Жить без Леона С. Кеннеди

Город замер в переполненных автомагистралях, весь придушенный шумом дождя. Остановился, выставив оранжевые светоотражающие треугольники на обочине. Поднял к верху беспомощные лапки. Ему не за что было просить прощения, но он не двигался, пропуская по своим мостам потоки разноцветных угрюмых машин, оплакиваемых холодными дождевыми каплями. Прятал их в тени сгустившихся грозовых туч. Озарял яркими всполохами молний, терзавших небо до рваных ран и кусков, из которых вываливался с ревом гром. Тот отзывался у Грейс дерганием где-то повыше груди, сильно в горле, часто в сжимавших руль побледневших пальцах. Её синяя практичная тойота, купленная после долгих вечеров убедительных настойчивых уговоров, выехала с автострады на широкую дорожку к высокому многослойному зданию. Она не считала здесь этажей, видела именно слои, и все они сейчас были залиты дождем от крыши до земли, до распахивающихся по специальным пропускам дверей, до шлагбаума, открывшегося перед её машиной. Девушка прищурилась, внимательно разглядывая здание. На самом высоком слое во всех кабинетах был включен свет, не меньше, чем редкость, если учесть скорое окончание дня. На слое бухгалтерского учета и экономического сосредоточения света было меньше. Обучающий слой весь померк в тени навалившихся туч. Слоя больничного крыла Грейс с этого ракурса разглядеть не могла. Машина Леона была на парковочном месте с его нацарапанным на табличке именем. У Грейс места не было, и она припарковала свою тойоту в зоне для редких разрешенных посетителей, не являвшихся полноправными сотрудниками. Медленно вышла, привычно оглядываясь по сторонам. На пассажирском сидении уютного Порше лежала перевязанная синей ленточкой коробочка. Её любимый цвет и эти два глупых узелка на бантике, которыми она перевязывала все даримые подарки. Грейс не улыбнулась, разглядывая коробочку через затемненное окно. У неё не было ключей от машины, чтобы пробраться внутрь, посмотреть, что там и унять это странное любопытство. Возможно, ей попросту хотелось оказаться среди его запаха, спрятаться там на последующую пару часов от сковывающего движения страха и дождаться, когда Леон сам вручит ей незапланированный подарок. Пустота внутри вытеснила бушевавшую с утра тревогу. Коснувшись плоского живота пальцами, девушка не почувствовала ничего. Ни легкого щипка, сильного, болезненного, от него красный след под рубашкой остался, она видела его, и не ощущала вовсе. Провела пальцами по краю машины, по закрытым дверцам. Взглянула на чистые номера, а им не отчего было быть грязными. Леон приехал сюда рано утром, он не попал под расплакавшийся дождь. Считая шаги вместо пульса, Грейс по лестнице поднялась с парковки в красивый пристрой больничного крыла. Масштабного, вмещавшего в себя все реабилитационные мероприятия для агентов, терапевтическое отделение для их малочисленных родственников, патронаж новорожденных и роддом для чьих-то счастливых жен. Рядом с белыми закрытыми дверьми Грейс испуганно столкнулась с Шерри. И ещё кем-то. У кого-то, красивой и зрелой, не улыбающейся под бордовой помадой, были каштановые мягкие волосы. Собранные в высокий небрежный хвост, как если бы она собиралась, не поглядевшись в зеркало. Грейс тоже не погляделась, почему-то. Только в отражение своего лица, намоченного дождем. – Я Клэр Редфилд, Леон уже знакомил нас. – Грейс, нахмурившаяся, пожала протянутую теплую руку. Почувствовала это странное, поддерживающее прикосновение, когда кончики женских пальцев подольше задержались на её запястье. – На вашем новоселье. Наверное, это было правдой, но девушка никак не могла вспомнить. В её голове один за другим всплывали образы, чьи-то смазанные перспективой лица, чьи-то радостные радушные голоса. Грейс не постаралась ни за какое из воспоминаний зацепиться даже немного пальцами. Она зацепилась взглядом за побледневшие щеки Шерри, неправильно красные в тех местах, где она касалась их пальцами. Женщина отвернулась от её взгляда, прикрыла рот рукой и отошла в сторону. Она плакала, а Грейс никак не могла узнать почему, и сложить в голове два события для неё представлялось невозможным. Значит, что-то случилось с тем, кто так дорог Шерри, раз она вытирала слезы тыльной стороной дрожащих ладоней. И она