щёки твои красные

Решение далось не сразу. Оно вызревало целую ночь, пока Макс лежал в темноте и смотрел на знакомую трещину в потолке, и телефон с чёрным экраном давил на матрас рядом, как виновник всех его нынешних бед.  Трёхкратный чемпион мира. Частный джет, яхта. Цифра с нулями, которые он пересчитывал. Улыбка с подиума, которую Макс наивно и глупо привязывал к себе, когда видел на пороге. И Макс, фактически никто, ноль без палочки, курьер и догситтер, лежал на узкой кровати, которая предательски скрипела от лишнего движения, и чувствовал, как что-то внутри медленно затвердевало, остывало, покрывалось коркой. Защитный механизм работал исправно. Тело выучило его давно, задолго до Микаэлы, задолго до Монако. Ещё в доме отца, когда после очередного срыва нужно было аккуратно собрать себя обратно в рабочее состояние и сделать вид, что ничего не произошло. Механизм был простой: отключить потенциально опасные эмоции и продолжить функционировать, как было. Раньше он так отключал привязанность к отцу. Потом к Микаэле. Теперь нужно было отключить то, что начало расти к Шарлю, пока оно не выросло настолько, что при обрыве потянет за собой всё остальное. Потому что оно оборвётся. Макс был в этом почти уверен. Не на сто процентов, потому что даже он, с его привычкой готовиться к худшему, допускал существование какой-то фантастической вероятности, в которой Шарль действительно имел в виду всё то, что делал. И мягкость, и бережность, и взгляды эти долгие, ласковые, от которых у Макса горели щёки. Где-то в параллельной вселенной с розовыми единорогами и облаками из сладкой ваты это всё было настоящим, и Шарль Леклер, трёхкратный чемпион мира, правда хотел рядом с собой бывшего чуть ли не бездомного подростка, который почти к тридцати годам дорос до студента с двумя работами и трудностями с общением. Но вероятность такого исхода стремилась к нулю, и делать на неё ставку значило проиграть всё и разом. Проще было сейчас. Пока ещё не влюбился по-настоящему. Пока ещё можно было отмотать назад, вернуться к тому, с чего начиналось: клиент и исполнитель. Доставка, Лео, оплата, до свидания. Без сердечек. Без обмена фото перед сном. Без этого идиотского флирта, от которого до сих пор хотелось провалиться сквозь землю. Макс перевернулся на бок, натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза. В голове сразу всплыло лицо Шарля на той сонной фотографии, и Макс стиснул зубы. Нет. Лучше так, пока ещё не больно. Потом будет хуже. С Микаэлой он потерял шесть лет, прежде чем она забрала всё. С Шарлем Макс столько терять не собирался. Утром он встал, умылся, оделся и пошёл на работу так, будто ничего не изменилось. И в каком-то смысле ничего и не изменилось: маршруты были те же, чужие собаки те же, лестницы и лифты никуда не делись. Просто Макс перестал проверять телефон на наличие сообщений от Шарля. Просто перестал улыбаться в экран, когда видел знакомое имя в списке заказов. Просто стал приходить к Шарлю ровно тогда, когда нужно, и уходить ровно тогда, когда всё было сделано. Вежливо. Профессионально. Минимально. Первый вечер дался тяжело, потому что Шарль открыл дверь с этой своей улыбкой, широкой и тёплой, и Макс почувствовал, как внутри дрогнуло, качнулось что-то к нему, и ему пришлось физически напрячь плечи, чтобы не шагнуть ближе. — Привет. Вот заказ, — он протянул пакет, глядя чуть левее лица Шарля, на дверной косяк. — Спасибо, — Шарль забрал, взамен отдал купюры, и пальцы скользнули мимо, не задев. — Украду тебя на десять минут? Я как раз какао делаю, с розовыми маршмеллоу, как ты любишь.  — Нет, мне ещё три адреса. Спасибо. И сразу просто ушёл. В лифте прислонился затылком к стенке, выдохнул, ладони вытер о штаны. Нормально. Получилось. Больно не было. Было просто тупо и пусто, но это лучше, чем потом. С Лео оказалось сложнее. Щенок привык, что Макс задерживался, садился на пол, играл, тыкал камерой, разговаривал с ним вполголоса, пока тот грыз игрушку или дремал на коленях. Теперь Макс даже не переступал порог. Оставаться с ним пока было не нужно, но у Макса на сердце кошки скребли, когда он видел, как Лео выглядывал из-за приоткрытой двери, глядя снизу вверх тёмными блестящими глазами. Замечал Макса, хвост тут же превращался в пропеллер, и Макс каждый раз ускорял шаг, чтобы не оборачиваться. Видимо, чтоб Макс совсем уж не расслаблялся — у него же мало переживаний было — в его расписании вылезла ещё одна проблема. Микаэла продолжала писать. Это добавляло ко всему привкус какой-то тошнотворной иронии. Через пару дней после звонка пришло сообщение, короткое и аккуратное: она спрашивала, как шла учёба. Макс посмотрел на экран, подумал секунду и ответил одним словом: «Нормально». Она не остановилась, поспрашивала ещё, какой курс, когда экзамены, пожелала удачи с дипломом. На последнее он уже не ответил, чтобы диалог не продолжать.  