Жить без Леона С. Кеннеди

Тишина сомкнулась под решетчатым потолком омрачённым светом тусклых запасных лампочек. Проползла между балок, перевесилась через них, тяжелых и металлических, желая покачнуться. Игралась там, движение за движением в подвешенном висельном раскачивании, точно можно было её заметить. В остановившихся шагах на высокой площадке перед рядами одинаково застывших синих людей, в не случающейся вибрации напрочь выключенного телефона. В каждом звонке, который застревал за закрывшимися тяжелыми дверьми с мутным оконцем поверху, где не видно ничего было. Кроме этой поселившейся на стрельбище тишины, непривычной, неправильной. Раньше она здесь не водилась, отпугиваемая гвалтом юношеских голосов, прикрикиванием уважаемой зрелости, выстрелами. Затихшими в один определенный день, в шесть часов вечера, в не полной минуте и разбежавшемся счёте секунд. Учебное стрельбище умерло вместе с человеком, запылилось старыми следами на полу, побросанными от испуга заряженными пистолетами. Больше сюда не приходили. И Грейс пришлось долго и упорно добиваться разрешения, получая отказ красными штампами на белой бумаге, как самое точное издевательство. Размазывать ему края пальчиками, вести этот растекшийся след по столу до края и дальше. Она продолжала отправлять руководству запрос на посещение. Они продолжали её игнорировать до одного дня, когда её почта стала недействительной. Единственный член DSO, связывающий её с этим местом, был укрыт глубокой темнотой в дубовом гробу под низкими тучами. Ей ограничили доступ. На следующее утро её пропуск не сработал у шлагбаума, пускающего на парковку. Грейс долго возилась с ним, прикладывая карту разными сторонами, пыталась вразумить себе что всё дело в другой машине. В его машине, оставшейся на парковке без возможности возврата. Грейс отправляла запрос и на это, ей отказывали тем же красным штампом. Наверное, стоило подсказать об этом Шерри, или Крису, или хоть кому-то с кем она могла говорить. Но девушка чаще обычного молчала, пряча бесполезный пластиковый пропуск в бардачок своей старой машины. Не проданной лишь потому, что они не успели этого сделать. Она ещё не сняла интернет-объявления о продаже, никто не звонил, и Грейс ездила в этом сомнительном подобии безопасности бездумными кругами по городу. Без слёз, с четкой стальной уверенностью в необходимости получения иного уровня доступа. Даже если организация отказалась от неё, поспешно похоронив её любимого мужчину, она не отчаивалась. И пропуск оставался в бардачке, вскрывался для замены чипа. Несложного, как ей объяснили, до пугающего дорогого. Грейс теребила подвеску на своей шее, нервно ожидая окончания модернизации. Её банковский счёт полегчал на неприличную сумму. Его банковский счёт оказался до суда замороженным, не имевшим к ней заново никакого отношения. Ведь коряво составленное завещание Леона, являвшееся частью обязательного ежегодного протокола страхования, не знало Грейс. Оно знало всех его друзей, их детей, их мечты и проблемы. Грейс осталась одна на берегу, присматриваясь к ценам на съемное жилье. Замок в двери бесшумно поддался переделанному пропуску, и Грейс облегченно выдохнула, прижимаясь лбом к прохладе массивной металлической двери. Её дни унизительных попыток в пересылаемых однотипных сообщениях закончились. Тишина осталась. Потому что внутри не было сигнализации, либо же её не включили в суматохе, с которой ненадежно консервировали стрельбище. Грейс виновато перещелкнула выключателями, заполняя пространство слепящим белым светом множества потолочных ламп. Прислушалась, а тишина с места не сдвинулась, лениво перетекая с балок на пол, не отреагировала на её присутствие. В записи с камер место выглядело иначе, глубже в высоте, шире в пропорциях. Камеры больше не работали, девушка узнала об этом, едва успев получить себе запись. Её маленькая провинившаяся шалость жестокими рамками обстоятельств обещала остаться незамеченной. Нетронутой в множестве револьверов, уложенных на свои места чьими-то обтянутыми защитными перчатками руками. Грейс осторожно подошла к стеллажу, не обратила ровным счётом никакого внимания на учебное оружие. То, которое выдавал своим курсантам Леон, лежало отдельно от остальных, под замком и паролем. Пароль был простым, для неё. Замок внутри стеллажа тихо щелкнул, прельщая к действию. Девушка медленно развела створки в стороны, подставляя свету два десятка массивных револьверов. Девятнадцать в спешном пересчете, одного не хватало. Того самого оружия, за которым пришла Грейс, здесь не было. Но было место, с которого производились выстрелы. Четвертое справа от камеры, шестое, если смотреть с другой стороны. Рядом с ним на полу было больше всего следов. Больших, маленький ботинок девушки затерялся в таком запросто. Она выбрала себе другой револьвер, прицелилась к мишени и в этой неподвижной тишине удрученно опустила руки. Её крепнувшая память хранила ощущение иной тяжести. Его Реквиема, страшащего и необходимого, спасшего её. Зазря. Грейс прикусила губу, подавляя колкой секундной болью то мерзкое липкое чувство, поднимающееся по горлу. Наверное, она не хотела тогда выживать. Наверное, при других обстоятельствах Леон бы не умер. Он бы не знал её, не покупал квартиру, переписал бы правильно и точно так же в сути своё завещание. Отправлялся на миссии дальше, к опасности до неимоверного ближе. Никогда бы не брал на себя роль преподавателя для курсантов, желая провести вечера рядом с ней. Он мог быть сейчас живым, ещё целых четырнадцать дней живым. А Грейс была бы где-то в поверженных вирусом коридорах давно мертвой. И это не было бы той катастрофой, о которой горячим шепотом рассказывал ей Леон, просыпаясь в ночи от кошмаров. Это была бы очередная её ожидаемая неудача. Грейс обессиленно взвизгнула, надевая на себя защитные толстые очки. Умевшая стрелять, стрелявшая так много раз уже, она хотела быть защищенной. Из-за человека, который наплевал на осторожность и погиб в этом самом месте. В нескольких шагах от неё по запыленному полу. Девушка тяжело вдохнула, навела револьвер четко на манекен, и первый выстрел расколол дружелюбную тишину в дребезги. Промахнулась, пуля искореженно задела манекену руку повыше запястья. Не голову. Грейс отшатнулась, не выпуская из рук револьвера, тяжело задышала, когда пол окрасился синими брызгами искусственной крови. Эти неподвижные мужчины не были просто достоверными манекенами, они были точной имитацией. И Леон хотел этих настоящих боевых патронов и выстрелов, способных испачкать пол разводами синего. Весь пол, девушка посмотрела себе под ноги, под давно засохшие лужицы чужих манекенов, чьи простреленные раны перестали кровоточить. Её нечаянный выбор истекал синей кровью перебитой артерии прямо на его остывший след. В не похожем на прошлый раз револьвере были точно такие же патроны, как тот, что раздробил Леону череп. Теперь манекен напротив его последнего шага стоял, прикрыв синие веки, терпеливо ожидая нового выстрела. Пришедшегося реалистичной мишени в ногу по смазанной траектории. Не в голову. Грейс тщетно целилась в другого манекена, смотрела на него, спускала курок на красную точку в его голове. Но попадала в другого, точно не могло случиться иначе. Она всхлипнула, громко некрасиво, и переступила через свои убеждения маленьким разношенным ботинком, как на горло самой себе. Отвернулась от выбранного манекена, от ненадобной попытки хоть что-то поправить, пересчитать или понять, почему тот единственный выстрел пришёлся в Леона. С заглушенным криком, Грейс начала стрелять для обилия синих брызг, окроплявших пол, стекавших по полу, застывавших на полу. Текущих понизу к её ногам, только вот девушка стояла в другом ряду выше, и эти синие ручьи имитированной смерти не могли до неё достать. А она множила их своими выстрелами, пока слезы, горячие и жгучие, обидевшиеся на его напрасную, глупую, никому не нужную смерть, лились под толстым пластиком защитных очков. Он не должен был здесь умирать, не так. Чтобы его потом похоронили без надлежавшей процессии, вычеркнули из списков, эвакуировали его машину на служебную подземную стоянку, в темноте надежно спрятав. Забыли о его существовании, когда Грейс не могла перестать спать на полу рядом с их кроватью. И у неё болел живот, и голова, и все её внутренности от страха съежившиеся, болели, едва она замечала буквы его имени. Повсюду, на прикрепленных к стенам листах были его инициалы, замок на стеллаже с оружием был под его кодом. Она была его женщиной.

