чем она ожидала. Всё утро Молли не находила себе места. Она пыталась работать — в морге было три тела, нужно было заполнить бумаги, взять образцы, — но её руки дрожали так сильно, что она едва могла держать скальпель. Коллеги заметили её состояние. «Ты в порядке, Молли? Ты бледная». «Всё нормально, просто не выспалась». Она улыбалась — жалкой, дрожащей улыбкой — и продолжала работать. В полдень она не выдержала. Она позвонила Робби. Гудок. Второй. Третий. Четвёртый. Молли уже хотела повесить трубку, когда на том конце ответили: — Алло? Голос был ровным, спокойным. Таким же, как всегда. Молли почувствовала, как её сердце пропускает удар. — Ребеллин, это Молли. Молли Хупер. — Я знаю. У меня определился номер. — Да, конечно. — Молли нервно рассмеялась. — Я просто... я хотела спросить. Вы сегодня идёте в библиотеку? Пауза. Робби молчала, и Молли показалось, что она сейчас повесит трубку. — Да. А что? — Я тоже туда собиралась. Мне нужно кое-что найти для работы — медицинские архивы, старые журналы. Я подумала, может, мы могли бы... встретиться там? Выпить кофе? В библиотеке есть хорошее кафе. Снова пауза. Молли задержала дыхание. — Хорошо, — сказала Робби. — Я буду там в три часа. — Отлично! — Молли попыталась скрыть облегчение в голосе. — Я тоже. В три. У входа. — Договорились. Робби повесила трубку. Молли осталась сидеть, сжимая телефон в руке. Её сердце колотилось так, будто она только что пробежала марафон. Она сделала это. Она действительно сделала это. А потом она набрала второй номер. — Джим? Это Молли. Сегодня. Библиотека. Три часа. Она будет там. Голос на том конце был мягким, как шёлк: — Отлично. Вы молодец, Молли. Я знал, что вы справитесь. Он повесил трубку. Молли отложила телефон и закрыла лицо руками. Она не знала, что будет дальше. Она не знала, что Джим собирается сделать с Робби. Она только знала, что только что предала человека, который никогда не делал ей ничего плохого. И пути назад не было. В три часа Робби вошла в Британскую библиотеку. Это было одно из её любимых мест в Лондоне. Огромное здание из красного кирпича, с высокими сводчатыми потолками и бесконечными рядами стеллажей, хранило в себе миллионы книг — и каждая из них была дверью в другой мир. Робби приходила сюда каждую неделю — иногда за конкретной книгой, иногда просто чтобы побродить между стеллажами, вдыхая запах старых страниц и кожаных переплётов. Здесь она чувствовала себя в безопасности. Здесь всё было упорядочено, каталогизировано, разложено по полочкам. Здесь царила логика. Сегодня она пришла за книгой по теории вероятностей — она понадобилась ей для нового дела, которое они с Шерлоком начали на прошлой неделе. Но сначала она договорилась встретиться с Молли. Молли ждала её у входа. Она выглядела странно — бледная, с тёмными кругами под глазами, в помятом пальто. Её руки дрожали, и она постоянно теребила край шарфа. — Ребеллин! — Она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла дёрганой. — Вы пришли! — Я же сказала, что приду. — Робби посмотрела на неё. — Вы плохо выглядите. — Я... я не спала. Много работы. — Молли махнула рукой. — Пойдёмте? Я знаю, где находится кафе. Они прошли через главный зал. В библиотеке было тихо — только шелест страниц да приглушённые шаги посетителей. Робби чувствовала себя как дома. Молли чувствовала себя как в ловушке. В кафе они сели за столик у окна. Молли заказала чай — её руки дрожали так сильно, что она едва не расплескала кипяток. Робби взяла только воду. — Вы хотели поговорить о чём-то конкретном? — спросила Робби. — Нет, я просто... — Молли запнулась. — Я хотела... получше вас узнать. Мы так мало общались. — Это правда. — Робби сделала глоток воды. — Но я не очень интересный собеседник. — Нет, что вы! Вы очень интересная. Шерлок говорит о вас постоянно. Ну, не постоянно, но... часто. Он говорит, что вы самая умная женщина, которую он встречал. Робби чуть наклонила голову. — Он так говорит? — Не прямо. Но по его словам это понятно. Он... он вас очень ценит. Робби промолчала. Она смотрела на Молли и видела, как та нервничает. Дрожащие пальцы. Бегающий взгляд. Капли пота на