Smart or the smartest

Особняк стоял на скале. Тот самый. Тот, из которого она сбежала три года назад — босиком, по виноградной лозе, с украденными деньгами и отчаянно бьющимся сердцем. Она думала, что никогда больше не увидит это место. Она ошибалась. Джим привёз её сюда в ту же ночь. Частный самолёт, тонированный автомобиль, молчаливые охранники в чёрных костюмах — всё было обставлено так, будто она была почётной гостьей, а не пленницей. Но она знала. Она знала этот дом. Знала каждую комнату. Каждый закуток. Каждую дверь, которую запирали снаружи. Её комната была на втором этаже. Та же самая, что и три года назад. Окно выходило на море — бесконечное, серое, равнодушное. Когда-то она смотрела на это море и мечтала о свободе. Теперь она смотрела на него и не мечтала ни о чём. Первые два дня прошли в тишине. Джим не трогал её. Он дал ей время освоиться — или, скорее, дал ей время осознать безвыходность положения. Он был умён. Он знал, что ожидание страшнее боли. Она ждала. Она знала, что он придёт. Он пришёл на третий день. Она сидела на кровати, глядя в окно, когда дверь открылась. Джим вошёл — в безупречном костюме, с бокалом вина в руке. Он улыбался. — Здравствуй, сестра. Как тебе дома? Она не ответила. — Ты всегда была неразговорчивой. — Он сел в кресло напротив неё, закинул ногу на ногу. — Но ничего. Мы это исправим. Он отпил вина. Посмотрел на неё поверх бокала. Его глаза — тёмные, блестящие — изучали её с холодным любопытством. Так смотрят на насекомое под микроскопом. — Ты думаешь, что ты сильная, — сказал он. — Ты думаешь, что если ты не плачешь, если ты не кричишь, если ты не умоляешь — ты побеждаешь. Но это не так. Слёзы — это не слабость, Ребеллин. Слабость — это когда ты думаешь, что можешь выдержать всё. Потому что ты не можешь. Никто не может. Она молчала. Её лицо было спокойным. Руки лежали на коленях — неподвижные, расслабленные. Она смотрела не на него — сквозь него. На море за окном. Джим допил вино. Поставил бокал на стол. Встал. — Начнём. Первый удар пришёлся по лицу. Её голова дёрнулась в сторону. Щека вспыхнула болью — острой, обжигающей. Она не вскрикнула. Не зажмурилась. Она продолжала смотреть в окно. Джим ударил снова — на этот раз по другой щеке. Её губа треснула. Кровь закапала на подбородок, на свитер — тот самый зелёный свитер, в котором она ходила на Бейкер-стрит. Она не шевелилась. — Ты всё ещё думаешь, что это поможет? — спросил Джим. — Это не поможет. Ты расскажешь мне всё. Рано или поздно. Так или иначе. Он ударил в третий раз. В четвёртый. В пятый. Она считала удары — это помогало отвлечься. Пять. Шесть. Семь. Её лицо горело. Глаз начал заплывать. Но она не плакала. Она не плакала даже когда он схватил её за волосы и швырнул на пол, даже когда он ударил ногой в живот, даже когда она скорчилась на холодном каменном полу, хватая ртом воздух. Она не плакала. Джим остановился. Поправил костюм. Достал платок и вытер руки. — Это была разминка. — Он бросил платок на пол рядом с ней. — Подумай. Я приду завтра. И ушёл. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Робби лежала на полу. Её тело болело. Рёбра ныли при каждом вдохе. Кровь из разбитой губы капала на камень. Она смотрела в потолок и считала. Трещины. Их было двадцать три. В прошлый раз, три года назад, их было двадцать две. Джим, должно быть, сделал ремонт. Или она ошиблась тогда. Она не плакала. Он пришёл на следующий день. На этот раз с ним был охранник — крупный мужчина с каменным лицом и руками, похожими на кувалды. Джим сел в кресло. Охранник остался стоять у двери. — Я подумал, — сказал Джим, — что вчера я был слишком... примитивен. Физическая боль — это эффективно, но скучно. Тело привыкает. Адреналин притупляет ощущения. Нужно что-то другое. Он кивнул охраннику. Тот