Smart or the smartest

Апрель пришёл в Лондон вместе с первым настоящим теплом. Деревья на Бейкер-стрит покрылись нежной зеленью — той самой, которая появляется только в апреле, яркой, почти светящейся на фоне серого ещё неба. Платан, что рос прямо напротив окна гостиной, выпустил клейкие молодые листочки, и теперь по утрам, когда солнце било в окно, на стенах плясали прозрачные тени. Миссис Хадсон выставила на подоконник горшки с геранью, которую хранила в подвале всю зиму, и теперь красные цветы пламенели на фоне кирпичной стены, как маленькие пожары. Она также повесила на входную дверь венок из искусственных цветов — «для настроения», как она сказала. Шерлок, проходя мимо, даже не заметил его. Робби заметила и, остановившись на пороге, сказала: «Красивый». Миссис Хадсон просияла и потом весь день ходила с таким видом, будто ей вручили орден. Солнце, всё ещё робкое, но уже настойчивое, пробивалось сквозь утренний туман и заливало гостиную мягким золотистым светом. Пылинки танцевали в лучах, падающих из окна, и Шерлок, сидя в своём кресле, рассеянно наблюдал за их движением. Он не был завёрнут в простыню — в такую погоду это было бы лишним. Он был одет в тёмно-синий халат поверх пижамной рубашки, и его чёрные кудри, как всегда, торчали в разные стороны, несмотря на все попытки Робби пригладить их. Она уже перестала пытаться — это было бесполезно. Его волосы жили своей жизнью, и она, кажется, даже начала находить это... милым. Хотя она никогда не произносила это слово вслух. Робби сидела в своём кресле у окна. На ней был лёгкий свитер — не тот зимний, бордовый, а новый, светло-серый, с вырезом, который открывал шею и ключицы. Шерлок заметил этот свитер сразу, как только она надела его в первый раз — ещё в марте, — и с тех пор он каждый раз отмечал про себя, как мягко ткань облегает её плечи, как оттеняет рыжие волосы, как сочетается с веснушками. Он никогда не говорил этого вслух — говорить такое было не в его привычках. Но он смотрел. Она знала, что он смотрит. Она всегда знала. Она читала книгу по истории криптографии — ту самую, которую начала на прошлой неделе, — и её пальцы переворачивали страницы с той же размеренной методичностью, что и всегда. Но в её движениях было что-то ещё — какая-то лёгкость, которой не было раньше. Может быть, дело было в весне. Может быть — в том, что её тело наконец полностью восстановилось после всего, что с ней сделал Джим. Может быть — в том, что она была счастлива. Она не использовала это слово — она вообще редко использовала слова для описания своих чувств. Но она чувствовала. Она научилась чувствовать. Шерлок тоже чувствовал. Он не говорил об этом — он вообще не говорил о чувствах, считая это пустой тратой времени, — но он чувствовал, как что-то изменилось. Не в ней. В нём. Он стал... спокойнее. Меньше стрелял по стенам. Меньше огрызался на Джона. Меньше провоцировал Майкрофта. Он стал есть регулярно — не потому что хотел, а потому что Робби ставила перед ним тарелку и говорила: «Ешь». И он ел. Он стал спать по ночам — не потому что уставал, а потому что она ложилась рядом и её дыхание успокаивало его. Он стал... счастливее? Он не знал. Он не анализировал это. Но он знал, что когда она рядом, мир становится более... приемлемым. Мориарти исчез три недели назад. После того склада в Доклендс, после обрывков бумаг с его почерком — ничего. Ни краж, ни загадок, ни угроз. Майкрофт подтвердил: его сеть замерла. Все контакты оборваны. Все финансовые потоки остановлены. Тишина. Полная, абсолютная тишина. — Он залёг на дно, — сказал Майкрофт на одном из своих визитов в середине апреля. Он сидел в гостиной, в кресле, которое обычно занимал Джон, и его зонт стоял у подлокотника, как верный страж. — Это не значит, что он сдался. Это значит, что он готовится. — К чему? — спросил Шерлок. