щёки твои красные

Первая практика в Шанхае по ощущениям прошла так, будто Шарля посадили за руль совершенно незнакомого болида, а его собственное тело забыло, как пользоваться левой ногой. Фиксатор сняли за четыре дня до вылета, физиотерапевт дал добро, рентген показал, что кость ровненько срослась, и формально всё было в порядке.  Формально — потому что при первом же торможении в конце прямой боль прошила от голеностопа вверх, через икру, и застряла где-то под коленом тупым, ноющим пятном. Шарль стиснул зубы и дожал педаль до конца хода. В шлеме было слышно только его дыхание, резкое, рваное на выдохе, и характерный рёв мотора. На входе в поворот машину чуть повело, потому что он на долю секунды не додавил, и инженер по радио тут же спросил, всё ли нормально. Всё было нормально. Просто малоберцовая кость, которая две недели назад была в фиксаторе, теперь держала на себе усилие торможения с трёхсот двадцати километров в час, и мышцы вокруг сустава протестовали на каждом повороте. Единственной радостью было то, что это хотя была левая нога, а не правая: нагрузка на тормозную педаль была короче и импульснее, чем постоянное давление на газ. Но «радость» стала растяжимым понятием, когда после сорока минут на трассе он вылез из кокпита и обнаружил, что щиколотка гудела так, будто её стальной проволокой перетянули. Две пропущенные гонки стоили ему пятьдесят два очка, если считать максимум. Япония и Австралия, оба этапа, на которых он в прошлом сезоне финишировал первым, и потеря казалась весьма ощутимой, особенно для пилота, защищавшего чемпионский титул третий год подряд. Преимущество, полученное ещё в первой гонке сезона, теперь сменилось на порядок серьёзным отставанием. Шарль об этом думал ровно столько, сколько требовалось, чтобы пересчитать всё с математической точки зрения. Математика была простая: нужно было выигрывать. С ногой или без ноги. К вечеру после спринт-квалификации он лежал в номере отеля с пакетом льда на лодыжке и листал телефон. Лео на экране щурился в камеру, прижимая к себе мягкую игрушку, которую Макс ему купил на замену растерзанному мячику. Следом шло короткое видео: Лео на набережной, ветер трепал ему уши, и он задирал морду, ловя запахи, а на заднем плане мелькала знакомая полоска залива. Шарль пролистал дальше. Ещё фото. Лео на кухне, у мисок, с каплей воды на подбородке. Потом снова на диване, свернувшийся калачиком на том самом пледе, в котором Макс когда-то кутался, когда играл с щенком в прятки.  А потом Шарль остановился. На следующем фото Лео сидел на коленях у Макса, и в кадре виднелась половина его лица. Скула, линия челюсти, кусочек уха и светлая прядь, упавшая на лоб. Макс, судя по ракурсу, снимал одной рукой, второй придерживая щенка, и камера захватила его случайно, или так было задумано, чтобы выглядело случайно. Шарль увеличил фото. Уголок губ Макса был чуть приподнят, самую малость, и ухо розовело. Он поставил сердечко. Не на предыдущие фото Лео, хотя обычно ставил на все подряд. Именно на это. Через пару минут пришло ещё одно. Видео. Лео вылизывал Максу щёку, напористо и мокро, а Макс щурился и морщил нос, пытаясь увернуться, но не убирая щенка. Камера тряслась, потому что он снимал просто на фронтальную, и в какой-то момент на его губах проступила улыбка, короткая и робкая, от которой морщинки в уголках глаз стали глубже. Видео обрывалось на том, как Лео особенно целеустремлённо мазнул языком по кончику носа, и Макс тихо выдохнул что-то неразборчивое, отклоняясь. Шарль пересмотрел три раза. Поставил сердечко. Закрыл телефон, положил на грудь, посмотрел в потолок. Снова открыл. Пересмотрел четвёртый раз. Внутри грудной клетки разливалось тепло, густое и тягучее, и ему отчаянно хотелось написать что-нибудь, от чего у Макса загорелись бы щёки. Но он сдержался, потому что помнил: с Максом так всё ещё было нельзя. Каждое слово, каждое сердечко, каждая реакция могли повлечь не до конца ещё изученные Шарлем последствия.  Поэтому Шарль выбирал точечно. Сердечки ставил только на те фото и видео, где помимо Лео мелькал сам Макс. Ненавязчиво, но достаточно последовательно, чтобы закономерность прочитывалась. Он хотел, чтобы Макс понял: Шарль видел его. Именно его, а не только щенка. Раньше их переписка ограничивалась фотоотчётами с одной стороны и короткими реакциями с другой. Теперь между снимками стали появляться сообщения. Макс писал скупо, ещё скупее, чем говорил, потому что в текстовом формате у него не было ни интонации, ни жестов, ни возможности передать часть информации отведённым взглядом. Слова лежали на экране голые и окончательные, и каждое из них он перечитывал по три раза, прежде чем отправить. Компенсировал это он фотографиями, на которых всё чаще появлялся сам, с осторожными полуулыбками и розовыми кончиками ушей. На самом деле, Макс до ужаса стеснялся улыбаться на камеру. В жизни у него и без камеры с этим было непросто. А тут ещё нужно было заснять, отправить, и оно там оставалось навсегда. В переписке, в чужом телефоне, с доступом в любой момент. Каждый раз, наводя камеру, он пересматривал получившееся по пять-шесть дублей, удалял, снимал заново, опять удалял. Щёки горели ещё до нажатия на кнопку затвора, а после он разглядывал своё лицо на экране со скептическим выражением, совсем не уверенный, что такие кадры должны были видеть свет. Улыбка выходила кривоватой, или слишком напряжённой, или наоборот настолько