Жить без Леона С. Кеннеди

Пустой автобус глухо остановился на одинокой остановке, приоткрыл скрипучие двери, и в его жаркий салон полилось удушливое зловоние густого дыма выхлопных труб. Черное, массивное, оно заскользило между рядами постаревших сидений, принюхалось к ним. Витиеватые потоки темноты поднялись до ткани, где узор был выцветшим, там синий променял себя на протертую серость, на скудные запасы припрятанных между сидений пустых фантиков. И весь собрался в черноте и зловонии у двух изношенных ботинок. Переплел им шнурки, между собой перевязал, первый же шаг к отступлению оказался бы неизбежным падением. Темнота знала об этом, она уже громыхнула неслучайным заряженным выстрелом. Промеж напуганных девичьих глаз, только Грейс от него шире раскрыла зеленый взгляд, и пальцы её, ко лбу суматошно прижавшиеся, не находили влажности крови. Её голова болезненно ударилась о стекло, когда автобус качнулся в повороте на кочках. А ей, может быть, в глубине ни за что не озвученных размышлений, хотелось этого - другого исхода. Подать заявление на роль обучающего в самую негодную группу, состряпать плаксивую характеристику, переменить документы и напомнить, в конце концов, какая именно ошибка забрала у неё мужчину. А потом были бы лекции, теоретический материал, долгие месяцы физической подготовки для наглецов, не считавшихся с её мнением. Чтобы одним вечером она выдала им боевые патроны в тяжелых револьверах, наступив на горло правилам, подписанным его кровью. Двадцать минут томительного ожидания до первого сорвавшегося выстрела. Темноты, где Леон встретил бы её с недовольным покачиванием головы, прежде чем спрятать в своих объятиях. Грейс дернулась, ошпаренная мыслями, и с трудом заставила себя изобразить на лице улыбку. Совершенно неправдоподобную, абсолютно точно показную, но маленькая девочка перед ней ещё плохо видела правым глазом, почти не различала ничего дальше своих крохотных пяти пальчиков левым, и перед ней возможно было заиграться неправдой. – Ты сегодня пришла позже. – подметила Эмили, потянув её за пальцы, пробралась своими внутрь ладони и пригрелась так, маленьким хрупким зверьком, в её руках. Девушка провела по её сомнениям с нежностью. – Я начала переживать. – Прости, крошка. – Грейс поправила выбившиеся прядки двух милых косичек невесомо за уши девочки, тронула её, извиняясь, по носу, как делала множество истрепанных в памяти раз до этого. – Пришлось ехать на автобусе, а потом долго идти пешком. Наверное, я даже заблудилась. – Но где твоя машина? – её невидящий взгляд нахмурился, насупился светлыми бровями, той милой складочкой, которую всегда нужно было смахнуть поцелуем. Но Грейс не наклонилась, и её взгляд выше чужой макушки прошелся. О стену ударился, о дурацкий рисунок на кусочках скотча с тремя карандашными человечками на белом листе. – Ты всегда приезжаешь на машине, я помню, как она пахнет. – Я не знаю. – Грейс пожала плечами, ей это показалось забавным, хотя руки с утра ещё искали автомобильные ключи по карманам вывернутых джинс, в маленькой дамской черной сумочке, не тронутой со дня похорон. Пока память, разбуженная кофе, не позволила потихоньку, фрагмент за фрагментом, выстроить смешавшуюся последовательность одиночеством окрашенных дней. Её милая тойота начала скрежетать сразу после перечеркнутого в календаре вечера. Вырванной вовсе страницы, и Грейс потерялась тогда во всех изуродованных разорванных до клочков датах месяца. Сразу как кухня опустела, вино в высоких бокалах закончилось и исчезли поддерживающие её потрескавшуюся хрупкость руки, захотелось сесть за руль. Опрометчиво, напрасно, рискованно. А его голос в её ушах от этого стал вдруг слышимым, настоящим, не запись на диктофоне, не голосовое сообщение, не угрюмая приветливость автоответчика. Его голос, Леона, и Грейс слышала его, вдавливая педаль газа в пол. На спидометре мили росли в страшащей прогрессии неизбежности, опьяненный взгляд хуже в темноте находил повороты, шины верещали и молили о пощаде. Только девушка всё ехала вперед по оплаканной дождем дороге, прислушиваясь к его протестующему голосу. О таком когда-то написали в нереалистичном романе, и Грейс упорно не могла составить из несложных букв в темноте сумерек названия. Когда читала, давным-давно, укрывшись под одеялом с фонариком, зажатым между щекой и плечом, ей та сцена казалась выдуманной. Теперь его голос был её ориентиром к погибели, не просящим сбавить скорости. Мертвый Леон не упрекал её за пропущенные знаки, закружившую полосу взмокших колес в кривом опасном повороте на пригород. Он просто говорил с ней, Грейс его слушала, за ревом двигателя голос становился и тише, и громче. Не умолкал, так обещания нашептывали демоны. Пока