позвала Клэр, и Грейс. И Леона. И Леон, вероятнее всего, был уже внутри больничного отделения, сидел рядом с чьей-то кроватью. У Шерри был муж, при всем возложенном старании память Грейс стоически не подсказывала его имени. Значит это с ним произошло то самое «кое-что». Можно было волноваться чуточку сильнее, переждать эту страшную бурю бок о бок, а потом уехать вместе с Леоном на машине домой и в этом вечере не включать музыку. – С кем? – Грейс не договорила своё предложение. Не хотелось привлекать несчастье туда, где его могло и не быть. Она перешагнула с пятки на носок, а в тонкой домашней рубашке вдруг оказалось так холодно стоять среди стерильных больничных стен. – С Леоном. – Клэр не повернула к ней голову, она перехватила нервные руки Шерри, приобняла её за плечи, и чуть покачала. Как ребенка, успокаивая. Руки Грейс горячо соприкоснулись, она беспомощно обняла саму себя за плечи. Пустота внутри стала многократно шире, под ребрами не чувствовалась, нигде не чувствовалась. Даже в биении сердца. Видимо, в её груди оно больше не билось. – Что? – Пуля. – в тишине звонко упало на пол короткое слово. Перекатилось скрежетом гильзы по намытым плитам, остывающее, спряталось где-то в темноте. Грейс заметила его движение краем глаза. – Куда? – и заново её тихий голос прозвучал принадлежавшим не ей, кому-то иному, изнутри крепко собранному. Спокойному до осипшего покоя. Девушка напрасно постаралась набрать в грудь побольше воздуха. – В голову. А там в пустоте какой-то шарик невидимый лопнул, прямо внутри её тела, прямо повсюду. И вдруг стало так невыносимо больно, что она вся согнулась пополам, приседая на корточки посередине приемного отделения. Сама маленькая, а стены высокие и большие, сужающиеся к потолку. Строящиеся вокруг неё, чтобы ни одного слова не было слышно. И ничего не было видно. Грейс хотела протянуть руку, рукав её рубашки кто-то пришил к её собственному боку, прямо к плоти этими черными застарелыми нитями. Каждая попытка отзывалась гулким страданием, недостаточным, она хотела продлить его дольше. Или закричать, или упасть, или перестать столько всего разом чувствовать. Всё неожиданно чувствовать, на одной себе. Эти два устремленных взгляда, и четыре руки, поглаживающие маленькими ладонями её взмокшую спину. В больничном отделении были неудобные тесные кресла. Грейс не хотелось в них садиться, её тело рвалось обратно домой к их любимому коричневому дивану. К полумраку приглушенного света и джазовой музыке, которую Леон включал для неё на пластинках. Он так умело это делал, что Грейс никогда не пробовала сама, она лишь завороженно наблюдала за его уверенными руками. Но её вжимали в это кресло, что-то кому-то говорили, совали ей в руки бумажные стаканчики с водой. Штаны Грейс стали неприятно мокрыми на коленях, и её рубашка на животе потемнела ширящимся пятном. Она сжала два стаканчика слишком крепко, выплеснув на себя воду. Когда звуки вернулись, девушка поняла, что говорила сама. Один и тот же вопрос на повторе, и сколько бы ответов не получила, не могла их в своей кромешной тишине различить. Грейс отпила холодную воду, смочила горло и спросила в последний для себя раз. – Почему в него выстрелили? – её голос прорезал тишину, стал различимым и таким чертовски громким, что ей перехотелось саму себя слышать. В тишине было уже приятнее, чем здесь, где реальность её придавливала. – Случайно. Это были учения, два десятка курсантов, все одновременно стреляли. – проговорила Клэр, осторожно разжимая пальцы девушки, забирая уже измявшийся стаканчик из её покладистых рук. Вылила воду в землю высокого одинокого цветка. – По камерам видно, как он подошел к кому-то, видимо, объяснял, как правильно держать пистолет. И вот. – В него выстрелили. – повторила Грейс, медленно моргая. Четвертый, в забытии поданый стаканчик с водой опасно накренился на бок, и его успели поймать прежде, чем она пролила содержимое на себя. – Случайно, Грейс! – Шерри заломила свои тоненькие ручки, а на воротнике её блузки красиво заиграли крупные стразы. Поймали в себя свет каждой включенной лампочки, до разноцветных бликов умножили. – Это была ошибка, он просто не услышал. Видимо, все стреляли одновременно. Случа-а-айно. – Господи, да как так можно? – рявкнула Клэр, проводя