Smart or the smartest

Июньское солнце заливало гостиную мягким золотистым светом, проникая сквозь пыльные стёкла и рисуя на полу длинные прямоугольники света. За окном щебетали птицы — миссис Хадсон ещё в апреле повесила кормушку на старый платан, росший прямо напротив дома, и теперь каждое утро начиналось с этого звука, такого непривычного для лондонской улицы. Шерлок, который раньше жаловался, что птицы «мешают думать», теперь не замечал их — он привык. Как привык ко многому другому. К тому, что в его кресле теперь лежит не только его простыня, но и её плед. К тому, что её книги заполонили половину книжных полок. К тому, что её запах — свежий, с лёгкой ноткой мыла — остаётся на подушке каждое утро. Робби стояла у плиты, варя кофе в старой медной турке. Она больше не мёрзла по утрам — летнее тепло проникало даже сквозь толстые стены викторианского дома, и теперь она ходила босиком не потому что забывала тапочки, а потому что пол был приятно прохладным. На ней был лёгкий хлопковый халат, который она купила на прошлой неделе в маленьком магазинчике на Оксфорд-стрит, — простой, светло-серый, с поясом на талии и карманами, в которые она постоянно забывала положить носовой платок. Волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались рыжие кудри — они всегда выбивались, она давно перестала с этим бороться. Шерлок, который спустился через несколько минут, заспанный и взъерошенный, в своём неизменном тёмно-синем халате поверх пижамных брюк, остановился в дверях кухни и просто смотрел на неё. Она стояла спиной к нему, помешивая кофе, и солнечный свет играл в её волосах, делая их похожими на расплавленную медь. Он подошёл, и она, не оборачиваясь, протянула ему чашку. Их пальцы соприкоснулись. Он задержал её руку и поцеловал в висок — легко, почти машинально, как делал это уже сотни раз. — Доброе утро, — сказал он. — Доброе. — Что сегодня? — Ты обещал парк. — Я помню. Я никогда не забываю. — Кроме тех случаев, когда забываешь. — Это другое. Я не забываю — я откладываю на потом. Она фыркнула — почти смех, — и он чуть улыбнулся уголками губ. Они сели в свои кресла, как делали каждое утро, и пили кофе, глядя на солнечные лучи, ползущие по полу. Всё было правильно. В этом больше не было ничего необычного — они давно перестали считать это чем-то особенным. Их совместная жизнь стала такой же естественной, как дыхание. Они не ссорились — им было не из-за чего ссориться. Шерлок научился не оставлять пробирки с кислотами на обеденном столе, Робби научилась не перекладывать его записки с места на место. Он знал, что она любит тишину по утрам, и не начинал играть на скрипке раньше десяти. Она знала, что он забывает есть, когда увлечён, и молча ставила перед ним тарелку. Это была не идеальная жизнь — идеальных жизней не бывает. Но это была их жизнь. И она была хороша. Джон больше не спускался по утрам — он переехал к Мэри неделю назад, и его комната наверху теперь пустовала. Это был тихий переезд, без прощальных вечеринок и долгих речей. Просто однажды вечером, когда они все втроём сидели в гостиной — Шерлок играл на скрипке, Робби читала книгу, Джон просматривал медицинский журнал, — он отложил журнал и сказал: «Я переезжаю к Мэри. Завтра». Шерлок перестал играть. Робби подняла голову от книги. Повисла пауза — короткая, но весомая. «Это рационально, — сказал Шерлок наконец. — Вы уже практически жили вместе, твои вещи давно переехали, а ты сам ночевал здесь раз в неделю». Джон кивнул. «Я буду заходить. Часто. Вы от меня не отделаетесь». — «Мы и не пытаемся», — сказала Робби. На следующий день Джон упаковал оставшиеся вещи — несколько коробок с книгами, старый армейский рюкзак, медицинские справочники, — обнял миссис Хадсон, которая