Жить без Леона С. Кеннеди

Квартира заполнилась пустотой в переизбытке не расставленных по местам вещей. Стала от этого меньше, тесной в случающихся шагах, колючей на выступающих углах, до нестерпимого маленькой. Она, сужая свои стены от края к краю, разбрасывала внутри запечатанные транспортировочные коробки без обратного адреса. Их картонные края некрасиво оттопыривались, обнажая стопки перечитанных книг, три десятка dvd-дисков с нечитаемыми названиями. Потому что все они не выстраивались в ровную линию, буквы перескакивали друг через друга, сливались воедино, рассеивались. Когда получался сколько-то бы годящийся ряд, они вдруг переставали быть узнаваемыми. Не английский язык, другой, о котором не говорилось в толстых учебниках. А они были здесь рядом, лежали плашмя на полу рассыпанные красиво в падении, накрывали собой разодранную до клочьев картонную коробку. Вероятно, на ту наступили первой, пока свет под потолком издевательски перемигивал теплыми лампочками. Грейс потерла покрасневшие глаза пальцами до разноцветных бликов под веками, мучительно долго провела ладонями по сухому лицу, прежде чем водрузить очки обратно. Она так и не научилась нормально включать свет в этой квартире, сидела в его знакомом полумраке, подходящем наступившей ночи. А ей хотелось, чтобы вокруг всё было ярко-ярко, как в больнице. Чтобы как у него было, и холодно точно так же. Она открыла всё окна нараспашку, покуда позволяли защитные сетки высокого этажа. Включила в каждой из комнат кондиционер. По коже бежали пугливые мурашки, Грейс ощущала их на своих предплечья, на груди, прикрытой тонкой тканью новой футболки. В нос ударял химический запах стирального порошка и грубого коричневого мыла, которым она старательно застирывала одежду. Новую, не успевшую пропитаться его ароматом, его прикосновениями, всегда теплыми и укрывающими. Другую одежду она носить не могла, даже если и очень хотелось. Девушка посмотрела на закрытые двери его шкафа, представила развешанные на вешалках рубашки, черные водолазки и её любимый свитер. В том наверняка не было бы так холодно, её зубы не выстукивали бы древний ритм скорби за посиневшими губами. И это сочлось бы за предательство, когда Леон лежал там, на нижних этажах медицинского отделения, обнаженный и замерзший. Грейс болезненно выдохнула, потянула с себя футболку через голову. Рядом на пол громко свалились новые очки, пустили трещины на линзах. Много трещин, всё пересекались, удваивались, разбрасывались осколками внутрь. Трещина была одна и маленькая, но девушка лишь отодвинула очки от себя, прикрывая ладонью обнаженную грудь. Затвердевшие от холода соски не согрелись под прикосновением её неуверенных пальцев. Грейс посмотрела на треснувшую линзу очков, на мир, помутневший перед её глазами. Это показалось правильным и даже тщеславно роскошными относительно того, каким Леон больше не мог видеть мир. За день напряженной работы, восемь выпитых чашек крепкого третьесортного кофе, у Грейс начала болеть голова. Она позволила себя выгнать из приемного отделения, из фойе верхних этажей, с парковки, где так и осталась его машина. Никому ничего не сказала, закрыла ноутбук, запихнула его в кожаный рюкзак и на красный свет перешла все попавшиеся на пути дороги. Не жертвовала собой, не видела попросту. Весь её красный часами в повторе растекался на записи. Она приближала ту до пикселей, отдаляла, улучшала качество, терпеливо ждала обработки тяжелого файла и смотрела уже заново. Где из двух оглушающих десятков холостых патронов один оказался боевым. Навылет прошел Леону через голову. Оставленный без внимания телефон завибрировал в заднем кармане джинсов, Грейс долго искала их по комнате взглядом. А они на полу были, поспешно сброшенные ради холода, перешагнутые и забытые в вечере. Она потянулась к ним, не поднимаясь с колен, пальцами коснулась шлевков, и мягко упала на живот. Переставший снаружи бушевать ветер стал нежным прикосновением к её спине. И теплым в месте, где её дыхание согревало упавшие на лицо волосы. Грейс медленно заправила их пальцами за уши, приподнялась на локтях и перехватила джинсы с пола удобнее. Телефон давно перестал вибрировать. Он и не должен был этого делать, она выключила его ещё утром. Или вчера. Или так много затянувшихся часов назад, когда случился выстрел на закольцованной записи. Девушка не выключала его вовсе, раз он заново жалобно завибрировал в её перепуганных пальчиках. И упал на пол как очки, как девятый бумажный стаканчик кофе. Как её собственная наивная вера на будущее, которое они с Леоном старались построить вместе. В квартире на девятнадцатом этаже, где она выбирала шторы, а он ворчал, вешая настенные полки. Потому что вместо шуруповерта и дерева ему постоянно хотелось касаться её. Грейс не различила входящего номера, приблизила телефон к лицу, но ни одна из цифр так и не показалась ей знакомой. Все на языке другого изобретения, они резали её стеклянную тишину белыми длинными полосами. Ей пришлось принять входящий вызов, подтянув колени в груди. Холод прошелся по промежности, по голым бедрам и ступням. По её позвоночнику, и выпирающим нижним ребрам. Грейс не могла вспомнить, чтобы хоть когда-то собственное тело ощущалось настолько чужим. Вчера утром она ещё была мягкой, податливой, нежной и сонной в его проснувшихся руках. – Привет. – раздалось знакомым голосом издалека, миловидным