висках, хотя в библиотеке было прохладно. Что-то было не так. — Молли, — сказала Робби, — вы что-то скрываете. Молли замерла. Её лицо побелело. — Что? Нет, я... — Ваше сердцебиение учащено. Ваши зрачки расширены. Вы потеете, хотя температура в помещении не превышает девятнадцати градусов. Вы избегаете прямого зрительного контакта. Это классические признаки обмана. — Робби говорила ровно, без обвинения, просто констатируя факты. — Что происходит? Молли открыла рот. Закрыла. Её глаза наполнились слезами. — Я... я не могу... В этот момент к их столику подошёл человек. Он был невысоким, в безупречном тёмно-синем костюме, с тёмными волосами, уложенными гелем. Его улыбка была широкой, обаятельной, но совершенно не тёплой. Как у акулы. — Здравствуй, Ребеллин. Робби замерла. Её лицо, всегда такое спокойное, на секунду дрогнуло. Всего на секунду. Но Молли увидела. И Джим увидел. — Джим, — произнесла Робби. Её голос был ровным, но в нём появился холод — тот самый, который Шерлок слышал у бассейна. — Ты рада меня видеть? — Он сел за столик, как будто имел на это полное право. — Я рад тебя видеть. Три года — долгий срок. Ты изменилась. Волосы стали длиннее. Лицо — взрослее. Но веснушки те же. Я всегда помнил твои веснушки. — Что ты здесь делаешь? — Я пришёл поговорить. — Он бросил взгляд на Молли, которая сидела, вжавшись в стул, с побелевшим лицом. — Спасибо, Молли. Вы свободны. — Что? — Робби перевела взгляд с Джима на Молли и обратно. Её мозг мгновенно сложил детали. — Вы работаете на него. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Молли всхлипнула. — Простите. Простите, я не хотела. Он сказал, что просто хочет поговорить. Я не знала... — Ты знала. — Голос Робби был холодным. — Ты знала, кто он. Ты знала, что он сделал. И ты всё равно привела меня сюда. — Я... — Молли закрыла лицо руками. — Простите... — Иди, Молли. — Джим махнул рукой, как будто отгонял надоедливую муху. — Ты сделала свою работу. Дальше я сам. Молли вскочила. Её стул с грохотом опрокинулся. Она бросилась к выходу, всхлипывая, и исчезла за дверями кафе. Робби и Джим остались вдвоём. — Ну вот, — сказал Джим, откидываясь на спинку стула. — Теперь нам никто не мешает. Давай поговорим. По-семейному. Робби смотрела на него. Её пальцы, лежавшие на столе, были неподвижны. Её лицо было спокойным. Но внутри у неё всё звенело от напряжения. — Нам не о чем говорить, — сказала она. — О, есть о чём. — Он улыбнулся. — Например, о Шерлоке. Робби не ответила. Её глаза сузились. — Ты живёшь с ним, — продолжал Джим. — Помогаешь ему. Работаешь с ним. Вы стали... близки. — Он произнёс это слово с особым отвращением. — Я видел вас вместе. То, как ты на него смотришь. То, как он смотрит на тебя. Это... отвратительно. — Ты следил за нами. — Конечно. Я всегда слежу. — Он подался вперёд. — Ты — моя сестра, Ребеллин. Моя кровь. Ты принадлежишь мне. И я не позволю тебе оставаться с ним. — Ты не можешь мне ничего запретить. — Могу. — Его голос стал жёстче. — И ты это знаешь. Робби молчала. Джим откинулся на спинку стула, взял её стакан с водой и сделал глоток. — Я предлагаю тебе сделку, — сказал он. — Ты возвращаешься ко мне. Добровольно. И я оставляю Шерлока в покое. Навсегда. Никаких игр. Никаких бомб. Никаких заложников. Он будет жить. Джон будет жить. Миссис Хадсон будет жить. Все, кого ты любишь, будут в безопасности. — А если я откажусь? — Тогда я начну новую игру. — Он улыбнулся. — И на этот раз я не буду милосерден. Робби смотрела на него. В кафе было тихо. За окном шёл дождь. Где-то вдалеке гудел автобус. — Ты блефуешь, — сказала она. — Проверь. Она не ответила. Она знала, что он не блефует. Джим встал. Поправил костюм. — Я даю тебе время подумать. Неделю. Если через неделю ты не вернёшься — я начну. И поверь, ты не захочешь увидеть то, что я приготовил. Он наклонился и поцеловал её в лоб — быстро, холодно, как печать. — До встречи, сестра. И ушёл. Робби осталась сидеть. Её руки не дрожали. Её лицо было спокойным. Но внутри у неё что-то рухнуло. На Бейкер-стрит она вернулась в шесть вечера. Шерлок был в гостиной — он сидел в кресле и перебирал струны скрипки. Когда