всплакнула и тут же принялась печь прощальные бисквиты, обменялся рукопожатием с Шерлоком и уехал. Вечером того же дня Шерлок играл на скрипке дольше обычного — сложную, меланхоличную вещь, которую Робби не слышала раньше. Она не спрашивала, что это. Она знала. Она просто села в кресло рядом с ним и слушала, и когда он закончил, положила руку на его плечо. Он накрыл её пальцы своими. Они не говорили о том, что будут скучать по Джону, — они вообще редко говорили о таких вещах. Но они оба знали. Теперь комната Джона постепенно превращалась в кабинет для Робби. Она перенесла туда свои книги — десятки томов по криптографии, математике, астрономии, истории, — которые раньше громоздились в гостиной на каждой свободной поверхности. Миссис Хадсон помогла ей найти старый письменный стол на блошином рынке в Кэмдене — массивный, дубовый, с потёртой столешницей и ящиками, которые заедали. Шерлок смазал их маслом, ворча, что «этот антиквариат развалится через месяц», но Робби заметила, что он потратил на это целый вечер. В кабинете было солнечно и тихо, и она часто работала там — анализировала данные для банка, читала, делала заметки. Иногда Шерлок заходил к ней без стука — просто постоять в дверях, посмотреть, как она печатает. Она поднимала голову, он говорил: «Ничего», — и уходил. Она знала, что это значит. Он просто хотел убедиться, что она здесь. Что она никуда не исчезла. Что всё это — настоящее. Её встречи с Джимом стали регулярными — раз в две недели, как они договорились. Это вошло в привычку, такую же естественную, как утренний кофе или вечерняя скрипка. Джим больше не звонил с незнакомых номеров — теперь он присылал сообщения, короткие и сухие, в его стиле: «Среда, четыре, обычное место». Робби отвечала: «Ок». И они встречались в том самом кафе в Ист-Энде — маленьком, с кирпичными стенами и живой музыкой, которое стало «их» местом. Гитарист, игравший там по вечерам, уже знал их в лицо и всегда приветственно кивал. Бармен, пожилой итальянец с пышными усами, помнил их заказ: эспрессо для Джима, чай для Робби. Их разговоры больше не были похожи на допросы или дипломатические переговоры. Они стали обычными. Джим рассказывал о книгах, которые читал — он неожиданно увлёкся историей математики, и Робби слушала его рассуждения о Пифагоре и Евклиде с искренним интересом. Она рассказывала о своей работе в банке — скучные истории о транзакциях и отчётах, но он слушал, не перебивая. Они обсуждали новости, спорили о политике, иногда просто молчали, и это молчание больше не было напряжённым. Однажды Джим рассказал, как пытался приготовить пасту карбонара по рецепту их матери и едва не спалил кухню. Робби не засмеялась, но уголки её губ дрогнули. Он заметил. И, кажется, это было для него важнее любых слов. Шерлок и Майкрофт не препятствовали этим встречам. Шерлок принял её решение — он понял, что это не каприз и не наивность, а осознанный выбор, и перестал задавать вопросы. Только иногда, когда она возвращалась из кафе, он спрашивал: «Как прошло?» Она отвечала: «Хорошо». И он кивал, возвращаясь к микроскопу или скрипке. Майкрофт тоже не вмешивался — его люди всё ещё следили за Джимом, но наблюдение было пассивным, фоновым. За всё время не было зафиксировано ни одного подозрительного действия. Джим действительно распустил свою сеть. Джим действительно ушёл из криминального мира. Джим действительно, кажется, изменился. Однажды, в середине июня, когда они сидели в своём кафе и дождь барабанил по окнам, Робби спросила его напрямую: «Почему ты это делаешь? Все эти встречи. Книги. Кухонные истории. Почему?» Джим помолчал, помешивая ложечкой эспрессо. Потом сказал: «Потому что я хочу, чтобы у меня была сестра. Настоящая сестра. Не заложница. Не