и до крайности заботливым. Не пришлось долго гадать, кому он принадлежал. Грейс заледеневшими пальцами отодвинула телефон от щеки, взглянула на теперь различимое в беспорядке букв имя. – Привет, Шерри. – и время показалось следом за именем, маленькими перебегающими циферками в углу экрана. Пятью вместо четырех, четырьмя вместо трех, вдруг резко ни одной. Телефон потух. – Прости, что звоню так поздно, ты не брала трубки. – у Шерри проблем со временем не было, она видела его у себя четко и ясно, на запястьях в тонкой позолоте миниатюрных часиков. У Грейс были похожие, раньше. Теперь не было, ведь она их сняла и откинула ещё у порога, споткнувшись о книги. – Почему ты не спишь? В их собственной большой кровати с матрасом, от которого у Леона не болела спина. Он возвращался после миссий, заваливался, стягивая одежду, ещё такой грязный, и падал на кровать. Притягивал Грейс в свои объятия, укладывая её голову напротив своего старательно бьющегося любящего сердца. Девушка неуверенно обернулась, её затуманенный взгляд в полумраке ощупал изголовье и остывшие расправленные простыни. Она в эту кровать больше не ложилась, не присаживалась на неё даже. Обходила стороной, стараясь не задеть ткани. Походный матрас был постелен рядом, между кроватью и стеной, в узком пространстве, где свет был виден непременно сверху, обрезанный с четырех сторон тенями. Грейс повалилась на примятую неудобную подушку, положила телефон себе на грудь. Ткнула в яркий экран пальцем, и голос Шерри из динамика стал достаточно громким. – Я собиралась. – сорвала девушка, но всё равно потянула найденное в шкафу легкое теплое одеяло. Нарочито громко, позволяя его услышать, напрасно надеясь, что абонент по ту сторону оборвет этот ненужный звонок. – Было много дел. – Сколько раз ты смотрела запись? – у Шерри голос был заплаканным, вздрагивающим на несложных гласных, развязно успокоенным вином. Слышалось, как она делала глубокие глотки полусладкого. – Много. – а её голос был сухим, подобным наждачной бумаге, до шероховатости натиравшим произносимые звуки. Она прокашлялась от першения в горле, потрогала озябшую шею пальцами. – Много. Почему у него был боевой патрон? – О, Грейс. – Разве не положено на учениях заниматься с холостыми?  - но вопрос уже был озвучен, она требовала ответа, вперив невидящий взгляд в одну точку на стене их спальни. Их спальни, их квартиры, их жизни, откуда его выгнали без шанса вернуться. Грейс предательски всхлипнула, вытерла мокрый нос о плечо, громко ртом глотнула воздуха. Ей вдруг так захотелось выпить, и не вина вовсе, крепче, горячее, настойчивее. Три коктейля в баре в тихом квартале в черте города, бесконечное множество пьяных остановок до дома на метро. Там играл джаз, и Леон держал её руку своей ладонью, отпивая виски с заманчивыми кубиками прозрачного льда. И они говорили, постоянно, о мелочах и глупостях, точно их заботы оставались за закрытыми входными дверьми. Были красивой парой из просто Леона и просто Грейс, с выключенными телефонами, его выглаженной рубашкой и её струящимся вечерним платьем. Платье, наверное, висело так близко в шкафу, но девушка отвела от него взгляд, зажмурившись. – Это же прописано в инструкциях, я поднимала бумаги. – затараторила девушка, а в памяти впервые четким образами вместо его лица пронеслись перевернутые папки напечатанных документов, бесчисленные страницы с загнутыми углами, яркими выделенными строками и клейкими закладками, где она помечала очевидную ошибку. Которая убила её Леона так бессмысленно и быстро, что у него не было шанса отреагировать. И даже услышать, Грейс пришлось найти покоцанную тормозящую запись с камеры, умевшей писать со звуком. Прослушать её троекратно до самого конца. – Как это допустили? – ведь его размашистая подпись была на каждом документе, диктовавшем правила обучения. Стояла рядом с остальными преподавателями, ещё такая свежая. Грейс случайно растерла её до синего следа кончиком пальца. – Леон настоял. – в тишине, собравшейся за секунды, прорезались слова. Перекошенная линия молнии поперек неба, та самая, на которую девушка любовалась вчера. Теперь она её испугалась. Тихую и опасную. Грейс неловко повернулась на бок, поджимая согнутое колено к груди. Где её боль билась под ребрами разительно сильно, поднималась упорно выше, а ей самой вдруг так сильно захотелось дышать. Этим промозглым неподвижным воздухом. – Он? Настоял, а она не забиралась в кровать, переполненную его запахом, боясь нарушить ощущение его присутствия. Металась бесцельно по квартире, когда ей так хотелось его самого, целиком и живого. С собой рядом. Грейс ударилась лбом об пол, гулко, до тяжести в висках и затылке, только не почувствовала от этого уже никакой боли. Вся боль была далеко, выплаканная, растраченная, теперь затихшая. Пальцы сбросили вызов, телефон швырнули по полу и скрипу. Девичье голое тело на тонком походном матрасе задрожало печальным рыданием, всё в нем дернулось и замерло. В полумраке Грейс слушала визги своего глубокого дыхания, давила на грудную клетку, а воздух всё равно проникал, находил эти укромные уголки её случайных вдохов. Во всех учебных пистолетах на стрельбище, заряженных десятками боевых патронов ради реалистичности, запаха пороха на пальцах, оглушительных, воздух рвущих выстрелов. Леон самолично подписал себе смертный приговор.

В девяносто восьмом году.