робкой, что на фото она почти терялась. Но он старался. У всего, конечно, были свои причины. После коллективных посиделок у Шарля ему надо было отдать плеер Дэну, и он сразу тем же вечером написал Шарлю, что случайно прихватил и хотел передать через Шарля, чтобы тот просто при встрече отдал другу сам. Шарль прикинул логику и решил, что Максу проще было пересечься с Дэном мимоходом, чем ждать неизвестно сколько, пока они с Дэном увидятся, тем более что Шарль всё ещё расхаживал ногу после травмы и мало куда выбирался. Скинул контакт и дописал: «Вот, просто напиши ему, наверняка так будет быстрее и проще». Макс смотрел на чужой номер в чате минуты три, прежде чем решился. Писать едва знакомым людям по собственной инициативе, не касающейся работы, было для него из разряда вещей, которые он понимал умом, но которые требовали физического усилия, чтобы пальцы что-то сообразили на клавиатуре. Он набрал сообщение, стёр, набрал заново, стёр опять, потом решил, что чем проще, тем лучше: «Привет, это Макс, я случайно забрал твой плеер. Когда удобно пересечься, чтоб вернуть?» Дэн ответил в течение минуты, Макс даже не успел убрать телефон. Они договорились через пару дней, и Макс шёл на встречу с единственным намерением: отдать iPod и уйти. Пять минут. Здравствуй, вот держи, пока. Но вместо пяти минут на улице они оказались в кофейне через дорогу, потому что Дэн так решил. Макс хотел отказаться, открыл рот и обнаружил, что уже сидел за столиком. Это произошло так стремительно и при этом так легко, что он даже не уловил момент, в который потерял контроль над ситуацией. С Дэном общение шло иначе, чем с кем-либо ещё. Необычная концепция для Макса — сесть с кем-то, попить кофе, поболтать. Но с Дэном и правда шло как-то само. Тот не просто будто не замечал чужую замкнутость, он её ещё и вышибал, ничего особенного даже не делая. Говорил много, быстро, перескакивал с темы на тему, задавал вопросы и даже заставлял дать развёрнутые ответы, если приспичило, а потом вдруг затихал ровно в тот момент, когда Макс набирался духу что-то сказать, и слушал с этой своей широкой, заразительной улыбкой. Макс не понимал, как это работало, но всё свободнее рот открывался сам. Да, стеснялся иногда, да, где-то застревал на полуслове. Но по большей части шло. Макс мысленно и правда начал называть Дэна волшебником. Жаль только, что магия распространялась исключительно на Дэна. Со всеми остальными для Макса не менялось ничего. Или почти ничего. Потому что именно после тех посиделок с Дэном Макс по итогу и решил пытаться идти Шарлю навстречу. Он и так каждый день думал всё больше. Вынужденно, потому что тело реагировало так, что игнорировать было уже невозможно. Шарль на него смотрел, и Макс мигом смущался, а ведь начал чувствовать себя рядом с ним комфортнее, вроде как. Но Макс отличал свою привычную зажатость и неуклюжесть от настоящего смущения. Зажатость была хронической, она жила в нём постоянно, как фоновый шум, от которого можно было абстрагироваться, если повезёт. А это было другое.  Дело было не в том, что кто-то на него долго пялился и от этого становилось неловко. Дело было в том, что этот кто-то был Шарль. И даже не надо было долго пялиться. Стоило их взглядам пересечься, и Макс чувствовал жар в груди, в ушах сразу начинался гул, во рту пересыхало, а ладони наоборот потели. Сердцебиение отдавалось по всему телу, ускоренное и плотное. Что-то подобное он испытывал к Микаэле, когда она впервые, пьяная, полезла целоваться — только сейчас ярче. Или, может, он просто уже плохо помнил то время с ней, потому что прошло слишком много лет и слишком много всего случилось потом. Но откуда именно у этого всего росли ноги, он отлично догадывался. Это было плохо. Шарль оставался клиентом. Что в ресторане, что с Лео Макс оказывал определённые услуги. Для него действия Шарля всё ещё оставались непрозрачными: все эти попытки пообщаться, взгляды, внимательные и цепкие, комплименты, от которых в голове Макса становилось пусто. Ему очень не хотелось этого. Глупо было бы, если бы он влюбился в человека, который просто заскучал и которому было забавно заигрывать с таким любопытным недотрогой. Но Макс не спешил с выводами ни насчёт себя, ни насчёт Шарля. Он понимал свои трудности в общении, понимал, что, вероятно, мог реагировать на Шарля так вовсе не из-за каких-то особенных чувств, а потому что тот к нему относился нормально. Систематически просто оставался дружелюбным и даже проявлял интерес, вне зависимости от его природы. Вниманием Макс был обделён с детства, и он допускал, что мог путать простую радость от того, что кто-то вёл себя так, будто его странности не смущали, с зарождающейся симпатией. Одно дело — тянуться к теплу. Другое — называть эту тягу чувством к конкретному человеку. С Шарлем же было сложнее. Свои мотивы Макс мог обдумывать и разбирать хоть каждый день, они были ему доступны в любое время дня и ночи. Мотивы Шарля были надёжно скрыты чужой черепной коробкой — Макс ничего узнать не мог. Заскучал и развлекался? Спортивный интерес, как у девушек в университете, которые заговаривали с ним ровно потому, что он с ними говорить не хотел? Или ему правда Макс был симпатичен? В любом смысле этого слова. Макс и не претендовал на многое: у него даже друга толком не было, и он был бы рад, если бы Шарль стал таковым. Но это уже было из разряда неправдоподобных влажных фантазий. Именно встреча с Дэном это немного