инструмент. Не фигура на шахматной доске. Сестра. И я готов ждать столько, сколько нужно». Она не ответила. Но что-то в её лице изменилось — он видел это. И этого было достаточно. Ирен Адлер появлялась в их жизни нерегулярно, но всегда эффектно. Она могла не звонить неделями, а потом вдруг возникнуть на пороге Бейкер-стрит с бутылкой шампанского и коробкой пирожных из «Харродс» — «для моей любимой рыжей, и для тебя, Шерлок, тоже, но ты же не ешь сладкое». Шерлок фыркал, но пирожные ел. Робби принимала подарки со своим обычным спокойствием, но Ирен знала, что ей приятно. Их общение было странным — смесь дружбы, остаточного флирта и глубокого взаимного уважения, которое возникло между ними после всего пережитого. Ирен больше не пыталась соблазнить Робби — во всяком случае, не всерьёз. Но она продолжала делать комплименты, продолжала прикасаться к её волосам, продолжала называть её «милая» и «дорогая». Робби принимала это без какой-либо реакции — как и раньше. Но она не возражала. И Ирен это знала. В начале июля Ирен приехала с новостью. Она сидела в гостиной, забросив ногу на ногу, и пила чай из фарфоровой чашки, которую миссис Хадсон доставала только для особых гостей. «Я уезжаю, — сказала она небрежно, как будто речь шла о поездке за покупками. — В Париж. На неопределённый срок. Дела». Робби отложила книгу. Шерлок, сидевший за столом с какими-то записями, поднял голову. «Когда?» — спросила Робби. «Через неделю. Не смотри на меня так, милая, я не исчезаю навсегда. Я буду приезжать. Париж — это не край света». Она встала, подошла к Робби и, наклонившись, поцеловала её в щёку — долгим, чуть более интимным поцелуем, чем того требовала дружба. «Береги себя. И береги Шерлока — он без тебя пропадёт». Робби кивнула. Ирен перевела взгляд на Шерлока. «Ты тоже береги её. Иначе я вернусь и устрою тебе скандал». — «Я в ужасе», — сухо ответил Шерлок, но уголки его губ дрогнули. Ирен рассмеялась и ушла, оставив после себя шлейф дорогих духов и странное чувство пустоты. Отношения Шерлока и Робби тем временем достигли того уровня, который можно было бы назвать идеальным, если бы они верили в идеалы. Они не верили. Но то, что было между ними — полное взаимопонимание, безоговорочное доверие, глубокая, спокойная любовь, — было лучшим, что случалось с каждым из них. Они не говорили об этом — они не умели говорить о таких вещах. Но они показывали это каждый день. В том, как он наливал ей чай, зная, что она забывает остывшую чашку. В том, как она, проходя мимо, касалась его плеча — легко, мимолётно. В том, как они сидели вечерами в гостиной, он с книгой, она с ноутбуком, и тишина между ними была наполнена теплом. Их физическая близость стала частью этой гармонии. Она больше не робела — во всяком случае, не так, как раньше. Прикосновения Шерлока стали для неё такими же естественными, как дыхание, и она отвечала на них без колебаний. Иногда это было страстно и быстро — утром, перед работой, когда они оба спешили, но не могли оторваться друг от друга. Иногда — медленно и нежно, долгими вечерами, когда дождь стучал по окнам, а камин отбрасывал дрожащие тени на стены. Они больше не разговаривали об этом — слова были не нужны. Всё, что требовалось сказать, они говорили взглядами, прикосновениями, тихими вздохами в темноте. Джон и Мэри стали частью их жизни на новом уровне. Теперь, когда Джон жил у Мэри, их встречи стали более осознанными — они собирались раз в неделю на ужин, то на Бейкер-стрит, то в квартире Мэри, то в каком-нибудь ресторане. Мэри была всё такой же приветливой и обаятельной, но Робби продолжала замечать те микроскопические детали, которые выдавали в ней человека с особым прошлым. Как она автоматически оценивала выходы из помещения. Как