машина, выдохнувшись, не заглохла в каком-то спящем районе, и Грейс не выбралась из салона, дрожа от майского холода. В черном тугом платье, перехватившем её вдохи. Дни спустя она не могла до конца припомнить, как её маршрут возвратился в город, запетлял среди улиц, привел к месту, где ей были рады. Или её кошельку, раз на её шее его золотая цепочка покачивала бриллиантом на пульсе. В непривычно открытом автосервисе поздним вечером ей сказали, что это будет несложный ремонт, день или два в ожидании, и забрали скомканные наличные из её доверчивой руки. Грейс оставила им свою машину, не уточнив названия, в темноте не прочитав ничего на погасшей вывеске. Телефон угрожал разрядиться, единственный фотоснимок оказался сыростью смазанным. С тех пор ей никто не позвонил. Наверное, это заняло больше времени. Девушка не знала, какой именно сегодня день, кроме того, что было воскресенье. По воскресеньям ей разрешали видиться с Эмили в реабилитационном упрятанном центре. Поэтому она приехала на автобусе, потом дошла пешком. Её обратная дорога была неуверенной тропинкой посреди плаксивого дня. – Если ты опоздала, значит тебе разрешат поиграть со мной подольше? – светлые бровки девочки задорно приподнялись вверх, когда сама она поспешила так сильно наклониться вперед, что могла и упасть. Только она дотронулась до волнения Грейс, до её нервных острых коленок, кончиками пальцев. – Или ты устала? – А ты хочешь поиграть? – пустота внутри неё хотела очутиться на расстеленном матрасе, укрыться одеялом, запрятаться внутри новых свежевыстиранных простыней. Стать незаметной в огромной пустой квартире. – Да! Знаешь, что у меня есть? Ну, где же? А вон там! Нет, не оно. – маленькая смышлёная девочка заворочалась, слезая с мягкого пуфа, и босыми ногами пошла по разноцветному ковру к вороху игрушек. Яркие цвета помогали ей ориентироваться в обретаемом ощущении видимого пространства. – Не оно, и не это. Не оно. Эмили раздосадованно уперлась руками в бока, вышагивая по комнате в ритме оловянного солдатика. Местные педиатры, занимавшиеся её восстановлением и постоянно следившие за возможностью развития враждебного вируса в её организме, говорили с Грейс о таком. О поведении, отличающемся для возраста девочки, словно она сделала регресс, возвратившись к плюшевым игрушкам, карикатурным позам, громкому голосу и той дурашливости, которая не могла не умилять. Это было вариантом нормы при запланированном для неё лечении, проживанием всех отнятых этапов детства заново. Ускоренная программа, но Грейс согласилась на неё без раздумий, словно она была для Эмили опекуном. Точно сама она была важной для кого-то. Они начали осторожно, шаг за шагом в темноте, которая заменяла Эмили свет, в прикосновениях горячих ладоней с толстым слоем детского крема к её тоненьким ручкам, её извечно запуганной спине. Совсем недавно Грейс доверили проводить массажные сессии для девочки. А она всё ещё скучала по её тяжести на кресле-качалке, где они сидели, обнявшись, перед дневным сном. Грейс моргнула, дернула головой, выпрямила спину. Она не засыпала, кофеин в крови не позволял этого сделать, но мысли, перепутавшиеся, по её сознанию бродили в противоположные стороны. Пришлось ущипнуть себя под ребрами, прежде чем внимание вернулось к реальности. Где маленькая девочка, привыкшая к её воскресному присутствию, протягивающая к ней руки жалобно каждый треклятый раз вынужденного прощания, хмурилась, ощупывая игрушечных лошадей. – Что ты ищешь? – и то, как непринужденно шевельнулись в вопросе губы, напомнило о теплом счастье. Грейс медленно поднялась с пуфа, придерживая себя от напряженной боли за поясницу, нетвердым шагом подошла к малышке. Опустила ладонь ей на макушку, взъерошивая волосы. – Какую-то новую игрушку? Я с такой ещё не знакома? – Ладно, потом найдется. – Эмили махнула рукой на трех красивых лошадок, тактильно особенно приятных, развернулась на пятках, поднимая голову. Девичья ладонь ещё была у неё на макушке, и тихий смех украсил комнату. – А где Леон? У Грейс болью защемило сердце, но она прикрепила вторую дурацкую улыбку на свои губы. Попросила подождать себя минуточку, отворачиваясь, чтобы Эмили не услышала неровного ритма сбившегося дыхания. Только девочка в её ладонь вцепилась настойчиво, на руке повисла, играясь, дернула сразу за все пальцы. В плече что-то сухо натужно заныло, до локтя и запястья, но Грейс не могла позволить себе поморщиться. Потянулась к плюшевому льву в забавной черной футболке, протянула его девочке, которая, пушистую лапу почувствовав, громко взвизгнула и залилась беззаботным хохотом. Маленькие ручки обхватили живот, а Эмили всё топала ногами по полу, позабавленная шуткой. Похрюкивала в смехе.