прояснила. Они поначалу ничего такого не обсуждали, да и Макс не думал расспрашивать. Но в ходе разговора вспомнился вечер у Шарля, и Дэн как-то вскользь упомянул, что Шарль вообще-то про Макса только и трещал. Макс моргнул. Кружка в его руке чуть дрогнула. — Про меня? — он переспросил, искренне не понимая, что в нём было такого, о чём стоило трещать. Дэн на секунду замер, потому что осознал, что сказал лишнее. Он честно полагал, что у Макса и так было вполне себе понимание ситуации. Шарль в тот вечер у себя дома пялился на него своим влюблённым взглядом так откровенно, что Дэну приходилось прикусывать язык весьма буквально, чтобы не отпускать саркастические комментарии. Голос у Шарля в разговоре с Максом становился мягким, тягучим, совершенно другим. Он придвигался ближе при каждой возможности, дважды назвал милым. Макс краснел безбожно, и Дэн был уверен, что тот так реагировал именно потому, что понимал. Как подросток, потому что опыта в таких вещах у него, судя по всему, было немного.  Но, похоже, Макс если и замечал, однозначно всё равно не судил — наверное, и правда из-за недостатка опыта. Дэн решил ничего ему в таком случае не спойлерить. Пусть Шарль сам разбирается, ухаживает, ищет подход к своему стесняшке. А Макс поучится считывать сигналы, ему тоже полезно. Чтобы не развивать вопрос, Дэн красиво ушёл от темы, переключившись на какой-то странный и абсолютно не к месту рассказ о чайке. Макс был вынужден кивнуть и больше не спрашивал, хотя фоном невольно задумался, что Пьер в игре загадал Дэну чайку, видимо, неспроста.  Но слова о том, что Шарль про него говорил, он запомнил. Много думал, взвешивал. Говорить тоже можно было по разным причинам, Дэн ведь тогда ничего не уточнил. Может, Шарль жаловался. Может, просто упоминал в контексте Лео. Но Макс решил: попробует пойти навстречу и посмотрит. Может, станет понятнее, зря он решил допустить, что Шарль делал всё это не просто так, или всё-таки не зря. Так и слал фото и видео с Лео и по совместительству с собой. Не каждый раз, чаще без себя, чем с собой. Но фото, на которых мелькала его скула, или ухо, или он целиком, щурящийся от мокрого языка Лео, уходили в чат регулярно. Шарль почему-то на каждое такое ставил сердечко, и у Макса опять гудело в ушах, и голова кружилась, и от этого возникало абсурдное, совершенно неуместное желание записать что-нибудь ещё. Он, конечно, не бросался сломя голову это делать — надо было оставаться в трезвом рассудке — но мог заменить порыв сообщением. Любым. Про погоду, про очередной зверски сожранный Лео носок, про что угодно. Шарль перед отъездом старался убраться, как когда-то обещал, но по неясной Максу причине где-то всё равно находились потерянные носки, и чаще первым их обнаруживал Лео. Ввиду того, что Шарль, в отличие от Макса, ни на сердечки не скупился, ни на тёплые сообщения, Макс то ли в бреду, то ли осмелев, в какой-то момент даже попробовал пофлиртовать. Вышло неуклюже, и Максу было стыдно это вообще называть флиртом. Но когда Шарль, уже лёжа в кровати после квалификации, написал «Уже ложусь, мне нужно фото перед сном», Макс отправил одно из ещё не высланных фото с собой и Лео, а потом дописал: «И мне тоже».  Посмотрел на экран. Понял, что звучало непонятно. Дописал: «Нужно фото». И зачем-то пояснил ещё: «Твоё». А потом медленно закрыл ладонью лицо и уставился в потолок сквозь пальцы. Хлопнул себя по лицу от мысли, что он идиот. Три отдельных сообщения, каждое из которых в отрыве от предыдущего звучало как бред, и вместе они складывались в худший флирт в истории человечества. Шарль лишь просил фото Лео, это Макс сам стал туда себя подпихивать по собственной инициативе, а теперь ещё и потребовал фото Шарля. Просто самого себя. И это ещё наверняка звучало откровенно жутко с этими отдельными сообщениями, да и вообще с самой просьбой от него. Шарль прочитал. И ничего не отвечал. Минута, две, четыре. Макс лежал на кровати и чувствовал, как жар с ушей перекидывался на шею и дальше, вниз по позвоночнику. Желудок стянуло тугим узлом. Зачем только попытался? Пока он метался между тем, чтобы написать, что пошутил и сразу сознаться, что он просто дурак, или тем, чтобы выйти в окно, в чат пришло сообщение. Ладони, прижимавшие телефон, были мокрыми, и экран не сразу считал касание. Макс вытер руку о футболку и открыл чат с дрожащим ощущением в груди. «Извини, свет уже выключил, никак не получалось нормально». Следующее вылезло сразу: «Так что я включил свет». А потом ещё одно, финальное: «Вот, держи <3». Пришло фото. Шарль лежал на белой простыне, под таким же белым одеялом, наполовину сползшим с плеча. Растрёпанный, уставший, с тенями под глазами и едва заметным следом от подушки на щеке. Явно уже собиравшийся спать, когда получил те три нелепых сообщения. Но он мягко улыбался в камеру, и от этой улыбки, сонной и тёплой, у Макса что-то под рёбрами затрепыхалось медленно и болезненно.  