Но его больше не было.

Грейс тяжело присела на корточки, роняя опустевший без патронов револьвер на пол, и накрыла себе голову руками. Её спина была горячей и мокрой от пота, футболка сбилась в темных кругах у подмышек, и ей так чертовски не хватало воздуха в этой поднявшейся, облитой синевой, пыли. Дотронулась до лба пальцами, до своих зажмурившихся глаз, а прикосновение нащупало лишь прочный пластик. Сильно качнув головой, девушка сбросила защитные очки себе под ноги. Размазала ладонями по румянцу отчаянные слезы, прежде чем подняться на нетвердых ногах. Она ни о чем не думала, перезаряжая револьвер одолженными у раскрытого стеллажа патронами. Впервые с момента, как сознание прояснилось и закричало потоком безутешных мыслей, в голове было пусто. Грейс замечала лишь смазанное движение воздуха вокруг себя, дискомфорт прилипших ко лбу намокших прядей. Увела их от лица небрежно, набирая в легкие побольше воздуха. Так выстрелы продолжились в этом мокром наваждении громче. Каждый троекратно попадал манекену в сердце. Не в голову. В его живот, повыше, между легких до раскрывающейся синей глубокой дыры, с кошмарными потоками имитированной крови. Не в голову. Ещё раз в сердце, по наитию, по трепещущему никогда не бившемуся месту за искуплением своей боли. Не в голову. Она стреляла ему в сердце, а её собственное суматошно билось в грудной клетке, требуя передышки. Она стреляла в сердце. Не в голову. Уже очевидно мертвому, раз в его груди скопилось так много её оплаканных пуль. Последняя гильза бесшумно упала на пол, следом за ней повалилось уставшее девичье тело с тихими живыми слезами.