«Ты совсем как маленький поросенок, мелюзга».

Родилось в памяти и умерло, выклинилось из общего ряда похороненных воспоминаний. Грейс охнула, роняя плюшевого льва на пол. Тот не упал, потому что не нашлось никаких сил разжать на загривке стиснутые пальцы. – Не льва искала? – её последняя попытка передать игрушку была заранее напрасной, а Грейс попыталась, передавая девочке плюшевого львенка. Теперь пальцы разжались, маленькие. – Нет! – девочка капризно откинула игрушку в сторону, заново громко рассмеявшись, притопнула ногами, оглядываясь по сторонам. – Где мой Леон-Леон-Леон? И то, что раньше пульсировало полукругами под ребрами, там же и остановилось. Всё в пустоту рухнуло, потревоженную, задобренную слепым заверением, что никто не заметит её здесь. В месте, где Грейс постоянно находила для себя ласку и смех. – Леон-Леон-Леон! – нетерпеливо позвала Эмили, привыкшая к его вниманию в той же доверительной степени, как смогла за месяцы привыкнуть к Грейс. Или чуточку больше. – Он не пришёл? Эмили почему-то всегда называла его так, трижды повторяя имя, отчего буквы сливались воедино, ничем не разделенные, и получалось нечто до мурашек особенное. Красивое в этом повторении, такое большое, словно девочке одного его было мало. У Грейс же для неё никакого Леона-Леона-Леона не было. Даже Леона не было. Совсем никого. – Он занят, дорогая. – Грейс наощупь нашла детские руки, попросила шепотом обнять себя, и Эмили уткнулась ей лбом в живот. – Очень-очень занят. Леон-Леон-Леон не придёт. То, что было трагичной пережитой правдой для всех, могло ещё ненадолго побыть приукрашенной заботливой ложью для одной. Девушка заглянула в невидящие глаза, поджала обветренные губы, и увела две пушистые косички малышке за спину. – Это что-то серьезное? – Эмили повернула голову, правым ухом прижимаясь к биению сердца, отдаваемому низко под ребрами. Нахмурилась, Грейс заново стерла у неё эту ненужную морщинку. – Я слышу, как ты грустишь. – Просто ещё одно важное дело. – заверила её девушка, и саму себя, совсем немного. На один только день, или час, или ещё тот уменьшающейся в отсчете десяток минут, прежде чем она выйдет на улицу из центра. Ненамного, а ей так нужно было самой уверовать в эту губительную неправду. – Он справиться. – А когда он вернется? – тихо произнеслось в футболку. В мятую сонную ткань, мягкую под пальцами, неприятную в осознании. Грейс неуверенно покачала головой, пробуя наугад подобрать хотя бы пару правильных слов. Которых не могло быть, и их не было. Все её слова, окропленные его именем, из груди рвались вместе с опустевшими вдохами. С почти физической необходимостью всё забыть, не вспоминать никогда, не помнить даже. – Я не могу сказать, Эмили. – ведь его время окончилось, уперевшись в дату на могильной плите, в эти восемь на ней выбитых навечно цифр. Застопорилось в том дне и более никуда не смело сдвинуться. – Я сама не знаю. Грейс положила дрожащую от обмана ладонь девочку на голову, присела на корточки, не прерывая объятия. Осторожно прижалась губами к её теплому живому лбу, не давая и капли печали упасть на эти разрумянившиеся щеки. В следующий разрешенный визит, ожидаемо поставленный на воскресенье, придумалась самая глупая отговорка, разрешая не приходить. Набралась в телефоне, стерлась, появилась в голосе и исчезла вместе с первыми исходящим гудками. Грейс всё равно пришла.