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу. Его спина была прямой, плечи напряжены. Он всегда напрягался, когда речь заходила о Мориарти. — Не знаю. Но мы будем готовы. Робби слушала этот разговор молча, сидя в своём кресле. Она знала своего брата лучше, чем кто-либо. Он не сдался. Он никогда не сдавался. Но пока — тишина. И в этой тишине они позволили себе дышать. Не расслабляться — они никогда не расслаблялись, — но дышать. Жить. Быть вместе. Их жизнь вошла в ритм. Спокойный, размеренный, почти обычный. Почти. Утро начиналось с кофе. Робби вставала первой — привычка, оставшаяся с приюта, где подъём был в шесть, — и осторожно, чтобы не разбудить Шерлока, выбиралась из-под одеяла. Она научилась делать это бесшумно: сначала отодвигала его руку, которая обычно лежала на её талии, потом медленно, сантиметр за сантиметром, отползала к краю кровати. Он обычно спал чутко, но в последние недели его сон стал глубже. Она знала причину — он сам ей сказал, однажды ночью, полусонный, когда она думала, что он уже спит. «С тобой я сплю лучше». Она запомнила это. Она запоминала все его редкие признания. Она спускалась на кухню босиком, потому что кеды оставались в спальне, а тапочки она вечно забывала. Пол на кухне был холодным — миссис Хадсон ещё не успела постелить летний ковёр, — но Робби не возражала. Холод помогал проснуться. Она включала плиту, доставала турку — старую, медную, которую миссис Хадсон нашла на блошином рынке в прошлом году и подарила Робби со словами: «Ты же любишь итальянский кофе, милочка». Турка была потёртой, с вмятиной на боку, но Робби она нравилась. Она напоминала ей о матери. О доме с лимонными деревьями. О том, что было до приюта. Она варила кофе — настоящий, итальянский. Вода, кофе, сахар — всё вместе, на медленном огне. Она стояла у плиты и смотрела, как поднимается пенка — сначала медленно, потом быстрее, пузырьками, которые лопались с тихим шипением. В эти минуты она чувствовала себя почти счастливой. Она не анализировала это чувство — она просто позволяла ему быть. Кофе был готов через десять минут. Она разливала его по двум чашкам — маленьким, фарфоровым, с синими цветочками по ободку. Миссис Хадсон доставала их только для них. Одну чашку Робби оставляла на столе для Джона, если он ещё не ушёл — накрывала блюдцем, чтобы не остыла. Вторую брала с собой в гостиную. Когда она поднималась по лестнице, Шерлок обычно уже просыпался. Не от звука шагов — она ходила бесшумно. От запаха кофе, который плыл по дому, как сигнал: утро началось. — Ты всегда просыпаешься, когда я варю кофе, — сказала она однажды. — У меня чуткий нос. — Ты просто ждёшь, когда я принесу тебе чашку. — Возможно. Она садилась в своё кресло. Он выходил из спальни — взъерошенный, в халате, с прищуренными от света глазами, — и подходил к ней. Она протягивала ему чашку. Их пальцы соприкасались — она не отдёргивала руку, он не отдёргивал свою. Иногда он ловил её запястье и притягивал к себе для поцелуя. В губы, если был в настроении. В лоб, если был ещё не до конца проснувшимся. В щёку, если просто хотел прикоснуться. Она отвечала — легко, привычно. Это стало ритуалом. Таким же обязательным, как сам кофе. Однажды утром он не просто поцеловал её. Он взял её лицо в ладони — осторожно, как будто она была сделана из фарфора, — и поцеловал медленно, глубоко, не торопясь. Она ответила, и чашка кофе в её руке опасно накренилась. — Кофе остынет, — сказала