её пальцы касались ножа на столе — не угрожающе, а привычно. Как она замирала на долю секунды, когда кто-то неожиданно входил в комнату. Робби не говорила об этом ни Шерлоку, ни Джону. Это было не её дело. Но она помнила. Общение Шерлока и Майкрофта стало отдельной частью их новой жизни. Они встречались вдвоём раз в две недели — без Робби, без Джона, только братья. Это началось давно и сначала было похоже на пытку для обоих — два человека, которые никогда не умели разговаривать друг с другом, вынужденные сидеть в одном помещении и обмениваться репликами. Но постепенно, шаг за шагом, они научились. Они говорили о делах. О политике. О книгах. Иногда — о прошлом. Редко — о чувствах. Это было медленное, трудное сближение, но оно происходило. Однажды вечером, после очередной встречи с Майкрофтом, Шерлок вернулся домой и застал Робби в гостиной. Она подняла голову от книги. «Как прошло?» — «Приемлемо. Он рассказал мне о нашем детстве. О том, как учил меня играть в шахматы. Я не помнил этого». — «Но теперь помнишь». — «Да. Теперь помню». Он сел в кресло и взял скрипку, но не заиграл — просто держал её в руках. «Это странно. Иметь брата. Раньше он был просто... Майкрофтом. А теперь он — мой брат». Робби отложила книгу и посмотрела на него. «Ты изменился», — сказала она. «Я знаю». — «Тебе это нравится?» — «Я ещё не решил. Но, кажется, да». Майкрофт продолжал заботиться о них — так, как он умел: незаметно, но постоянно. Когда у Шерлока сломалась скрипка, на следующее утро на пороге появился курьер с новой — антикварной, Страдивари, которую Майкрофт «случайно нашёл на аукционе». Когда Робби упомянула в разговоре, что хотела бы найти редкую книгу по криптографии, через три дня книга была доставлена на Бейкер-стрит. Когда миссис Хадсон пожаловалась на протекающую крышу, на следующий день пришли рабочие и починили её — «счёт уже оплачен, мэм, не беспокойтесь». Майкрофт никогда не говорил об этом. Он просто делал. Это был его способ выражать любовь. Иногда они встречались втроём — Шерлок, Робби и Майкрофт. Эти встречи были редкими, но каждый раз особенными. Они ужинали в тихом ресторане или в доме Майкрофта, разговаривали о книгах и политике, иногда играли в шахматы. Майкрофт всегда выигрывал у Шерлока, но с Робби партии были напряжёнными. Однажды она почти победила — ей не хватило одного хода. Майкрофт посмотрел на доску, потом на неё и сказал: «В следующий раз ты выиграешь». Она выиграла через месяц. И он улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую видели только избранные. Но ничто не могло быть идеальным, и в этой новой жизни была своя ложка дёгтя. Её звали Эвр Холмс. Майкрофт навещал сестру в Шерринфорде регулярно — раз в месяц, а иногда и чаще, если дела требовали её помощи. Это был их ритуал: он приезжал, они разговаривали через стекло, он задавал вопросы, она давала ответы. Её интеллект был слишком ценным ресурсом, чтобы игнорировать. Но с каждым визитом её вопросы, цена за помощь, становились всё более настойчивыми. Она хотела знать о Робби всё. Сначала Майкрофт рассказывал — в общих чертах, без деталей. Но Эвр не удовлетворялась общим. Она задавала всё более конкретные вопросы: «Как они познакомились?», «Что она читает?», «Как она пережила плен?», «Что она чувствует к Шерлоку?». Её интерес был не праздным — Майкрофт чувствовал это. За этим стояло что-то большее. Что-то, что он не мог просчитать. Однажды, после особенно долгого допроса, он вышел из Шерринфорда с твёрдым решением: больше никакой информации о Робби. Он прекратил отвечать на вопросы сестры. Но дела в правительстве требовали всё больше и больше. Кризисы следовали один за другим — Ближний Восток, экономическая нестабильность, угрозы терактов. Без помощи