она вошла, он поднял голову. — Ты долго. — В библиотеке задержалась. — Нашла то, что искала? — Да. Он посмотрел на неё. Она снимала кардиган, вешала на спинку стула, брала книгу — всё как обычно. Но что-то было не так. Он чувствовал это. Он всегда чувствовал. — Что-то случилось? Робби подняла голову. Их взгляды встретились. На секунду — всего на одну — она заколебалась. — Нет. Ничего. Она села в кресло и открыла книгу. Шерлок продолжал смотреть на неё. Он знал, что она лжёт. Но он не надавил. Она расскажет, когда будет готова. Или не расскажет никогда. Он вернулся к скрипке. Мелодия, которую он играл, была медленной и печальной. Робби слушала, не читая. Её книга лежала на коленях, открытая на одной странице. Она смотрела в окно, на дождь, и думала о том, что только что сделала Молли. И о том, что только что предложил Джим. И о том, что она не знает, что делать. Решение пришло не сразу. Робби провела трое суток в своей комнате, выходя только за чаем и в ванную. Она не спала — она анализировала. Раскладывала варианты, как шахматные фигуры. Просчитывала вероятности. Строила деревья решений. Вариант А: отказаться от предложения Джима. Последствия: он начинает новую игру. Он убивает Джона. Или миссис Хадсон. Или кого-то ещё — кого-то, кого она даже не знает, но кто умрёт только потому, что она отказалась. Он уже делал это раньше. Он сделает снова. Вариант Б: рассказать Шерлоку. Последствия: Шерлок попытается защитить её. Он ввяжется в войну, которую не может выиграть — не потому что он недостаточно умён, а потому что Джим играет без правил. Джим готов убивать. Шерлок — нет. Это неравный бой. Вариант В: сдаться. Последствия: Шерлок в безопасности. Джон в безопасности. Миссис Хадсон в безопасности. Все в безопасности. Цена — её свобода. Её жизнь. С математической точки зрения вариант В был оптимальным. С точки зрения логики — единственно верным. С точки зрения чувств — невыносимым. Но она никогда не руководствовалась чувствами. Она руководствовалась логикой. На четвёртое утро она встала, оделась и спустилась в гостиную. Шерлок уже сидел в своём кресле. Когда она вошла, он поднял голову — и она увидела, как в его глазах мелькнуло облегчение. Он волновался. Он не показывал, но она знала. — Ты вышла, — сказал он. — Да. — Ты не выходила три дня. — Я думала. — О чём? — О деле. Он не поверил. Она видела это по его глазам. Но он не стал спрашивать дальше. Он никогда не давил на неё. — Сегодня хорошая погода, — сказал он вместо этого. — Для декабря. Солнце. Робби посмотрела в окно. Он был прав. Сквозь серую пелену туч пробивались лучи — бледные, зимние, но настоящие. После недель дождя это было почти чудом. — Да, — сказала она. — Хорошая. Шерлок отложил скрипку и встал. — Пойдём. — Куда? — Гулять. В парк. Как тогда. Робби посмотрела на него. Его чёрные кудри были, как всегда, в беспорядке. Синий шарф небрежно обмотан вокруг шеи. Глаза — светло-серые, внимательные — смотрели на неё с чем-то, что она не могла назвать, но что согревало её изнутри. — Хорошо, — сказала она. — Пойдём. Они вышли на Бейкер-стрит. Солнце действительно было — низкое, декабрьское, оно висело над крышами, как размытое золотое пятно. Воздух был холодным и чистым, промытым неделями дождей. Они шли по улице — он чуть впереди, она на полшага позади, как всегда. Но сегодня она иногда догоняла его и шла рядом. И он это замечал. Риджентс-парк был почти пуст. Только несколько смельчаков выгуливали собак, да мамаши с колясками спешили по аллеям. Деревья стояли голые, но в этом была своя красота — строгая, графическая, как чернильные рисунки на серой бумаге. Газоны были покрыты инеем, и он хрустел под ногами. Пахло зимой — холодом, влажной землёй, дымом из труб. Они шли молча. Это была их привычная тишина — не неловкая, а уютная, как старый плед. Но сегодня в этой тишине было что-то ещё. Что-то, что Робби чувствовала, но не могла назвать. Она украдкой смотрела на него. На его профиль — острый, как лезвие. На его руки в карманах пальто. На его шарф, концы которого развевались на ветру. Она запоминала. Каждую деталь. Каждую чёрточку. Как будто пыталась сохранить