она, отстранившись. — Кофе — это жидкость. Жидкость можно подогреть. — Ты становишься романтичным. — Я становлюсь... эффективным. Она фыркнула — почти смех. Он поцеловал её снова. Кофе действительно остыл. Они не заметили. В девять спускался Джон. Его шаги на лестнице были более грузными, чем у Робби, и Шерлок всегда знал, что это он, ещё до того, как тот входил в комнату. Джон появлялся в дверях — взъерошенный, в халате, с прищуренными от утреннего света глазами, — и первым делом шёл к чашке, оставленной на столе. — Ты святая, — говорил он Робби, делая первый глоток. — Я просто варю кофе. — В этом доме это делает тебя святой. Шерлок, сидя в кресле, фыркал. — Если бы ты умел варить кофе, Джон, ты бы тоже был святым. — Я умею варить кофе. Просто твой брат выпивает весь кипяток на свои эксперименты. — Это был не эксперимент. Это был контролируемый нагрев. — Ты кипятил глазные яблоки в чайнике, Шерлок. — Свиные глазные яблоки. Это другое. Робби слушала их перепалку, уткнувшись в книгу, но уголки её губ подрагивали. Она не вмешивалась — ей нравилось просто слушать. Этот обмен колкостями, эти утренние ритуалы, эти голоса — всё это было звуком дома. Её дома. Впервые в жизни у неё был дом — не место, где она жила, а место, где она была своей. Где её ждали. Где её любили. Она не говорила этого вслух — она вообще редко говорила о своих чувствах. Но она чувствовала. Она научилась. После завтрака Робби уходила на работу. Она вернулась в банк «Тэмз-энд-Сити» на полный день — анализ данных, проверка транзакций, скучная, но стабильная работа, которая давала ей ощущение нормальности. Ей не нужна была эта работа — после всего, что случилось, Майкрофт предлагал ей место в правительстве, с зарплатой втрое больше. Но она отказалась. Она не хотела быть обязанной Майкрофту. Она хотела быть независимой. И банк, с его скучными отчётами и рутинными проверками, давал ей именно это — независимость. Шерлок не понимал этого. — Ты могла бы работать со мной, — говорил он. — Мы раскрываем дела вместе. Это эффективнее. — Я и так работаю с тобой. Просто не за деньги. — Тогда зачем тебе банк? — Мне нужна моя жизнь. Отдельная от тебя. Хотя бы на несколько часов в день. Он не понимал, но принимал. Потому что она так хотела. Пока Робби была на работе, Шерлок занимался своими делами. Он работал над экспериментами — в холодильнике теперь хранились не только продукты, но и образцы тканей, заспиртованные органы и что-то, что миссис Хадсон боялась даже спрашивать. Он принимал клиентов — иногда. Когда ему было интересно. Большинство запросов он отклонял, считая их слишком скучными. «Если вы хотите найти пропавшую кошку, обратитесь в полицию. Если вы хотите найти пропавшего мужа, обратитесь к адвокату. Если вы хотите найти смысл жизни — обратитесь к философу. Я не занимаюсь ни тем, ни другим, ни третьим». Клиенты уходили, хлопая дверью. Шерлок не замечал. Иногда он писал Робби в течение дня. Не длинные сообщения — короткие, сухие, в его стиле. «Нашёл интересный образец». «Лейстрейд звонил, новое дело». «Скучаю». Последнее он писал редко и всегда после долгих колебаний. Она отвечала: «Я знаю». И он знал, что она знает. Днём она возвращалась. Он слышал её шаги на лестнице — лёгкие, быстрые, — и что-то внутри него расслаблялось. Он не показывал этого. Но она знала. После работы они часто сидели в гостиной. Не всегда работали — иногда просто были вместе. Она читала. Он играл на скрипке — теперь он играл чаще, и мелодии были другими. Менее резкими. Более... мелодичными. Джон, заходя в гостиную, замечал это, но ничего не говорил. Он знал причину. Иногда они