Эвр Майкрофт справлялся, но с трудом. Он работал по шестнадцать часов в сутки, спал по четыре, и круги под его глазами становились всё темнее. Антея, его верная помощница, однажды заметила, что он выглядит «как человек, который не спал неделю». Он отмахнулся. Но проблема оставалась. В конце концов, после долгих колебаний, он решился. Не поехать к Эвр — позвонить Робби. Это было в четверг, поздно вечером. Робби сидела в гостиной с книгой, Шерлок играл на скрипке. Её телефон зазвонил — на экране высветилось имя «Майкрофт». Она ответила. «Ребеллин, — сказал он. Его голос был уставшим, но ровным. — Мне нужна твоя помощь. Дело государственной важности. Совершенно секретно. Я не могу обсуждать это по телефону. Если ты согласна, машина будет у твоего дома через час». Робби не колебалась ни секунды. «Я согласна». Она повесила трубку и встретилась взглядом с Шерлоком. Он перестал играть. «Майкрофт?» — «Да. Ему нужна моя помощь». — «Это опасно?» — «Я не знаю. Но я ему доверяю». Он кивнул. Он тоже доверял Майкрофту — теперь, после всего. «Я буду ждать тебя», — сказал он. Она подошла, поцеловала его в щёку и вышла. Через час чёрный седан с тонированными стёклами остановился у дома Майкрофта на Пэлл-Мэлл. Дом был именно таким, каким она его запомнила ещё с тех времён, когда жила здесь, — величественный, но не крикливый, с фасадом из серого камня и высокими окнами, в которых отражался закат. Фонари у входа уже горели, отбрасывая мягкий жёлтый свет на мокрый тротуар — дождь только что закончился, и воздух был свежим и чистым. Водитель — один из людей Майкрофта, в тёмном костюме, с непроницаемым лицом и едва заметным наушником, — вышел первым. Он открыл для неё дверь с той особой, вышколенной вежливостью, которая была свойственна всем, кто работал на Майкрофта Холмса. «Прошу, мисс Мориарти», — сказал он, делая жест рукой. Робби вышла из машины и на секунду замерла, глядя на дом. Она не была здесь с тех пор, как вернулась из Италии. Странное чувство — смесь ностальгии и чего-то ещё, чему она не знала названия, — шевельнулось в груди. Она подавила его и пошла к двери. Водитель проводил её до входной двери — массивной, дубовой, с медной ручкой в виде львиной головы, — и открыл её перед ней. Внутри пахло старым деревом, книгами и чем-то ещё — возможно, лимонным воском, которым экономка натирала мебель. Этот запах был знаком ей. Он не изменился. В прихожей её встретила экономка — молодая девушка с темными волосами, собранными в тугой пучок на затылке, в строгом сером платье с белым передником. «Мисс Мориарти, — сказала она с лёгким поклоном. — Мистер Холмс ожидает вас в кабинете. Позвольте, я провожу». Робби кивнула и последовала за ней. Они прошли через длинный коридор, устланный тёмно-красным ковром, который заглушал шаги. По стенам висели картины в тяжёлых рамах — пейзажи, портреты, что-то абстрактное. Робби помнила их. Вот этот морской пейзаж висел здесь ещё тогда, когда она жила в этом доме — она смотрела на него, когда не могла заснуть, и считала волны. Вот этот портрет — какой-то суровый мужчина в парике, явно из восемнадцатого века, — всегда казался ей похожим на Майкрофта. Она тогда говорила ему об этом, и он чуть улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которую она видела всего несколько раз. Они миновали старинные часы в углу — высокие, в деревянном корпусе, с маятником, который мерно отсчитывал секунды. Тик-так. Тик-так. Этот звук тоже был знакомым. Он успокаивал. Экономка остановилась перед высокой дверью в конце коридора, постучала — два коротких, чётких удара, — и, дождавшись глухого «Войдите», открыла дверь. «Мисс Мориарти», — объявила она и отступила, пропуская Робби внутрь. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком. Кабинет Майкрофта был огромным. Высокие потолки, теряющиеся в полумраке, стеллажи, забитые книгами — сотнями, тысячами книг, — от пола до потолка. Для них была установлена специальная передвижная лестница, которая сейчас стояла в углу. Вдоль стен тянулись книжные полки, и Робби знала, что каждая книга здесь была прочитана — Майкрофт не держал книг для красоты. Массивный дубовый стол стоял в центре комнаты, как алтарь. На нём громоздились стопки бумаг, папок, отчётов, несколько мониторов, старый кожаный бювар и лампа с зелёным абажуром, которая отбрасывала круг тёплого света на бумаги. За столом, в кресле с высокой спинкой, сидел Майкрофт. Когда Робби вошла, он поднял голову от бумаг, которые изучал, и она заметила, как он устал. Едва заметные круги под глазами, — говорили о том, что он не спал нормально уже неделю, а может, и больше. Лёгкая тень щетины на подбородке — он явно не успел побриться утром, что было для него совершенно нетипично. Галстук был чуть ослаблен, верхняя пуговица рубашки расстёгнута — неслыханная вольность для человека, который всегда выглядел так, будто только что вышел от портного. Но его глаза — светло-серые, как у всех Холмсов, — смотрели на неё с тем же вниманием, что и всегда. И когда он увидел её, его губы тронула лёгкая улыбка — уставшая, но искренняя. — Ребеллин, — сказал он. Его голос звучал глуше обычного, но в нём было тепло. — Спасибо, что приехала. — Майкрофт. — Она прошла и села в кресло напротив его стола. Кресло было кожаным, глубоким, с потёртыми подлокотниками — она помнила его. Она сидела в нём много раз, когда работала на Майкрофта. Тогда она была подростком. Теперь она была взрослой женщиной. Он, казалось, тоже это заметил, потому что на секунду задержал на ней взгляд. — Ты хорошо выглядишь, — сказал он. — Шерлок не слишком тебя мучает? — Он варит кофе по утрам. Это прогресс. — Серьёзно? — Майкрофт приподнял бровь. — Шерлок Холмс варит кофе? Я не уверен, что верю в это. — Он пытается. Получается не всегда. Но он старается. — Это на него похоже. — Майкрофт чуть усмехнулся. — Старается, но не всегда успешно. — Он помолчал. — Как твои дела? Работа? Джон? Джим? — Работа в порядке. Джон счастлив с Мэри. Джим... — Она сделала паузу. — Мы встречаемся раз в две недели. Он изменился. Кажется. — Кажется? — Я всё ещё не могу прочитать его до конца. Но я больше не боюсь его. Это уже много. Майкрофт кивнул. Он не стал развивать эту тему — он знал, что Робби сама расскажет больше, если захочет. В этот момент дверь открылась, и экономка внесла поднос с чаем. Она поставила его на край стола, аккуратно расставила чашки, заварочный чайник, молочник, сахарницу и тихо вышла, не сказав ни слова. Майкрофт подождал, пока дверь за ней закроется, и только потом заговорил снова. Его лицо стало серьёзным. — Я должен извиниться, — сказал он. — За то, что позвал тебя так срочно. Я не хотел тебя тревожить. Но дело, с которым я столкнулся, требует... особого подхода. — Я не встревожена. — Робби взяла чашку, но пить не стала — просто держала в руках, чувствуя тепло фарфора. — Рассказывайте. Майкрофт откинулся на спинку кресла. Его пальцы машинально коснулись зонта, стоявшего рядом, — привычный жест, который она помнила с детства. — Всё, что я сейчас скажу, является государственной тайной высшего уровня. Ты не должна обсуждать это ни с кем. Даже с Шерлоком. Ты понимаешь? — Понимаю. — Хорошо. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — В последние несколько месяцев мы наблюдаем серию событий, которые по отдельности выглядят как случайные. Экономические колебания на Ближнем Востоке. Политический кризис в одной из бывших колоний. Утечка информации из Министерства обороны. Теракт в Марселе, который, по нашим данным, был пробным шаром. Но если сложить их вместе... — Он взял со стола тонкую папку без маркировки и протянул ей. — ...