встревоженными ладонями по лицу до красных отметин десяти её пальцев по коже, протянувшихся ото лба до подбородка. Она протяжно втянула воздух, словно боялась заплакать. – Я могу его увидеть? Две пары ошарашенных скорбью глаз уставились на Грейс. Она не поняла, что именно спросила не так, просто повернула голову на приветливые двери, откуда выходили выписанные пациенты. Эти мужчины, вдруг погрустневшие, почему-то на неё не смотрели. На неё никто не смотрел, когда осунувшийся уставший врач повел её с Шерри по коридору. Приоткрыл дверь, а там палаты никакой не было. Грейс не успела моргнуть и секундой представить, как Леон лежит там, с перебинтованной головой и глупой улыбкой, которую он цеплял на лицо, если ему было больно. Она всегда такую у него стирала поцелуем, коротким, иначе бы он пошевелился, и ему стало больнее. Трепетным, невесомым. Потом её губы перемещались на его колючую от щетины щеку, на его теплый любимый лоб. И она пряталась в его защищавших руках, даже если правила запрещали находиться с ним на одной больничной кровати. Вместо палаты врач открыл дверь на темную лестницу к нижним этажам с характерным запахом затхлой сырости. Грейс помедлила, не решаясь переступить через высокий порожек. Перешагнула. Шерри осталась в светлом коридоре, от страха потерянная. Она невидящим взглядом смотрела на уходившую в темноту лестницу. Поворачивала голову, внимание металось между приемным отделением, где осталась Клэр и тем местом, где всё ещё ждал Леон. – Почему мы спускаемся так низко? – голос Грейс, её побелевшее от холода дыхание, в сырости стен отразился. И тише стал, точно весь вниз рухнул, в множество долгих не пройденных ступеней. – Разве там есть палаты? – О, дорогая. – рука Шерри потянулась к ней, но девушка была быстрее в этом подгоняемом странным тягостным чувством шаге. Она оказалась на две ступени ниже, не обернулась даже. – Пойдем? Недалеко. У Шерри обувь громкая, цокала, и цокала, и цокала, как капли, падающие на темечко. Где мысли уже роились и бились, а Грейс не позволяла себе ни одной конкретной поймать. Ей просто было интересно, почему они спускались так глубоко, а врач молчал. И холодно вокруг было от морозильных работающих камер. – Я дальше не могу. – Шерри запнулась в шаге, девушке пришлось подставить ей свою некрепкую ладонь, удерживая. Она, такая хрупкая в белоснежной легкой блузке, с широко распахнутыми глазами, остановилась на тринадцатой ступени. Ни одного шага вверх или вниз. Грейс кивнула ей, отпуская к свету. Сама же шаги сделала быстрее, через две ступени, через три. Подошва её ботинок заскользила, она крепко схватилась за перила, и всё ещё двигалась, правой ногой по воздуху. По ступени, которой больше не было. Лестница кончилась. Палата так и не появилась. Грейс прошла мимо врача среди выдвинутых из медицинских морозильников полок, не помня, как, накинула на себя зеленый больничный халат. Подвязала распущенные волосы синей марлевой косынкой. Леон лежал, прикрытый простыней ниже пояса, на столе. Уже такой бледный, с закрытыми светлыми глазами, на взгляд которых девушка так наивно рассчитывала. Он не улыбался. И не спал вовсе, хотя все говорили, что умершие выглядят спящими. Грейс всхлипнула, и слезы впитались широкой белой маской, закрывавшей её нос и рот. Обошла Леона со всех сторон, поправила ему простыню, потянув её по расслабленному твердому торсу выше. Ей не хотелось, чтобы он под всем этим светом лежал обнаженный. Не спящий, потому что с левой стороны его черепа, там, где вышла пуля, зияла широкая дыра. Она видела её, красную, под его спутавшимися волосами. Не слушая остережение врача, Грейс провела по намокшим прядям пальчиками, чуть разведенными в стороны. Причесала его холодные волосы, уложила их, а дыру всё равно было видно. Даже если она не смотрела, даже если его спокойное лицо было так близко к ней, что она могла бы почувствовать его дыхание. Но Леон больше не дышал. А она к нему не прикоснулась, желая сохранить его в своей памяти навсегда любимым и теплым. Её собственным Леоном Скоттом Кеннеди. Не агентом, подставившим свою жизнь под пули DSO. Мужчиной, заваривавшим ей чай по бессонным ночам. Она посмотрела на него ещё немного, на стёршиеся нахмуренные морщинки его красивого лица. Потом закрыла свои глаза.