гуляли. Теперь, когда погода стала теплее, они ходили в Риджентс-парк. Тот самый парк, где они гуляли в декабре — сто лет назад, в другой жизни. Тогда они были просто соседями. Теперь они были... кем? Он не знал, как назвать это. «Пара» звучало слишком банально. «Любовники» — слишком физиологично. «Партнёры» — слишком по-деловому. Он не давал определения. Он просто знал: она — его. И он — её. В парке они доходили до моста через пруд. Того самого, где он когда-то сказал: «Я рад, что ты не умерла». Теперь он не говорил этого — не потому что перестал быть рад, а потому что это стало само собой разумеющимся. Она знала. Она всегда знала. Однажды, в середине апреля, они стояли на этом мосту, глядя на воду. Утки вернулись с юга и плавали кругами, ожидая хлеба от посетителей. Робби смотрела на них и молчала. Шерлок стоял рядом, засунув руки в карманы пальто. — Ты о чём-то думаешь, — сказал он. — О том, что всё изменилось. — В каком смысле? — Раньше я стояла здесь и думала, что этот город — временное убежище. Что я здесь ненадолго. Что рано или поздно Джим найдёт меня, и мне придётся бежать снова. — Она повернулась к нему. — Теперь я думаю иначе. — Как? — Теперь я думаю, что это мой дом. Он смотрел на неё. Ветер трепал её рыжие волосы. Она не улыбалась — она редко улыбалась. Но её глаза были тёплыми. Он протянул руку и заправил прядь волос ей за ухо. — Это твой дом, — сказал он. — Навсегда. Она кивнула. Он поцеловал её. Прямо там, на мосту, на глазах у уток и случайных прохожих. Она ответила. Это было просто. Естественно. Правильно. Вечерами они оставались вдвоём. Джон теперь часто уходил — его отношения с Сарой становились всё напряжённее. Он возвращался поздно, задумчивый, и на расспросы отвечал уклончиво. Шерлок и Робби не давили. Они понимали: ему нужно время. Миссис Хадсон уходила спать рано. Они сидели в гостиной у камина — она в своём кресле, он в своём, — и разговаривали. О делах. О книгах. О мире. Обо всём. Иногда он читал ей вслух — статьи из научных журналов, отчёты о расследованиях, старые письма. Его голос — низкий, с лёгкой хрипотцой — успокаивал её. Она слушала, закрыв глаза, и иногда засыпала прямо в кресле. Тогда он замолкал, подходил, брал её на руки — она была лёгкой, почти невесомой, — и уносил в спальню. Она просыпалась, только когда он укладывал её на кровать. — Я заснула, — говорила она. — Я заметил. — Ты мог разбудить меня. — Ты выглядела умиротворённой. Я не хотел нарушать. Она протягивала руку и касалась его лица. Он брал её пальцы и целовал. Они засыпали вместе — он обнимал её со спины, она прижималась к нему, её рыжие волосы щекотали его лицо. Иногда, посреди ночи, она просыпалась и чувствовала его дыхание на своей шее. Иногда он просыпался и смотрел на неё — на её лицо, расслабленное во сне, на веснушки, которые в лунном свете казались ещё более многочисленными. Он не будил её. Просто смотрел. И думал о том, что никогда в жизни не был так... правильно. Не счастлив — он не любил это слово. Но правильно. Это было правильно. Их физическая близость стала естественной частью отношений. Это случалось не каждую ночь — иногда они просто засыпали, уставшие после долгого дня. Но когда это случалось, это было... хорошо. Он знал её тело теперь — каждую веснушку, каждый изгиб, каждое место, которое заставляло её вздыхать чаще. Она знала его — его ритм, его дыхание, его тихие стоны, которые он пытался подавить. Они не говорили об этом. Им не нужно было. Однажды вечером, в конце апреля, они лежали в постели после особенно долгого дня. Робби уже почти заснула, когда Шерлок вдруг сказал: — Я раньше думал, что секс — это