его в памяти — навсегда. Он заметил её взгляд. — Что? — Ничего. — Она отвернулась. — Просто смотрю. — Ты часто на меня смотришь. — Ты тоже часто на меня смотришь. — Я анализирую. — Я тоже. Он чуть улыбнулся — уголками губ. Она запомнила эту улыбку. Она хотела запомнить всё. Они дошли до моста через пруд. Того самого, где они стояли после дела таксиста — сто лет назад, в другой жизни. Вода была покрыта тонкой коркой льда. Утки, которых не было видно, наверное, улетели на юг. Шерлок остановился у перил. Робби встала рядом. Их плечи почти соприкасались. — Ты помнишь наш первый разговор здесь? — спросил он. — Да. Ты сказал, что рад, что я не умерла. — Я до сих пор рад. Она повернулась к нему. Он смотрел на замёрзший пруд, но она знала — он чувствует её взгляд. — Я тоже, — сказала она. — Рада, что ты жив. Он повернулся. Их глаза встретились. В его светло-серых глазах было что-то, что она никогда не видела раньше. Или видела, но не позволяла себе называть. Тепло. Нежность. То, что он никогда не выражал словами, но что всегда было там, под поверхностью. — Робби, — сказал он. — Да? Он помолчал. Как будто хотел что-то сказать, но не находил слов. Это было так непохоже на него — Шерлок Холмс всегда находил слова. Но сегодня слова не шли. И он просто стоял и смотрел на неё, и в этом взгляде было всё, что он не мог произнести. Она поняла. Она всегда понимала. — Пойдём дальше, — сказала она. — Там есть скамейка. На солнце. Они пошли дальше. Скамейка действительно стояла на солнце — старая, деревянная, с облупившейся краской. Они сели. Он снял шарф и набросил ей на плечи — молча, без слов, как делал всегда. Она не сопротивлялась. Шарф пах им — химией, табаком, чем-то ещё, чему она не знала названия. Они сидели долго. Солнце медленно ползло по небу, и тени от деревьев становились длиннее. Где-то вдалеке играли дети — их смех доносился, как музыка. Воробьи копошились в кустах. Жизнь шла своим чередом. Робби смотрела на всё это и думала: вот оно. Вот что такое счастье. Не громкое, не яркое. Тихое. Просто сидеть на скамейке в парке с человеком, который тебе дорог. Слушать, как он дышит. Чувствовать его тепло. И ничего больше не хотеть. Она повернулась к Шерлоку. Он смотрел на неё. — Спасибо, — сказала она. — За что? — За это. За всё. За то, что ты... есть. Он нахмурился — слегка, как будто пытался понять скрытый смысл её слов. Но смысла не было. Была только благодарность. Чистая, простая, идущая откуда-то из глубины. — Ты странно говоришь, — сказал он. — Я знаю. — Она чуть улыбнулась. — Просто сегодня хороший день. И я хотела тебе это сказать. — Ты можешь говорить мне это в любой день. Я не против. — Я запомню. Они вернулись на Бейкер-стрит, когда солнце уже начало садиться. Небо на западе окрасилось в розовый и золотой — редкое зрелище для декабрьского Лондона. Шерлок поднялся в гостиную и сел в кресло. Робби осталась стоять у окна, глядя на закат. — Ты не садишься, — заметил он. — Я хочу посмотреть. Это красиво. Он встал и подошёл к ней. Встал рядом, плечом к плечу. Они смотрели на закат вместе. Розовый свет заливал гостиную, делая всё вокруг мягче, теплее, как будто мир был акварельным рисунком. — Закат — это оптическое явление, вызванное рассеиванием солнечного света в атмосфере, — сказал Шерлок. — Короткие волны рассеиваются сильнее, длинные — слабее. Поэтому небо красное. — Я знаю, — сказала Робби. — Но это не делает его менее красивым. Он помолчал. Потом сказал: — Нет. Не делает. Она повернулась к нему. Закатный свет падал на его лицо, делая его мягче — острые скулы уже не казались такими резкими, глаза были не холодными, а тёплыми, почти золотыми. Он смотрел на неё. Она смотрела на него. Она запомнила этот момент. Закат за окном. Его лицо в розовом свете. Тишину. Покой. И она подумала: «Пусть это будет моим последним воспоминанием. Самым хорошим». Вечером они сидели в гостиной. Джон был у Сары. Миссис Хадсон гремела посудой на кухне. Шерлок играл на скрипке — ту самую мелодию, которую сочинял последние недели. Сегодня она звучала иначе. Завершённо. Как будто он наконец нашёл финал, который искал. Робби сидела в своём