Макс смотрел на сердечко в сообщении. На фото. На сердечко снова. Поймал себя на том, что улыбался в экран. Шарль правда был милым. И красивым до безобразия. Макс долго это отрицал и старательно игнорировал, потому что признание этого факта тянуло за собой всё остальное, как домино. Но факты от отрицания не менялись. Шарль был невероятно красивым. И Макс в очередной раз задумался, что вообще такому Шарлю было нужно от него. С этой мыслью он и засыпал, и просыпался, и шёл на смену в ресторан, и возвращался обратно, и снова шёл к Шарлю, потому что Лео никуда не девался. Шарль должен был прилететь только ночью во вторник, так что этот день по присмотру за кучерявой таксой оставался за Максом. Он опять старался наделать побольше фото. Лео уже едва ли не позировал в камеру, привыкнув, что Макс постоянно тыкал в него телефоном. Задирал морду, чуть наклонял голову, щурился ровно в нужный момент, и Макс каждый раз невольно хихикал от умиления. Он сидел на полу в гостиной, прислонившись спиной к дивану, с Лео на коленях, свернувшимся тёплым калачиком, и отбирал лучшие кадры для отправки, когда телефон завибрировал. Макс глянул на экран. Опять незнакомый номер, но как будто он его уже видел недавно — та же последовательность цифр, которую он сбросил в вечер у Шарля, когда сидел с Дэном и Пьером. В тот раз он не стал брать. Но раз уж звонили второй раз, может, что-то важное.  — Да? Сначала была тишина, и Макс уже думал снова просто скинуть, когда на том конце раздался тихий вдох, неровный, будто человек набирался решимости. И голос, который он не слышал несколько лет, но узнал мгновенно, потому что такие вещи тело запоминало крепче, чем разум. — Макс? — его имя прозвучало неуверенно, со слабой надежой, что дозвонились нужному человеку.  — Микаэла? — пальцы на спине Лео замерли. Щенок шевельнулся во сне, ткнулся носом в его запястье. — Да. Привет, — она говорила тихо, почти шёпотом. — Ты можешь говорить? Макс мог. Хотел ли — это был другой вопрос. Но трубку он уже взял, и вешать сейчас было бы слишком демонстративно, слишком многозначительно для действия, которое ему хотелось бы считать безразличным. — Могу. Что ты хотела? — Я знаю, что это неожиданно. И я понимаю, если ты не хочешь... — она запнулась, вдохнула, и Макс услышал, как у неё дрогнул голос. — Я хотела извиниться. За всё. За деньги. За свои поступки, за слова. За то, как всё вышло. Макс слушал. Лео под его ладонью дышал ровно и спокойно, и Макс сосредоточился на этом ритме, потому что собственный пульс стал неприятно частым. — Ладно. Это всё? — цели быть грубым не было, но и дальше он не особо понимал, что он мог бы с ней обсудить.  — Я прошла реабилитацию в рехабе, — она сказала это быстро, будто боялась, что он повесит трубку раньше, чем она успеет объяснить. — Полгода. Много занималась в общем группе и с психиатром, он помог мне осознать, что я делала неправильно. Один из шагов — попросить прощения у тех, кому я причинила боль. Факт того, что она хотя бы осознала ситуацию, должен был принести облегчение, если бы только Максу было хоть какое-то дело. Она уже оставила в его жизни определённый след, он уже прожил всё это и сделал выводы. Извинения теперь мало что для него меняли.  — Я понял, — сказал он, когда она замолчала. — Ты злишься? — она уточнила осторожно, готовая извиняться и дальше, если потребуется.  Макс подумал. Злость требовала энергии, которую он давно перестал тратить на Микаэлу. Она забрала у него достаточно: силы, время, веру в то, что кто-то мог быть рядом без задней мысли. Злиться поверх всего этого было расточительством. — Нет. Отсутствие злости правда не равнялось желанию продолжать этот диалог. С намного бóльшим удовольствием он бы лучше продолжил выбирать фото для Шарля и с замиранием сердца ждать, когда тот поставит в ответ сердечко. Но он упрямо не сбрасывал звонок из вежливости.  — Как ты? — Микаэла, видимо, не разделяла его желание сворачивать эту бестолковую лавочку, хоть и звучала весьма неуверенно.  — Нормально. Учусь, работаю. — На ветеринара? — в её голосе появилось что-то похожее на тепло. — Ты всегда хотел. Он не помнил, чтобы говорил ей об этом. Может, и говорил. Может, в одну из тех ночей, когда они лежали на их узкой кровати в съёмной студии, и она была трезвая, и он думал, что это было настоящее. Давно было, он уже и не помнил. — Да, на ветеринара, — с шумным выдохом подтвердил он, пятка немного настучала по полу.  — Это хорошо. Я рада, — по тону показалось, что она улыбнулась. — Ты в том, что рядом с Парижем?  Вопрос прозвучал мягко, без подтекста, но Макс всё равно напрягся. Челюсть сжалась на секунду, потому что какое ей дело, где? — Нет, в Лионе, — ответил он коротко, и сам не понял, зачем уточнил город. Впрочем, он там всё равно не находился.  — Может, мы могли бы увидеться? Я сейчас в Каннах, до Лиона не так далеко, — вот и причина уточнения города. Только Макс видеться совсем не хотел.  — Не стоит, я даже не в Лионе, — он прикусил язык, мысленно хлопая себя по лбу. То есть, когда надо было говорить, он двух слов связать не мог, а тут она даже не спросила, а он ей информацию? Наверное, сказывалось то, что они слишком давно и близко были знакомы.  — А где ты? — она не унималась явно, хотя голос продолжал звучать тихо и аккуратно, ненавязчиво, несмотря на природу вопросов.  — Не важно, — он снова вернулся к сухому, нейтральному тону.  Она хмыкнула чуть слышно, и в этом коротком звуке было что-то знакомое, от чего в памяти мелькнул их маленький пятачок кухни, и Микаэла, сидящая на подоконнике с сигаретой, и её тихий смех, когда он рассказывал ей про бродячего кота у магазина, которого подкармливал каждое утро. — Ты не изменился, — сказала она. Макс не знал, что на это ответить. Он очень даже изменился. Просто не в тех вещах, которые она могла услышать по голосу. Повисла тишина. Разговор был странным, прицельным, словно Микаэла репетировала его заранее, чтобы точно провести его правильным образом. Дыхание в трубке стало ровнее, чем в начале. — Макс, я правда... я знаю, что словами ничего не исправить, и понимаю, почему видеть меня ты не хочешь, хотя мы могли бы просто выпить по чашке кофе или… вроде того, — она сказала это торопливо. — В любом случае, мне было важно, чтобы ты знал, что я сожалею.  — Теперь знаю, — горло вдруг пересохло, и в животе что-то заелозило. — Ладно. Спасибо, что позвонила. — Спасибо, что не бросил трубку, — ответила она тихо, с каким-то жалобным вздохом в конце.  Макс нажал на красный кружок, не собираясь покупаться на эти тяжелые воздыхания. Экран погас. Лео шевельнулся, приоткрыл один глаз, посмотрел на Макса снизу вверх, чтобы проверить, чего он столько шевелился. Ладонь тут же легла на шерстяную спинку, и Лео улёгся обратно.  Макс откинул голову назад и уставился в потолок. Зачем взял? И зачем она звонила? То есть она объяснила, конечно: реабилитация, психиатр, шаги, прощение. Всё логично, если верить. Но от Микаэлы он слышал столько «логичных» объяснений за годы, что доверять им разучился давно. Тогда тоже всё звучало складно: вернулась поздно, потому что с подружками, или не работала, потому что то нога болела, то живот, то ещё что и это было достаточным оправданием. Она всегда находила, как приукрасить. И вот снова — сама позвонила, выдала свои объяснения, и он умудрился рассказать про себя. Про учёбу, про Лион, хоть про Монако хватило мозгов не сказать. Но ей хватило вот так одного звонка после стольких лет, чтобы он выложил почти всё, о чём она спросила, потому что старая привычка отвечать Микаэле срабатывала автоматически, минуя голову. Какой идиот. Он даже почти отвык от этого ощущения, когда язык сам как-то решал, что мог просто говорить. Почти — потому что не так давно появился Шарль, с которым он за какие-то несколько месяцев по собственным меркам уже позволял себе чёрти что, как когда-то позволил с Микаэлой. Флиртовал с ним ради всего святого — неуклюже, но суть в намерении. Конечно, сравнивать Шарля с Микаэлой было весьма досадно, потому что связь между ними в его голове была неуместной, несправедливой по отношению к обоим. Но мозг выстраивал параллели самостоятельно, без его согласия. Микаэле он доверял много лет. Думал, что она была своя, что ценила его и между ними всё было по-настоящему. А она была только рада, что он так удачно и, ввиду отсутствия жизненного опыта, легко попался на этот крючок. Брала с него всё, что могла, по полной программе и без зазрения совести.  Шарль, конечно, ничего у него не забирал. Шарль давал. Улыбки, внимание, сердечки в переписке, вечер с друзьями, чувство, что Макс был уместен рядом с ним. Но именно это и настораживало. Микаэла тоже поначалу давала. Тепло, близость, ощущение, что он был не один. А потом забирала, ещё и с процентами. Думать о потенциально корыстных мотивах Шарля было даже тяжелее. Деньги от Макса ему точно были не нужны, да и потерять деньги было не так страшно — это материальное. Макс куда сильнее переживал, что «приколы» у богатого клиента могли оказаться куда более жуткие и изощрённые, чем финансы. В мире достаточному количеству людей нравилось унижать, подавлять и ломать людей забавы ради. И только бы Шарль никоим образом к таким не относился.  На коленях Лео потянулся снова, перевернулся на спину, подставляя живот. Макс рассеянно почесал ему грудку, и щенок блаженно прикрыл глаза. Так он и просидел, перебирая одни и те же мысли по кругу, пока за окном не стемнело окончательно, а Лео не начал ёрзать на его ногах, потягиваться и тыкаться носом в ладонь. Макс посмотрел на часы: пора было на вечернюю прогулку. Он аккуратно переложил щенка, поднялся, дошёл до коридора и потянулся за поводком и ошейником в тумбочке у входа. Макс присел на корточки, пока Лео крутился у его ног, предвкушая выход, когда в замке щёлкнул ключ. Лео рванул к двери пулей, выскальзывая из чужих рук. Макс замер растеряно. Шарль должен был приехать сильно позже. У кого могли быть ключи? Пьер или Дэн? Или, боже упаси, Алекс, которая вызывала у Макса раздражающее ощущение, что он совсем какой-то не местный тут.  Дверь приоткрылась, и в дверном проёме показался Шарль — к превеликому облегчению Макса. Сумка на плече, кроссовки, лёгкая куртка, лицо чуть осунувшееся после перелёта, но глаза яркие, сразу оживившиеся при виде Макса. Макс как-то заторможенно поднялся и сделал шаг ближе. — Я не думал, что ты так рано, — он произнёс это негромко, пока Шарль присел на одно колено, ловя прыгающего Лео, и щенок покрывал ему лицо торопливыми, слюнявыми поцелуями, виляя хвостом так, что его заносило. — Я как раз собирался выйти с Лео. Я тогда схожу и потом верну его тебе.  — Подожди, — Шарль выпрямился, придерживая Лео одной рукой. — С вами схожу. Раньше он вернулся совсем не спроста. Макс своими фото, видео и неловким заигрыванием задёргал Шарля в Шанхае, что тот вместо того, чтобы хоть немного взять паузу после гонки, как только окончательно освободился, прыгнул в свой джет и вылетел домой. Ему нужно было увидеть Макса, застать его по-нормальному, а не на пять минут, когда тот принесёт ужин из ресторана. Шарль соскучился и был рад успеть хотя бы на прогулку.  Макс с этой просьбой спорить не стал. Его вечерний выгул в любом случае был оплачен, так что он должен был идти, а против компании Шарля он уже какое-то время ничего не имел. И пока Макс собирал Лео, цепляя на него ошейник и пристёгивая поводок, Шарль скинул сумку в прихожей, переобулся в кроссовки полегче и с готовностью встал у приоткрытой двери, пропуская Макса с Лео вперёд.  