физиологическая потребность. Как еда. Или сон. Она открыла глаза. — А теперь? — Теперь я думаю, что это... больше. С тобой — больше. Она повернулась к нему. В темноте его лицо было серьёзным. — Ты делаешь мне комплимент? — спросила она. — Я констатирую факт. — Конечно. Она поцеловала его. Медленно. Нежно. Он ответил. И они снова занялись любовью — во второй раз за ночь, — и это было так же хорошо, как первый. В конце апреля Джон расстался с Сарой. Он спустился в гостиную утром — не в халате, а уже одетый, как будто собирался куда-то идти, — и сел в кресло. Его лицо было серым. Под глазами залегли тени. Он молчал несколько минут, прежде чем заговорить. — Я расстался с Сарой. Шерлок оторвался от микроскопа. Робби отложила книгу. — Почему? — спросил Шерлок. — Потому что она хотела большего. Брака. Детей. Дома в пригороде. А я не был готов. Я думал, что готов, но нет. Я не мог ей этого дать. И она это чувствовала. Мы пытались. Честно пытались. Но ничего не выходило. — Ты советовался с Робби? — спросил Шерлок. Джон поднял голову: — Откуда ты... — Ты говорил с ней на прошлой неделе. Я видел. Вы сидели на кухне, и она что-то тебе объясняла. Я не подслушивал, но у меня хороший слух. — Я советовалась с ним, — подтвердила Робби. — Он спросил, что я думаю. Я сказала, что если он не готов, честнее будет признаться в этом сейчас, чем через пять лет, когда всё станет только хуже. Джон кивнул. — Ты была права. Это было тяжело. Она плакала. Я тоже... почти. — Он потёр лицо ладонями. — Но это было правильно. Шерлок помолчал. Потом сказал: — Если тебе нужен анализ ситуации — я готов. Если нужна эмоциональная поддержка — обратись к Робби. Она в этом лучше. Робби чуть улыбнулась. Джон покачал головой, но уголки его губ дрогнули. — Ладно, — сказал он. — Я в порядке. Правда. Просто нужно время. Время помогло. Через пару недель Джон снова стал самим собой — разве что немного тише, немного задумчивее. Он больше не говорил о Саре. Шерлок и Робби не спрашивали. Они знали: он сам расскажет, когда будет готов. А потом, в начале мая, Джон начал исчезать по вечерам. Это началось незаметно. Он говорил: «Я пойду прогуляюсь». Или: «Встречусь с другом». Или просто: «Я скоро вернусь». Возвращался поздно — иногда за полночь, — и на его лице была странная улыбка. Не та, что раньше. Не усталая. Не вымученная. Лёгкая. Почти счастливая. Шерлок заметил это, разумеется, сразу. — У Джона кто-то появился, — сказал он однажды вечером, когда они с Робби сидели в гостиной вдвоём. Джон только что ушёл — сказал, что идёт «в кино», но не уточнил с кем. — Я знаю, — ответила Робби, переворачивая страницу. — Ты знаешь — кто? — Нет. Он не говорит. Но я видела, как он улыбается в телефон. Это не рабочая улыбка. — Я хотел спросить его напрямую. Например, за завтраком. В присутствии Лейстрейда. Чтобы он смутился и начал заикаться. — Не надо. — Почему? — Потому что он сам расскажет, когда будет готов. Ему нужно время. Давление только заставит его закрыться. — Она подняла голову от книги. — Ты сам такой. Ты бы хотел, чтобы кто-то давил на тебя? Шерлок помолчал. — Нет, — признал он. — Вот видишь. — Но я всё равно хочу знать — кто. — Я тоже. Узнаем, когда он будет готов. И они продолжили ждать. А преступный мир Лондона тем временем ожил. Лейстрейд приносил дела одно за другим — кражи, мошенничества, поджоги, даже пара убийств. Ничего такого, что требовало бы гения Шерлока, но всё вместе это создавало ощущение какого-то хаотичного движения. Как будто кто-то дёргал за ниточки, но беспорядочно, без системы. — Это странно, — сказал Шерлок однажды, разбирая очередную папку на журнальном