По ту сторону неба

And up there in the heavens, the explorers who've all gathered on this one-time planet, they looked up at the stars and they saw...

1.

      Ночь после победы была тихой и ясной. Дождь, моросивший всё утро, разошёлся к вечеру, и теперь над Лондоном висели звёзды — редкие, но настоящие. Такие звёзды бывают только после долгого ненастья, когда небо наконец очищается и город затихает.       Паб Габриэля был закрыт для посторонних. Табличка на двери гласила: «Private event», но на самом деле это был не ивент. Это было празднование. Тихое, домашнее, без пафоса и речей. Просто восемь человек, которые прошли через что-то важное и теперь сидели за одним столом.       Габриэль лично разливал вино — красное, белое, кому что нравилось. Беатрис помогала ему, хотя её помощь сводилась в основном к тому, чтобы подавать бокалы и отпускать едкие комментарии о его технике. Адам и Джош сидели на полу, прислонившись спинами к стене — Адам всё ещё не отошёл от перелёта, но улыбался так, будто выиграл в лотерею. Мюриэль и Эрик заняли диван в углу — они почти не говорили, просто держались за руки. Дерек, почётный гость, устроился в кресле у камина с кроссвордом, который никто не решался у него отобрать.       Ази и Кроули сидели у окна. Их пальцы были переплетены на столе, и вино в бокалах уже почти закончилось.       — Я выйду подышать, — сказал Кроули.       — Я с тобой.       Они вышли на крыльцо. За дверью было холодно — ноябрь в Лондоне не баловал теплом, — но небо было чистым. Кроули запрокинул голову и долго смотрел вверх.       — Знаешь, что я понял? — спросил он.       — Что?       — Я думал, что моя жизнь — это уравнения. Что всё можно посчитать: звёздные величины, красное смещение, расстояние до галактик. Я думал, что люди — как переменные: вводишь данные, получаешь результат. А потом пришёл ты и всё испортил.       — Испортил? — Ази приподнял бровь.       — В лучшем смысле. Ты — переменная, которую я не могу учесть. Ты не поддаёшься расчётам. Ты делаешь всё не так, как я ожидаю, и именно поэтому я...       — Что?       — Именно поэтому я люблю тебя.       Слова повисли в холодном воздухе, и пар от дыхания смешался с ними. Кроули смотрел на Ази — на его светлые волосы, растрёпанные ветром, на тёмно-синюю бабочку, на глаза, в которых отражались звёзды.       — Ты говорил это раньше, — тихо сказал Ази.       — Да. Но тогда я говорил в темноте, в спальне, когда ты не мог видеть моего лица. А теперь я говорю это здесь. Под звёздами. Чтобы ты видел.       — Я вижу.       — И?       — И я тоже тебя люблю, Энтони Кроули. С первой встречи. С того момента, как ты протёр очки о пальто и спросил про книги по астрофизике.       Кроули сделал шаг к нему. Ещё один. Их лица оказались так близко, что дыхание смешалось. Ази подался вперёд и поцеловал его — нежно, медленно, как люди, которые знают, что у них впереди целая вечность.       — Ангел, — прошептал Кроули, отрываясь от его губ.       — Ты снова меня так назвал.       — Ты против?       — Нет. Мне нравится. — Ази помолчал. — Хотя я не понимаю, откуда это. Как будто я всегда был... твоим ангелом.       — Может, так и есть.       — Ты веришь в это?       Кроули посмотрел на звёзды. Где-то там, за миллиарды световых лет, сияла туманность «Сад Эдема».       — Я верю в то, что чувствую. А чувствую я, что мы связаны. Не просто встретились — связаны. Как будто до этой жизни была другая. И до неё — ещё одна. И в каждой из них я любил тебя.       — Даже если не помнишь?       — Даже если не помню.       Они стояли на крыльце, держась за руки, и звёзды над ними были ярче, чем когда-либо.

2.

      На кухне было тепло.       Габриэль стоял у раковины и мыл бокалы — он мог бы оставить это персоналу, но сегодня не хотел. Сегодня ему нужно было занять руки. Беатрис сидела на столешнице рядом, болтая ногами, и наблюдала за ним с лёгкой усмешкой.       — Ты нервничаешь, — сказала она.       — Я не нервничаю. Я мою посуду.       — Ты моешь одни и те же бокалы уже пятнадцать минут.       Габриэль поставил бокал на сушилку и вытер руки полотенцем.       — Хорошо. Нервничаю.       — Из-за чего?       — Из-за тебя.       Беатрис перестала болтать ногами.       — Меня?       — Да. — Он повернулся к ней. — Я хотел сказать тебе кое-что. Весь вечер. Но не знал, как.       — Просто скажи. Ты же знаешь, я ценю прямоту.       Габриэль глубоко вздохнул.       — Я люблю тебя, Беатрис Морган. Не за что-то. Просто люблю. Я не умею этого говорить, и у меня, наверное, никогда не получится красиво. Но я люблю тебя.       В кухне повисла тишина. Где-то в зале Джош тихо наигрывал на гитаре. Слышен был смех Адама — он рассказывал что-то про Индию.       Беатрис спрыгнула со столешницы и подошла к Габриэлю.       — Ты невозможный человек, — сказала она. — Я тоже тебя люблю.       — Правда?       — Правда. Я поняла это ещё в лаборатории, когда ты впервые спросил, как прошёл мой день.       Она обняла его — крепко, по-настоящему, — и уткнулась лицом в его плечо. Потом подняла голову и поцеловала. На этот раз — без спешки, без страха. Просто двое людей, которые наконец нашли друг друга.       — Знаешь, что я хочу? — спросила она.       — Что?       — Дом. С садом. И детей. Когда-нибудь.       — Я тоже.       — Но сначала — дай мне закончить исследование.       Габриэль рассмеялся.       — Договорились. У нас есть время.       — У нас есть всё время.