подошёл к Робби, схватил её за плечи и поставил на колени. Она не сопротивлялась. Сопротивление требовало энергии. Энергию нужно было беречь. Джим достал из кармана маленький флакон — стеклянный, с прозрачной жидкостью. — Знаешь, что это? — Он покрутил флакон в пальцах. — Это кетамин. Ветеринарный анестетик. В малых дозах — лекарство. В больших — hallucinogen. Очень неприятный hallucinogen. Она молчала. — Я не буду колоть тебе большую дозу. Пока. — Он достал шприц. — Сначала — маленькая. Чтобы ты привыкла. Чтобы ты поняла, что я могу сделать с твоим разумом. С твоим драгоценным разумом, который ты так ценишь. Охранник закатал рукав её свитера. Она не сопротивлялась. Игла вошла в вену. Холодная жидкость потекла по крови. Джим смотрел на неё — ждал реакции. Она пришла через несколько минут. Стены начали дышать. Потолок поплыл. Цвета стали ярче — невыносимо ярче, как будто кто-то выкрутил насыщенность мира до предела. Она чувствовала, как её мысли расползаются, как муравьи, в разные стороны. Она пыталась удержать их — считать, как она всегда считала, — но цифры ускользали. Один, два, три... что дальше? Она не помнила. Джим наклонился к ней. Его лицо было размытым, как отражение в воде. — А теперь скажи мне, сестра, — его голос доносился откуда-то издалека, — что ты знаешь о делах Майкрофта Холмса? Какие секреты он тебе доверял? Она молчала. Слова застревали в горле. — Говори. — Его голос стал жёстче. — Или будет хуже. Она смотрела на него сквозь пелену наркотика. Её разум плыл, но где-то глубоко внутри, в той части сознания, которую не мог достать даже кетамин, она держалась. Она не скажет. Она не предаст. — Ничего, — прошептала она. Джим ударил её по лицу — наотмашь, сильно. Её голова откинулась назад. — Неправда. Ты работала на него два года. Ты знаешь его коды, его контакты, его операции. Расскажи мне. — Нет. Он вздохнул. Выпрямился. Кивнул охраннику. — Продолжай. Охранник схватил её за волосы и ударил лицом об пол. Раз. Другой. Третий. Она считала. Четыре. Пять. Шесть. Кровь заливала камень. Наркотик путал мысли, но считать она ещё могла. Считать — это единственное, что у неё осталось. — Достаточно. — Джим поднял руку. Охранник отпустил её. Она рухнула на пол. Лицо было разбито. Рёбра болели. Руки дрожали. — Я приду завтра, — сказал Джим. — И мы продолжим. Он ушёл. Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Робби лежала на полу и смотрела в потолок. Трещины. Двадцать три. Она помнила. Она всё ещё помнила. Она не плакала. Так шли дни. Она потеряла им счёт. Может быть, прошла неделя. Может быть, две. Может быть, месяц. Время стало вязким, как смола. Дни сливались в один бесконечный кошмар. Джим приходил каждый день. Иногда — утром. Иногда — ночью. Он не придерживался расписания. Он хотел, чтобы она никогда не знала, когда начнётся следующий раунд. Чтобы она всегда ждала. Всегда боялась. Он бил её. Он колол ей наркотики — кетамин, ЛСД, что-то ещё, чему она не знала названия. Он заставлял её пить алкоголь — виски, водку, коньяк, — пока её не начинало тошнить, пока она не теряла способность говорить, пока мир не превращался в калейдоскоп из боли и цвета. А потом, когда она была на грани отключки, он начинал спрашивать. — Какой код доступа к базе данных МИ-6? — Какие слабости у Майкрофта Холмса? — Где Шерлок хранит свои записи? — Кто информаторы Майкрофта в правительстве? Она не отвечала. Никогда. Иногда она молчала. Иногда — когда могла говорить — она повторяла одно и то же: «Я не знаю». Или: «Я не скажу». Или просто мотала головой. И тогда он бил снова. Однажды — она не помнила, какой это был день, — Джим пришёл в особенно хорошем настроении. Он сел в кресло, закинул ногу на ногу и улыбнулся. — Знаешь, я восхищаюсь тобой, сестра, — сказал он. — Честно. Ты