столике. Вокруг него громоздились горы бумаг, фотографий, отчётов. Робби сидела рядом на диване и помогала сортировать. Их плечи соприкасались. — Уровень преступности вырос на сорок процентов за последний месяц. Но почерк разный. Разные люди. Разные методы. Никакой связи. — Может быть, это просто статистическая флуктуация, — предположила Робби. — Всё может быть. Но мне это не нравится. — Мне тоже. Они работали вместе над каждым делом. Робби анализировала данные — она могла часами сидеть за ноутбуком, просматривая таблицы и выискивая закономерности. Шерлок выезжал на места преступлений — осматривал следы, допрашивал свидетелей, делал выводы. Иногда они ездили вместе. Джон, когда у него было время, помогал — бегал по архивам, опрашивал соседей, делал всю ту рутинную работу, которую Шерлок считал ниже своего достоинства. Это была рутина. Но рутина, которая держала их в тонусе. Однажды, в середине мая, они работали над делом о пропавшей картине — ничего особенного, просто богатый коллекционер обнаружил, что его любимый пейзаж подменили копией. Шерлок осматривал раму с лупой, когда Робби подошла и встала рядом. Её плечо коснулось его плеча — она встала так близко, что он чувствовал запах её шампуня. — Подделка хорошая, — сказала она. — Но не идеальная. — Где? — Вот здесь. — Она указала на угол картины, но не коснулась холста — она знала правила обращения с уликами. — Подпись художника. Оригинал подписан в левом нижнем углу. Здесь — в правом. Поддельщик был левшой. Шерлок прищурился. Перевёл взгляд с подписи на неё и обратно. — Ты права, — сказал он. — Я не заметил. — Я знаю. Он выпрямился, отложил лупу и, не обращая внимания на Лейстрейда, который стоял в дверях, поцеловал её в лоб. — Ты невозможна, — сказал он. — Я знаю. Лейстрейд кашлянул. — Вы всегда так работаете? — Всегда, — ответил Шерлок, не оборачиваясь. — И не мешает? — Нет. Помогает. Лейстрейд пожал плечами и отошёл. Он уже привык. Весь Скотланд-Ярд привык. Шерлок Холмс и Ребеллин Мориарти были парой — это знали все, от констеблей до начальника отдела. Никто не обсуждал это. Но все знали. Майкрофт пригласил Шерлока на обед. Это случилось в конце апреля. Не в клубе «Диоген» — в обычном ресторане, что уже было необычно. Майкрофт позвонил лично — не через Антею, не через секретаря, а сам. Шерлок, услышав его голос в трубке, сразу напрягся. — Что случилось? — Ничего. Я просто хочу пригласить тебя на обед. — Зачем? — Чтобы поговорить. По-братски. — У нас нет братских разговоров. — Может быть, пора начать. Шерлок отказался. Майкрофт позвонил снова на следующий день. Шерлок снова отказался. Тогда Майкрофт позвонил Робби. — Он не хочет идти, — сказал Майкрофт. Его голос был ровным, но Робби слышала в нём нотки разочарования. — Убеди его. — Зачем тебе это? — спросила она. — Я хочу наладить отношения. Он мой брат. Мы никогда не были близки. Может быть, пришло время. Робби помолчала. Она знала, что Майкрофт не умеет говорить о чувствах — так же, как Шерлок. Если он позвонил ей и признался в желании наладить отношения, это значило, что для него это действительно важно. — Я поговорю с ним. Она поговорила в тот же вечер. Шерлок сидел в своём кресле, перебирая струны скрипки, когда она подошла и села напротив. — Майкрофт хочет наладить отношения, — сказала она. — Ты должен дать ему шанс. — Он — олицетворение всего, что я презираю. Бюрократия. Контроль. Правительство. — Я знаю. Но он также спас меня. Он вытащил меня из приюта. Он дал мне дом и работу. Он помог найти меня, когда Джим похитил меня. Он не идеален. Но он старается. Шерлок молчал. — Ты не обязан прощать его за всё, — продолжала