На набережной было тепло и безветренно. Вода в заливе стояла тёмная, гладкая, и огни порта отражались в ней длинными жёлтыми полосами. Лео гордо вышагивал впереди, натягивая поводок, обнюхивая каждый камень и сурово тявкая на сидящих у воды чаек.  Воздух между ними почти сразу заполнился разговорами. Макс сам спросил, как прошёл перелёт, и Шарль на секунду даже не нашёлся, потому что это был, кажется, первый раз, когда Макс начал разговор первым. Обычно Шарль задавал вопросы, а Макс отвечал, зачастую короче, чем хотелось бы, иногда чуть длиннее, и только в ответ задавал встречные вопросы. А тут просто спросил, и голос у него был самый обычный, почти расслабленный, и Шарль ответил что-то про долгий перелёт, который, к счастью, он почти целиком проспал, и Макс на это вместо каноничного для него «угу», стал спрашивать дальше. Уже, правда, не столько про него, сколько про перелёты в целом, но ведь спрашивал же и сам — Шарль едва держал улыбку в рамках приличия. Они шли рядом, и плечи их почти соприкасались. Макс подстраивался под его шаг неосознанно, чуть замедляя свой, потому что Шарль после перелёта шёл не так быстро, и эта синхронность, особенно ненамеренная, грела где-то в районе солнечного сплетения. Лео был единственным, кто тянул их обоих вперёд, поводок натягивался то вправо, то влево, и Макс каждый раз мягко корректировал направление одним движением запястья, привычным и точным, потому что уже слишком хорошо знал, на что Лео реагировал.  Шарль слушал, как Макс рассказывал про Лео, что тот утром нашёл очередной носок — да откуда они только брались по всей квартире? — и таскал его по углам, порыкивая, как будто добыл дичь. Это была мелочь, бытовая ерунда, но Макс рассказывал её просто потому, что хотел поделиться, и Шарль слушал внимательно, не перебивая.  Мысли из-за такой неожиданной активности Макса ускользали, возвращали его обратно в их переписку, где, кажется, и начался этот сдвиг. Он сразу вспомнил те сообщения. Три отдельных строчки, каждая смелее предыдущей, и он тогда лежал в темноте гостиничного номера, улыбался в экран и думал, что ни один отрепетированный комплимент за всю его жизнь не стоял рядом с этим нелепым, смешно-очаровательным шагом навстречу. Они только прошли мимо яхт-клуба, когда Шарля остановил незнакомый парень. — Простите, можно, пожалуйста, фото? — он уже протягивал телефон, улыбаясь. Шарль моментально напрягся — когда он предложил совместную прогулку, он едва ли подумал о том, что на улице его мог узнать любой прохожий, особенно на набережной, ближе к яхтам. По его опыту люди как будто намеренно там выхаживали с расчётом «наткнуться» на какую-нибудь местную знаменитость. Но отказывать незнакомцу он не стал — не его вина, что у Шарля в голове держалась лишь одна мысль о том, чтобы провести время с Максом, без учета любых других вводных.  Шарль привычно встал рядом, улыбнулся в камеру, и молодой парень абсолютно счастливо поблагодарил и ушёл, тактично не отвлекая дальше. Макс всё это время стоял в стороне, придерживая поводок Лео, и смотрел на это с лёгким недоумением — это что вообще было? Разумеется, уже через сотню метров подошла ещё какая-то молодая девушка. Потом ещё один мужчина. Просто портал какой-то открылся или, скорее всего, тот первый парень уже запостил своё селфи, и все метнулись к набережной урвать свой кусочек. И каждый раз одно и то же: телефон, просьба, автограф, пара селфи. Шарль реагировал спокойно и вежливо, как на привычную часть своей жизни, хотя внутри так и крутилось — катастрофа, нужно скорее домой. Макс терпеливо дожидался в стороне, держал поводок Лео и смотрел. Это было странно — почему с ним так фотографировались и брали автограф? Кто он вообще?  Когда последний отошёл, Макс посмотрел на Шарля и не выдержал.  — Почему все с тобой фотографируются? Шарль чуть улыбнулся, засунул руки в карманы куртки, чтобы не подать виду.  — Да я просто гонщик, видимо, узнали, — тон был такой, будто это ничего не значило, просто какой-то гонщик и детали были не важны.  Макс кивнул и не стал допрашивать. Шарль обычно не скупился на слова, но тут явно не хотел развивать тему, и Макс уважал это, потому что сам терпеть не мог, когда его тянули за язык. Они погуляли ещё, но Шарль уже вместо набережной повёл их в сторону узких улочек, чтобы подальше от глаз — и так попал в целый поток, ещё больше ему было не нужно. К тому же Макс в итоге задал прямой вопрос, на который Шарль ответил честно и всё же слегка слукавил. Недоговаривать Максу и дальше казалось уже на грани вранья, а тот наверняка бы стал интересоваться больше, когда вокруг Шарля собралась бы совсем плотная толпа.  В узких улочках действительно оказалось тише. Фонари здесь горели реже, и свет ложился неровными пятнами на старые фасады, выхватывая из темноты кованые перила балконов и горшки с геранью на подоконниках. Лео тянул поводок от угла к углу, обнюхивая всё подряд с сосредоточенностью — новый маршрут. Они шли за ним, не спеша, и разговор возобновился сам, без пауз, в которых раньше Макс обычно терялся. Они повернули вдоль невысокой каменной стены, за которой угадывался чей-то сад, и Макс, вдруг спохватившись, достал телефон, скользя взглядом по экрану, проверяя время. Двадцать минут до смены в ресторане. Желудок чуть дрогнул, сразу по двум причинам: одна от осознания, что ещё немного, и он бы опоздал, а вторая от того, что он не хотел. Вот так просто ни в какую.  