кресле и слушала. Она не читала. Она просто слушала, закрыв глаза. Когда он закончил, она открыла глаза и посмотрела на него. — Это было красиво, — сказала она. — Спасибо. — У неё есть название? Он помолчал. — Да. Но я не скажу. — Почему? — Потому что ты догадаешься. Она не стала спрашивать дальше. Она знала. Она всегда знала. Ночь опустилась на Бейкер-стрит. Робби сидела в своей комнате и смотрела в потолок. Завтра она уйдёт. Завтра она сдастся Джиму. Она уже всё продумала. Она соберёт вещи — немного, только самое необходимое. Она не оставит записки — записки оставляют след. Она просто уйдёт рано утром, пока все спят. Сядет в такси и уедет. И никто не узнает, куда. Она думала о Шерлоке. О том, как он проснётся утром, спустится в гостиную и не найдёт её там. Её кресло будет пустым. Её книга останется на подоконнике. Её плед — на спинке кресла. Он будет искать её. Он будет ждать. А она не придёт. Она представила, как он будет играть на скрипке — ту самую мелодию, которую она слушала сегодня вечером. Как он будет стоять у окна и смотреть на дождь. Как он будет думать о ней. И впервые за долгое время она почувствовала, как что-то внутри неё ломается. Не от страха. От боли. От мысли, что она больше никогда не увидит его. Никогда не услышит его голос. Никогда не почувствует его шарф на своих плечах. Она закрыла глаза. И в темноте, под шум дождя за окном, она позволила себе одну-единственную слезу. Всего одну. Она скатилась по щеке и упала на подушку. А потом она вытерла лицо и села. Слеза ничего не решала. Решения уже были приняты. Утром она уйдёт. --- На рассвете Робби выскользнула из дома. Она собрала вещи ещё ночью — небольшую сумку с самым необходимым. Книгу по астрофизике. Блокнот. Карандаш. Свитер, который был на ней в первый день на Бейкер-стрит. Больше ничего. Она спустилась по лестнице бесшумно — она знала каждую скрипучую ступеньку и умела их обходить. В гостиной было темно. Только угли в камине ещё теплились, отбрасывая слабый оранжевый свет. Она остановилась. Оглядела комнату. Его кресло. Его скрипка на подоконнике. Его книги на полках. Череп на каминной полке. Всё это было ей родным. Всё это она покидала. Она подошла к его креслу. Провела пальцами по подлокотнику — тому самому, за который он держался, когда думал. Она представила, как он сидит здесь завтра — один. «Прости», — подумала она. Она не сказала это вслух. Она не умела. Она повернулась и вышла. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Улица была пуста. Серый рассвет только начинал пробиваться сквозь тучи. Такси, которое она вызвала заранее, уже ждало. Она села в машину и назвала адрес. Тот самый, который дал ей Джим. Такси тронулось. Робби смотрела в окно на проплывающий мимо Лондон — серый, сонный, прекрасный. На Бейкер-стрит, которая удалялась. На дом 221Б, который становился всё меньше. Она не плакала. Она никогда не плакала. Но где-то глубоко внутри, там, куда она никогда не заглядывала, что-то тихо умирало. Шерлок проснулся в семь. Он спустился в гостиную. Всё было как обычно. Камин погас. Книги на полках. Его скрипка на подоконнике. Но что-то было не так. Он остановился. Оглядел комнату. Её кресло было пустым. Её плед лежал на спинке. Её книга — «Теория вероятностей» — осталась на подоконнике. Он подождал. Она, наверное, просто вышла. В магазин. В библиотеку. Скоро вернётся. Он сел в кресло и стал ждать. Час. Два. Три. Она не вернулась. Он взял телефон и набрал её номер. Гудки. Длинные, бесконечные гудки. Автоответчик. Он набрал снова. И снова. И снова. Автоответчик. Он встал и подошёл к окну. За окном начинался дождь. Серый, декабрьский, бесконечный. Он смотрел на улицу и думал о вчерашнем дне. О парке. О закате. О том, как она сказала «спасибо за всё». О том, как она смотрела на него — иначе, чем обычно. Как будто прощалась. И тогда он понял. Она ушла. Она не вернётся. Он стоял у окна и смотрел на дождь. Его лицо было спокойным. Но внутри, там, где он никогда ничего не чувствовал, что-то разбилось. Он взял скрипку. Не глядя, на ощупь, он начал играть — ту самую мелодию. Мелодию, у которой теперь был финал. Печальный финал.