она. — Но ты можешь дать ему шанс. Один обед. Если не понравится — больше не пойдёшь. — Ты будешь со мной? — Нет. Это должно быть только вы вдвоём. Братья. Он долго смотрел на неё. Потом вздохнул — театрально, всем телом. — Хорошо. Один обед. Ради тебя. — Не ради меня. Ради себя. — Ради тебя, — повторил он. Обед прошёл на удивление хорошо. Шерлок вернулся домой менее раздражённым, чем обычно. Робби сидела в гостиной, когда он вошёл. — Как прошло? — Приемлемо. — Это значит «хорошо». — Это значит «приемлемо». Он всё ещё невыносим. Но... — Шерлок помолчал. — Он спросил о тебе. Сказал, что рад, что ты в моей жизни. — Правда? — Да. Я тоже рад. Он подошёл и поцеловал её. Она ответила. Это было просто. Естественно. Правильно. С тех пор обеды стали регулярными. Раз в две недели. Шерлок всё ещё ворчал, но уже меньше. Майкрофт всё ещё был Майкрофтом, но уже чуть менее... колючим. Они даже начали обсуждать что-то, не связанное с работой. Музыку. Книги. Детство. Это было медленно, неуклюже, но это было движение. И Робби, наблюдая за этим со стороны, была рада. В середине мая, в субботу, Робби встретилась с Ирен Адлер. Они виделись раз в пару недель — всегда по инициативе Ирен. Та писала сообщения — короткие, остроумные, с неизменным подтекстом: «Скучаю по твоим веснушкам. Когда увидимся?» Робби отвечала: «В субботу». И они встречались — в кафе, в ресторане, иногда просто гуляли по городу. Робби не нуждалась в общении — она никогда в нём не нуждалась. Но Ирен была... другой. Она не пыталась жалеть Робби. Не пыталась её спасать. Не смотрела на неё как на жертву. Она смотрела на неё как на равную. И это было... приятно. В тот день они встретились в маленьком кафе в Ковент-Гарден. Ирен, как всегда, выглядела безупречно — тёмно-синее платье, нитка чёрного жемчуга, лёгкая усмешка на губах. Она сидела за столиком у окна и пила эспрессо. Робби пришла на пять минут раньше — она всегда приходила вовремя. — Ты выглядишь счастливой, — сказала Ирен вместо приветствия. — Спасибо. — Это не комплимент. Это констатация факта. Ты изменилась. Раньше ты была... замороженной. А теперь — оттаяла. — Шерлок говорит то же самое. — Значит, это правда. — Ирен улыбнулась. — Как он, кстати? — Хорошо. Мы вместе. — Я знаю. Весь Лондон знает. Вы не очень хорошо прячетесь. — Мы не прячемся. — Я заметила. Они говорили о разном — о погоде, о книгах, о миссис Хадсон, которая снова пересаливала суп. Ирен рассказывала о своих делах — туманно, без подробностей, как всегда. Робби слушала. В какой-то момент разговор свернул на Мориарти. — Ты знаешь, что он исчез? — спросила Ирен, и её голос стал серьёзным. — Да. — Это не к добру. Он никогда не исчезает просто так. Если он затих, значит, он что-то планирует. Что-то большое. — Я знаю. — Будь осторожна. — Я всегда осторожна. Они попрощались у выхода из кафе. Ирен уехала на такси. Робби пошла пешком. Был тёплый майский вечер, солнце только начинало клониться к закату, и улицы были полны людей. Музыкант на углу играл на саксофоне что-то джазовое. Пахло жареными каштанами и выхлопными газами. Лондон был живым, шумным, прекрасным. Она шла и думала о том, что сказала Ирен. «Он что-то планирует». Она знала это. Она чувствовала это. Но она не знала — что. И тут зазвонил телефон. Она достала его из кармана. Номер был незнакомым — длинная цепочка цифр, без имени. Она колебалась секунду. Потом ответила. — Алло? — Привет, малышка. Голос был мягким, с лёгким ирландским акцентом. Таким знакомым. Таким ненавистным. Таким... родным. Её сердце пропустило удар. Она остановилась посреди тротуара. Прохожие обтекали её с двух сторон, не замечая. Мир