Вечер был тёплый, воздух пах морской солью и чем-то цветочным от кустов, и Лео семенил впереди, и плечо Шарля находилось так близко от его собственного, что иногда ткань их рукавов соприкасалась при шаге. Всё тело хотело остаться, а голова уже считала минуты. — Мне пора, смена в ресторане скоро, — Макс сказал это негромко, и в собственном голосе расслышал интонацию, которую не планировал: что-то на границе между извинением и сожалением. Шарль кивнул, и что-то мелькнуло у него во взгляде, быстрое и неуловимое, что Макс не успел разобрать. Они повернули обратно к дому, и обратная дорога показалась вдвое короче, будто улочки сжались, поторапливая. У подъезда Макс передал поводок. Пальцы Шарля задели его костяшки, и Макс едва заметно вздрогнул, потому что не ожидал. Поймал себя на этом и шагнул назад, чтобы не разволноваться сильнее. Шарль ничего не сказал, хотя выглядело так, словно заметил. Только посмотрел на него мягко, улыбнулся, как делал каждый раз, и Макс опустил взгляд, чувствуя, как привычный жар подбирался к ушам. — Спасибо за прогулку. Увидимся попозже, — Шарль чуть наклонил голову, намекая на свой привычный заказ.  Макс кивнул, сделал ещё полшага назад и пошёл вниз по улице к ресторану, заставляя себя не оборачиваться. Получилось. Почти. На углу он всё-таки бросил один короткий взгляд через плечо, но Шарль уже зашёл внутрь. И ладно.  Смена началась ровно по расписанию, и Макс влился в привычный ритм: заказы, термосумка, адреса, лестницы, лифты, чаевые. Город вокруг мерцал огнями, и Макс шёл на автомате, потому что маршруты давно сидели в мышечной памяти. Один из заказов, как обещано, оказался по знакомому адресу. И все равно увидев имя на экране терминала, Макс почувствовал, как сердце на долю секунды замерло, а потом едва ощутимо ускорилось.  Собрал пакет, проверил, закинул в сумку. На пороге Шарль уже ждал, в домашних штанах и мягкой футболке, от которой пахло стиральным порошком и чем-то тёплым, неуловимо его. Они уже стандартно обменялись парой фраз, Шарль забрал пакет, их пальцы снова встретились на ручке, и Макс заставил себя не вздрогнуть. Просто передал и отступил. За ним стояла очередь заказов, и на разговор оставалось ровно столько, сколько помещалось в две-три фразы на пороге. Но Шарль смотрел на него так, будто ему и этих двух фраз хватало за глаза. Смена закончилась чуть позже двух. Макс добрался до своей квартиры, скинул кроссовки у порога и мигом шмыгнул в душ. Устал, замотался, вспотел, пока бегал от дома к дому. Душ казался жизненно необходимым, чтобы перестроиться с рабочего режима обратно на домашний.  Уже свежий, чуть розовый после теплой воды, он натянул треники и наконец сел на кровати, не включая верхний свет, только настольная лампа бросала жёлтое пятно на стену. Из открытого окна тянуло ночной прохладой и далёким запахом моря. Тишина была плотной, и в этой тишине мысль, которая тлела с самой прогулки, с первого подошедшего парня с телефоном, наконец разгорелась. «Просто гонщик».  Человек шесть за пятнадцать минут. Шарль увёл их в узкие улочки, наверняка чтобы больше никто не подходил. Просто гонщик, значит.  Макс достал телефон. Вторгаться в чужую жизнь казалось неправильным, но любопытство покалывало внутри. К тому же, он ведь собирался воспользоваться открытыми источниками информации, а не личный дневник читать. Если тот был какой-нибудь известной личностью, значит, должен понимать, что кто угодно мог банально загуглить. Макс исключением тут не был.  Он открыл браузер и набрал в поисковой строке имя, которое читал бесчисленное множество раз на чеке: «Charles Leclerc». Первой выпала Википедия. Шарль Леклер. Монегасский автогонщик. Выступает за Scuderia Ferrari в Формуле-1. Трёхкратный чемпион мира. Макс прочитал. Моргнул. Прочитал заново, потому что с первого раза цифра не усвоилась. Трёхкратный чемпион мира. Трёхкратный. Всего мира. В королевских гонках.  Он пролистал дальше. Forbes, список самых высокооплачиваемых спортсменов, и рядом с именем Шарля стояла цифра с таким количеством нулей, что Макс невольно пересчитал их дважды, как будто мог ошибиться, хотя там каждые три нуля отделялись пробелом.  Какие-то нескончаемые вереницы побитых и поставленных рекордов, видео с подиумов, на которых Шарль стоял на верхней ступеньке с трофеем в руках, мокрый от шампанского, в красном комбинезоне, и улыбался в камеры этой самой улыбкой, которую Макс видел каждый день вживую. Та же улыбка. Только вокруг стояли десятки тысяч людей, и камеры вспыхивали, и всё это было другим миром, другой планетой, и Шарль в этом мире был не просто гостем, он был его центром. Интервью на английском, на французском, на итальянском. Шарль переключался между языками легко и естественно, и Макс слушал его голос из маленького динамика телефона, и это был тот же голос, который полтора часа назад рассказывал ему про перелёт. Как теперь знал Макс — на своём собственном самолёте. Самолёте, мать его. На своём. Для Макса по ощущениям это было что-то из мистики, такая выдумка, что кто-то вообще мог купить себе самолёт, а потом на прогулке коротко сказать Максу только то, что уснул в полёте и всё тут.  