Карма

Около реки Борисовка было шумно и многолюдно. Степняки сводили коней к воде, фыркающие лошади заходили по брюхо, поднимая тучу брызг. Дети и девушки из местных стояли на набережной, перешёптываясь и глядя на диковинных всадников в островерхих папахах и цветных халатах. Ойлат разлёгся на тёплом песке, закинув руки за голову и глядя в чистое летнее небо. Рядом, вытянувшись в траве, лежали Цэдэн и Батор. — Дед рассказывал, — негромко начал Ойлат, — наши предки совершали набеги на эти земли. Под знаменем монгольских ханов. Скакали сюда, брали дань, уводили коней… Батор коротко рассмеялся: — А сейчас мы снова совершаем набеги. Только теперь под красным флагом. Цэдэн улыбнулся уголком рта, но Ойлат опасливо оглянулся на степняков, купавших лошадей, и тихо сказал: — Лишнего не стоит говорить, брат. Не то время. Батор помрачнел. Однако через мгновение взгляд его скользнул по набережной, и лицо тут же просветлело. Он резко вскочил: — Я по делам. Прикройте, если что. Свистнув, он вытащил из реки своего фыркающего коня и повёл его вдоль берега. Ойлат и Цэдэн проводили его взглядом. По набережной, чуть поодаль, за ним действительно пошла молодая русская девушка в светлом платке. Цэдэн тихо засмеялся: — Вот такие дела… Ойлат посмотрел мрачно и поднялся: — Пошли и мы. Скоро наше дежурство. Они легко вскочили в сёдла и мелкой рысью двинулись по городу. Местные жители провожали их удивлёнными, настороженными взглядами: кто с опаской, кто с открытым любопытством. Когда проезжали мимо большого двухэтажного дома с резными наличниками, изнутри донеслись шум, грохот и женские визги. Друзья переглянулись. — Надо идти, — сказал Ойлат, соскакивая с лошади. Цэдэн последовал за ним. Дверь была распахнута настежь. Они достали револьверы и вошли.Внутри царил полный кавардак: мебель перевёрнута, шкафы выпотрошены, на полу валялись разбитые вазы и разбросанные вещи. Несколько матросов в тельняшках бродили по комнатам с узлами и свёртками. Крик повторился уже из глубины дома.Не обращая внимания на удивлённых моряков, Ойлат и Цэдэн прошли дальше. В гостиной на широком диване матрос в бескозырке прижимал к подушкам молодую девушку. Та отчаянно вырывалась. — Оставить! — громко крикнул Цэдэн по-русски. Матрос повернул голову, скривился и бросил небрежно: — Отстаньте, чучмеки… После меня присоединяйтесь, если охота. — Я сказал — отставить! — повторил Цэдэн, чувствуя, как закипает злость. Русский язык давался ему тяжело, и это ещё больше бесило. Матрос встал с дивана, насмешливо оглядел их: — И что вы мне сделаете? Вас двое, нас пятеро. Лучше подождите своей очереди. Он кивнул своим. Один из матросов схватил Цэдэна за руку. В следующую секунду получил мощный удар в нос и отлетел назад. — Полундра! Наших бьют! — заорал насильник, хватая со стола наган. Цэдэн выстрелил первым. Грохот заполнил комнату. Ойлат тут же снял второго — того, кто поднялся с ножом. Остальные матросы открыли огонь из винтовок из прихожей. Друзья мгновенно укрылись за массивными деревянными колоннами и открыли ответную стрельбу. Выстрелы гремели оглушительно. Постепенно огонь противника слабел. Наконец всё стихло. Цэдэн, всё ещё держа револьвер наготове, чуть высунулся из-за колонны, чтобы осмотреться сквозь пороховой дым. Вдруг прямо около его уха грянул выстрел. Матрос, притворившийся мёртвым, рухнул с простреленной головой. Цэдэн резко обернулся. Ойлат стоял с направленным револьвером, лицо его было мрачным. — Хороший выстрел, — сказал Цэдэн. Ойлат ничего не ответил, молча опустил оружие. В голове Цэдэна мелькнула тревожная мысль: А не ему ли предназначалась эта пуля? В этот момент с дивана послышались тихие всхлипывания. Девушка сидела, обхватив себя руками, и дрожала. Цэдэн подошёл ближе, убрал револьвер и мягко сказал: — Всё хорошо. Я Цэдэн. Девушка подняла заплаканные глаза, вдруг бросилась к нему и обхватила руками, продолжая плакать. Он неловко погладил её по спине, чувствуя, как бьётся её сердце. Ойлат стоял в стороне и молча смотрел на них. В его взгляде смешались усталость, горечь и что-то ещё, тёмное и тяжёлое