удивительно упряма. Другой человек на твоём месте уже сломался бы. Умолял бы. Плакал бы. Рассказал бы всё, что знает, и даже то, чего не знает. А ты — нет. Она молчала. Синяки на её лице уже начали желтеть. Губа заживала. Рёбра болели меньше. Тело привыкало к боли. Это было пугающе — привыкать к тому, что должно вызывать ужас. — Но проблема в том, — продолжал Джим, — что твоё упрямство начинает меня раздражать. А когда я раздражаюсь, я становлюсь... менее терпеливым. Он кивнул охраннику. Тот подошёл к Робби и схватил её за руку. Закатал рукав. Джим достал шприц — больше, чем обычно. Жидкость в нём была не прозрачной, а желтоватой. — Это новая смесь, — сказал он. — Мой химик разработал её специально для тебя. Она не убивает. Не повреждает мозг — ну, не сильно. Но она заставляет тебя говорить. Подавляет волю. Ты расскажешь мне всё. Всё, что я захочу. Она смотрела на шприц. На желтоватую жидкость. На иглу, которая блестела в свете лампы. И впервые за всё время она почувствовала страх. Не за себя. За них. За Майкрофта. За Шерлока. За всё, что она могла выдать, когда её воля будет сломлена. Игла вошла в вену. Жидкость потекла по крови. Она почувствовала, как сознание начинает ускользать — быстрее, чем обычно. Эта смесь была сильнее. Джим наклонился к ней. Его лицо было совсем близко. — А теперь скажи мне, Ребеллин, — прошептал он. — Расскажи мне о Шерлоке. О его слабостях. О том, что он скрывает. О том, что может его уничтожить. Она молчала. Её губы дрожали. Слова рвались наружу — наркотик требовал, чтобы она говорила. Но она сжимала зубы. Она кусала губу до крови — ту самую, уже зажившую, — и молчала. — Говори! — крикнул Джим. И тогда — сама не зная, как это получилось, — она запела. Это была не песня. Это был обрывок мелодии — той самой, которую Шерлок играл на скрипке. Мелодии, у которой не было названия. Она напевала её — тихо, сбивчиво, — и это помогало. Это держало её на плаву. Это напоминало ей, ради чего она терпит. Джим замер. Он смотрел на неё — на эту избитую, окровавленную, полубезумную от наркотиков женщину, которая напевала мелодию его врага, — и что-то в его лице изменилось. Не гнев. Не разочарование. Что-то другое. — Ты любишь его, — сказал он. Она перестала петь. Посмотрела на него. — Да, — сказала она. — Люблю. Джим кивнул. Медленно. Как будто что-то для себя решал. — Хорошо, — сказал он. — Тогда мы продолжим. И ударил снова. Она не знала, сколько прошло времени. Она лежала на полу. Тело было одной сплошной болью. Она больше не могла считать — цифры путались. Она не могла петь — губы слишком распухли. Она не могла думать — мысли разбегались. Но она всё ещё была жива. И она всё ещё не сказала ни слова. Джим стоял над ней. Он тяжело дышал — не от усталости, от злости. Его костюм был помят. Волосы, обычно уложенные гелем, растрепались. Он посмотрел на неё — на эту сломанную куклу на полу, — и что-то в его глазах мелькнуло. Что-то похожее на уважение. — Ты не сломаешься, — сказал он. — Я начинаю это понимать. Она не ответила. Она не могла. — Но это не имеет значения. Ты здесь. Ты моя. И ты останешься здесь навсегда. — Он присел на корточки рядом с ней. — А знаешь, что самое забавное? Шерлок даже не ищет тебя. Он думает, что ты ушла по своей воле. Что ты бросила его. Он не знает, что ты здесь, со мной, истекаешь кровью на полу. И никогда не узнает. Он встал. Поправил костюм. — Я приду завтра. И ушёл. Робби лежала на полу. Кровь капала на камень. Тело болело. Но внутри, там, куда не могли добраться ни удары, ни наркотики, ни что-либо ещё, горел маленький огонёк. Он не гас. Он не мог погаснуть. Потому что он был ею. И где-то далеко, в Лондоне, Шерлок Холмс сидел в пустой гостиной и смотрел на её пустое кресло. И ждал. Он не знал, где она. Но он не переставал искать.