Миллионы подписчиков. Спонсорские контракты, логотипы которых Макс видел на билбордах по дороге на работу. Красные ковровые дорожки, фотографии с людьми, чьи лица казались знакомыми, потому что они были знамениты, и Шарль стоял среди них как свой.  Ну конечно. Ему стоило давно додуматься. С самого начала он знал и имя, и фамилию, они стояли в каждом заказе, который он забирал из ресторана. Мог вбить в поиск ещё тогда, когда впервые пришёл к нему с доставкой и увидел пентхаус, от одного вида которого перехватывало дыхание. Но не вбил. Потому что даже не подумал, не было повода поинтересоваться. Думал просто, что какой-то бизнесмен или вроде того, и что летал Шарль как раз в обычные командировки. Потому что ему хватало того, что он видел: человек с собакой, который заказывал еду и улыбался ему на пороге. Просто Шарль. Макс закрыл браузер. Положил телефон экраном вниз на матрас. Ладони были холодными, хотя в комнате было тепло. Он медленно обвёл взглядом свою квартиру, будто видел её впервые. Полуторная кровать, продавленная с одной стороны, потому что он всегда спал справа, у стены. Учебники по ветеринарии на полу, стопкой, с торчащими закладками и загнутыми углами, потрёпанные — лишних денег на новые не было. Расписание смен, написанное синим маркером прямо на белой дверце старого холодильника, потому что магнитов для бумажек у него не было. Кухня с пожелтевшей вытяжкой и одной работающей конфоркой из двух. Обои в углу, чуть отходящие от стены. Трещинка на потолке. Всё его имущество умещалось в два чемодана. Он мог бы уехать завтра, и от него в этой квартире не осталось бы ничего, кроме дырки от гвоздя, который он забил сам, чтобы вешать на него ключи. Доставщик. Догситтер. Студент ветфака. В съемной, крохотной квартире, где спальня и кухня делились ширмой. С чужой едой по чужим адресам и чужой собакой по чужим набережным. Как такой вообще оказался так близко к Шарлю? Мысли опять соскользнули к Алекс. Он видел её всего раз, но этого хватило. Весь её вид излучал то же самое, что и Шарля — определённый уровень жизни, определённые условия и статус. Вот она в жизни Шарля смотрелась гармонично. Он в своём пентхаусе, она рядом, оба красивые, оба из одного теста, оба на целый лестничный пролёт выше Макса.  Он вспомнил, как Алекс посмотрела на него тогда, у двери, и в её взгляде не было ни злости, ни ревности, только лёгкое любопытство, мимолётное, как будто она пыталась понять, что этот странный, молчаливый парень с поводком вообще делал в доме её бывшего. И Макс тогда тоже не знал ответа, но хотя бы особо и не думал. Сейчас думал, сейчас задавался этим вопрос даже с бóльшим любопытством, чем она.  Как Шарль с такой расстался? Что могло случиться, чтобы оставить женщину, которая существовала в его жизни так же органично, как Барби рядом с Кеном? Макс перебирал возможные причины и ни одна не давала ему покоя, потому что каждая вела к одному и тому же выводу: Шарль мог иметь кого угодно. Абсолютно кого угодно. Людей из своего мира, с такими же квартирами, такими же жизнями, таким же пониманием того, как устроено всё на этом уровне. Моделей, журналисток, гонщиц. Людей, которые знали, как улыбаться на камеру, как стоять рядом с трёхкратным чемпионом мира и не выглядеть так, будто слепого котёнка посадили рядом с царём зверей. А вместо этого он ставил сердечки на фотографии, где Макс щурился от собачьего языка. Называл его милым. Просил фото перед сном и присылал в ответ своё, сонное, растрёпанное, с подушечным следом на щеке. Встал, включил свет и сфотографировался для человека, который даже попросить нормально не сумел, а разбил просьбу на три нескладных сообщения, каждое хуже предыдущего. Зачем он ему вообще нужен? Мысль легла тяжело, придавила рёбра, что ни вдохнуть. Это ощущение было знакомым ещё с детства, когда отец в пьяном угаре орал, что такая бестолочь ему даже как сын не нужен, что он оставлял его рядом с собой из жалости, потому что другим такой точно не пригодится. Микаэла в этой цепочке сначала казалась спасением, а потом стала подтверждением чужих слов.  Макс не считал себя бестолочью, не считал, что раз уж два по сути самых близких ему человека относились к нему вот так, то это обязательно определяло отношение и всех остальных — он был достаточно рационален, чтобы не закапывать себя под их мнение. Просто в этой конкретной ситуации как раз рациональность подсказывала, что уж кому-кому, а Шарлю такой точно не мог быть нужен. В сравнении с трёхкратным чемпионом мира, человеком, который навсегда вписал своё имя в историю, сам Макс был никем. Это просто было так.  Определённо, этому самому трёхкратному чемпиону мира просто стало скучно. Захотелось чего-то нового, необычного. Диковинку — в его понимании. Как когда ешь каждый день сладкие ягоды и фрукты, и вдруг в голову бьёт: надоело, попробую дуриан. Странный, вонючий, но любопытно же. Пробуешь — и обратно к нормальным яблокам там или манго.  Макс почти с обидой оттолкнул телефон подальше. Лёг на спину. Уставился в потолок, в знакомую трещинку в углу, которую хозяин обещал заделать ещё три месяца назад. Закрыл глаза.  Сердечки на фото. Сонная улыбка. Сообщение «вот, держи» с маленьким нарисованным сердечком после. Совместная прогулка.  Всё это было, и всё это было для него, и от этого становилось только хуже, потому что чем больше Шарль давал сейчас, тем болезненнее становилось осознание, что это потом нужно будет отдать назад. Потому что на самом деле такому, как Макс, от такого, как Шарль, ничего подобного не полагалось.