вокруг продолжал двигаться, но для неё время замерло. — Джим. — Скучала по мне? Нет-нет, не сбрасывай трубку. Всё в порядке. — Он говорил легко, почти небрежно, как будто они были старыми друзьями, которые давно не виделись и случайно встретились на улице. — Все эти игры, погони, бомбы... это утомляет, правда? Я устал. Ты устала. Шерлок устал. Давай попробуем по-другому. — Чего ты хочешь? — Встретиться. В кафе. Как цивилизованные люди. Мне есть что сказать тебе, Ребеллин. Не по телефону. Лично. — Я не приду. — Придёшь. — В его голосе появилась уверенность, та самая, которую она так хорошо знала. — Ты же умная девочка. Ты захочешь узнать, что я скажу. Не бойся, детка. Если не доверяешь своему брату — а я бы на твоём месте не доверял, — можешь наябедничать на меня Майкрофту. Он запретит тебе идти. Или попроси его отправить с тобой охранников. Он же любит безопасность, ха-ха. — Зачем тебе это? — Я же сказал — мне есть что сказать. — Он помолчал. Она слышала его дыхание в трубке — ровное, спокойное. — Ничего не говори, детка. Я буду ждать тебя в пятницу в восемь вечера. Адрес придёт в смс. Он повесил трубку. Гудки. Тишина. Робби стояла на улице, сжимая телефон в руке. Прохожие шли мимо. Саксофонист всё играл. Солнце садилось за крышами, окрашивая небо в розовый и золотой. Она смотрела на экран телефона, на погасший вызов, и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Через минуту пришло смс. Адрес. Маленькое кафе в Сохо. Пятница, восемь вечера. Она убрала телефон в карман. Сделала глубокий вдох. И пошла домой. Шерлок заметил неладное сразу. Она вошла в гостиную — он сидел в своём кресле, перебирая струны скрипки, — и поднял голову. Она выглядела как обычно. Свитер. Джинсы. Книга под мышкой. Но что-то было не так. Он видел это по тому, как она сжала пальцы на корешке книги — чуть сильнее, чем нужно. По тому, как она отвела взгляд, когда он посмотрел на неё. По тому, как она села в кресло и сразу открыла книгу — не поправив плед, не сделав глоток чая, не сказав ни слова. — Как прошла встреча с Ирен? — спросил он. — Хорошо. — Она что-то сказала? — Ничего важного. Он смотрел на неё. Он знал, что она лжёт. Не в словах — слова могли быть правдой. В том, как она их произносила. Слишком ровно. Слишком контролируемо. Как будто она репетировала этот ответ перед зеркалом. — Ты уверена? — Да. Он не стал допытывать. Он знал: если она не хочет говорить, она не скажет. Давление только заставит её закрыться. Он сам был таким. Но он запомнил это. Запомнил её пальцы, сжатые на корешке книги. Запомнил её взгляд, уведённый в сторону. Запомнил её голос — слишком ровный, чтобы быть настоящим. Ночью они лежали в постели. Он обнимал её со спины, как обычно. Она не прижималась к нему — просто лежала, глядя в темноту. Её тело было напряжённым. Он чувствовал это — за месяцы, проведённые вместе, он выучил все её сигналы. Напряжённые плечи означали, что она думает. Поверхностное дыхание означало, что она волнуется. Неподвижность означала, что она пытается контролировать свои эмоции. — Ты не спишь, — сказал он. — Я думаю. — О чём? — Об Ирен. У неё проблемы. Я переживаю. Он не поверил. Она никогда не переживала об Ирен — Ирен была взрослой женщиной, способной позаботиться о себе. Но он не сказал этого. Вместо этого он прижал её ближе и поцеловал в затылок. — Если захочешь поговорить, я здесь. — Я знаю. Она закрыла глаза. Через несколько минут её дыхание выровнялось. Он продолжал лежать без сна, глядя на её затылок, на рыжие кудри, рассыпанные по подушке. Он чувствовал: что-то не так. Что-то изменилось. Но он не знал — что. И это его беспокоило.