возникает картина, которая мне не нравится. Кто-то очень умный и очень влиятельный координирует эти события. Я подозреваю, что за этим стоит группа лиц, связанных с бывшей сетью Мориарти. Но доказательств у меня нет. Все мои аналитики зашли в тупик. Робби открыла папку. Внутри были фотографии, графики, расшифровки переговоров, финансовые отчёты. Она пробежала глазами по первым страницам — её мозг автоматически начал анализировать, выискивать закономерности, нестыковки. — В Кардиффе находится база данных, к не существует удалённого доступа, — продолжал Майкрофт. — Старая система, автономная, не подключённая к интернету — именно поэтому её нельзя взломать удалённо. В ней хранятся данные, которые могут помочь установить связь между этими событиями. Мне нужен кто-то, кто сможет проанализировать эти данные на месте. Ты — единственный человек, которому я доверяю эту работу. Он помолчал. Потом добавил: — Это строго секретно. Тебе придётся лететь в Кардифф. Это займёт несколько дней, возможно, неделю. Я понимаю, если ты откажешься. Это не приказ. Это просьба. Ты можешь сказать «нет», и я приму это. Я найду другой способ. Робби закрыла папку. Подняла голову. Их взгляды встретились — её светло-карие и его светло-серые. В комнате было тихо, только маятник старинных часов в коридоре мерно отбивал секунды. Тик-так. Тик-так. — Я согласна, — сказала она. Майкрофт моргнул. — Ты... согласна? Вот так просто? — Вы сказали, что это важно. Я вам доверяю. Мне не нужны другие причины. Он смотрел на неё. Что-то в его лице изменилось — напряжение, которое держало его плечи всё это время, чуть ослабло. Не исчезло — Майкрофт Холмс никогда не расслаблялся полностью, — но стало чуть менее острым. Он выдохнул — едва заметно, почти бесшумно, — и провёл рукой по волосам. Жест, которого она никогда не видела у него раньше. Жест, который говорил больше, чем любые слова. — Спасибо, — сказал он. Его голос прозвучал тихо, почти интимно. — Я не ожидал, что ты согласишься так быстро. — Вы же знаете меня. — Знаю. — Он чуть улыбнулся — той самой редкой улыбкой, которая появлялась на его лице, может быть, раз в месяц. — Именно поэтому я тебя и позвал. Он помолчал, как будто собираясь с мыслями, и его лицо снова стало деловым. — Машина будет ждать тебя послезавтра утром. В семь. Ты полетишь частным рейсом — это мой самолёт, так будет безопаснее. Никаких посторонних глаз. В Кардиффе тебя встретят и проводят в хранилище. Охрана — двое моих людей, они будут с тобой всё время. Вопросы? — Никаких. Она встала. Он тоже встал — медленно, как будто каждое движение давалось ему с трудом. Он обошёл стол и остановился перед ней. На секунду между ними повисла тишина. Потом он протянул руку — не для рукопожатия, а как-то иначе, — и она, сама не зная почему, вложила свою ладонь в его. Его пальцы были прохладными. Он чуть сжал их. — Будь осторожна, — сказал он. — И возвращайся. Шерлок мне этого не простит, если с тобой что-то случится. — Со мной ничего не случится. — Она чуть сжала его пальцы в ответ. — Я всегда осторожна. — Я знаю. Он отпустил её руку. Она повернулась и пошла к двери. У порога обернулась. — Майкрофт. — Да? — Вы тоже будьте осторожны. Выглядите уставшим. Поспите. Он чуть усмехнулся. — Постараюсь. Она вышла. Дверь закрылась за ней. В коридоре всё так же мерно тикали часы. Тик-так. Тик-так. Майкрофт остался стоять посреди своего огромного кабинета, глядя на закрытую дверь. Потом он вернулся к столу, сел в кресло и потёр глаза. Ему нужно было работать. Но впервые за долгое время он чувствовал что-то, похожее на надежду.