3.

      В зале Адам и Джош сидели на полу, прислонившись к стене. Джош наигрывал мелодию — ту самую, про две звезды, — но сегодня он не пел. Просто перебирал струны.       — Я хочу с тобой везде, — сказал Адам.       — Ты уже говорил.       — И буду говорить. В Индию. В Непал. В Корнуолл. Куда угодно.       — Я знаю. — Джош повернулся и поцеловал его в висок. — Я тоже. Везде.       — Я думал, ты захочешь осесть.       — Захочу. Когда-нибудь. А пока — давай посмотрим мир. Вместе.       — Вместе, — повторил Адам. — Мне нравится, как это звучит.       Джош улыбнулся и продолжил играть.

4.

      В углу, на старом бархатном диване, Мюриэль и Эрик сидели, закутавшись в один плед. Они почти не разговаривали — просто смотрели на огонь в камине и слушали музыку.       — О чём ты думаешь? — спросила Мюриэль.       — О том, что всё изменилось.       — В лучшую сторону?       — В самую лучшую. — Он помолчал. — Знаешь, я раньше думал, что моя жизнь закончилась. Что я так и буду сидеть в темноте. А теперь... теперь у меня есть ты. У меня есть «Парадиз». У меня есть друзья.       — У нас есть друзья, — поправила она.       — Да. У нас.       Эрик наклонился и поцеловал её — нежно, осторожно, как всегда. Мюриэль ответила, и её рука легла на его щёку, туда, где проходил шрам.       — Мы спасём его, — прошептала она. — «Парадиз». Мы сделаем его лучшим кинотеатром в Лондоне.       — Мы уже сделали.

5.

      Ночь подходила к концу. Звёзды за окном начинали гаснуть, уступая место серому ноябрьскому рассвету. Гости начали расходиться.       Ази и Кроули вышли из паба последними. «Бентли» ждала их у тротуара — чёрная, блестящая, надёжная. Кроули открыл дверцу перед Ази.       — Домой? — спросил он.       — Домой, — ответил Ази.       Они сели в машину. Кроули завёл мотор, и «Бентли» мягко тронулась с места. За окнами проплывал ночной Лондон — тихий, уставший, прекрасный.       — Знаешь, что я подумал? — сказал Кроули.       — Что?       — Что «и Ко.» наконец-то обрело смысл.       Ази повернулся к нему. Кроули смотрел на дорогу, но уголки его губ подрагивали в улыбке.       — Ты прав, — сказал Ази. — Обрело.       — Я хочу быть твоим «и Ко.». Если ты не против.       — Я только за.       Машина свернула на знакомую улицу. Впереди показалась витрина книжного магазина — тёмная, но уютная. Дом.       Они вошли внутрь. Поднялись по скрипучей лестнице. В спальне горела лампа — та самая, с тканевым абажуром.       Они раздели друг друга медленно, без спешки — как люди, которые знают, что у них впереди много ночей, но каждая важна. Кроули целовал плечи Ази, его ключицы, его грудь — каждое прикосновение было мягче, чем в прошлые разы. Он больше не доказывал ничего. Просто любил.       Ази отвечал — так же нежно, так же трепетно. Его пальцы скользили по спине Кроули, считая позвонки, как когда-то, в обсерватории, когда они только начинали этот путь. Но теперь он знал каждый из них.       — Ангел, — прошептал Кроули.       — Мой астрофизик, — ответил Ази.       Их близость была тихой. Не было ярости, не было отчаяния — только тепло, только свет, только двое людей, которые любили друг друга и не боялись этого.       Когда всё закончилось, они лежали, переплетясь пальцами. За окном занимался рассвет — серый, дождливый, лондонский. Но в этой комнате было тепло. В этой комнате было всё, что им нужно.       — Я люблю тебя, — сказал Кроули.       — Я знаю, — ответил Ази. — И я тебя.       — Мы справились?       — Мы справились.       — Что теперь?       — Теперь — жить. Вместе.       Кроули улыбнулся и закрыл глаза. Через минуту он уже спал — впервые за много лет без сновидений.       Ази ещё долго лежал, глядя в потолок и слушая его дыхание. Потом поцеловал его в макушку и прошептал:       — Спи, ангел. Теперь ты дома.