На следующий день написала снова, спросила уже про работу, и Макс опять ответил односложно, потому что не отвечать совсем почему-то не мог. Старая привычка, въевшаяся так глубоко, что обходила голову и шла прямиком в пальцы: Микаэла спрашивала, Макс отвечал. Автоматически, без участия той части мозга, которая помнила украденные деньги и преданное доверие. Наверное, это сформировалось, потому что подобрала она его ещё ребёнком, вот оно и зафиксировалось прочно. С тем же отцом, он был уверен, сработало бы похожим образом даже сейчас — стоял бы перед ним по струнке, не смея слова сказать.  Такие вещи нужно было прорабатывать, он знал это. Толку только от этих знаний, если он даже с двумя работами еле откладывал на что-то для себя, вроде новой книги или зимней куртки. На специалиста денег не было, там ценники за один сеанс как его недельная зарплата. Так что он вроде и понимал, что проблема была, и с отцом, и с Микаэлой, но оставлял до лучших времён. Как минимум, по его плану он вообще ни с кем из них до недавнего времени никогда в жизни больше не планировал общаться.  Но Микаэла писала так, будто между ними не было почти пяти лет молчания и обокраденного до нитки двадцатиоднолетнего парня. Мягко, осторожно, маленькими шажками. Спрашивала про жизнь в целом, про планы, потом совсем невзначай поинтересовалась, был ли кто-то в его жизни. Макс всматривался в это сообщение долго, достаточно долго, чтобы экран успел погаснуть. Потом написал «нет» и положил телефон подальше. Самое мерзкое было то, что он не врал. Никого не было. Был Шарль, но Шарль не был «кем-то в его жизни» по любому здравому определению. Шарль был клиентом, у которого Макс сидел с собакой и которому носил еду. Всё остальное Макс себе придумал. Всё остальное он интерпретировал так, как хотел, а не так, как было на самом деле. Наверное. Микаэла между тем цеплялась за каждый его ответ и раскручивала дальше. Ненавязчиво, без давления, но с упорством, которое Макс помнил по их совместной жизни. Она всегда умела подбираться незаметно, по миллиметру, пока вдруг не оказывалась внутри его обороны. Тогда он принимал это за близость. Сейчас видел механику, но даже с пониманием механики пальцы почему-то всё равно набирали ответы. Может, потому что Микаэла была единственным человеком из прошлого, который вообще знал его настоящим. Видела его в пятнадцать, нескладного, перепуганного, избитого и с рюкзаком, в котором была лишь пара штанов и футболок, да учебник по биологии, потому что большего для побега у него просто не было. Знала про отца и при этом знала гораздо больше, чем теперь, в сознательном возрасте, Максу хотелось бы. Она забрала у него всё, что было, и материальное, и нет, но при этом парадоксальным образом оставалась человеком, перед которым ему не нужно было объяснять, откуда он такой. Она и так знала. От этого становилось только тяжелее, потому что параллель с Шарлем напрашивалась снова и снова, и Макс каждый раз отгонял её, но она возвращалась, упрямая и злая. Микаэла знала его всего и использовала. Шарль не знал почти ничего, как Максу казалось, но на деле за такой короткий срок добился подсознательного доверия, что Макс слишком часто не отдавал отчёт, что позволял Шарлю видеть. Он был уверен — при таком раскладе, это был бы лишь вопрос времени, когда он и Шарлю бы выложил всё, что у него было. И если бы тот решил этим воспользоваться, то Максу даже нечего было бы ему противопоставить. Деньги? У Макса их не было. Статус? Смешно. Общие интересы? Какие, доставка пасты и выгул такс? На счастье Макса, который уже перегревался между этими странными обменами сообщениями с Микаэлой и прятками от Шарля, ему потребовалось уехать в Лион. Научный руководитель назначил встречу по диплому, нужно было согласовать последнюю редакцию и подписать документы, и Макс схватился за эту поездку с облегчением, которое его самого неприятно удивило. Он уезжал от одной из проблем, от Шарля. Точнее, он уезжал по учебным делам, а то, что при этом оказывался в четырёхстах километрах от Монако, было просто приятным побочным эффектом. Шарлю он ничего не сообщил. Это казалось лишним, он всеми силами старался дистанцироваться, и уведомления о своих перемещениях явно не вписывались в понятие дистанции. По протоколу Макс не был обязан отчитываться перед клиентом о своих передвижениях, а всё, что выходило за рамки слова «клиент», он старательно вычёркивал из своей головы уже который день. Конечно, тем же вечером в чат посыпались сообщения.  «Где ты? Сегодня другой курьер приходил» «Ты не работаешь сегодня? Ты не говорил, что у тебя выходной» «Всё в порядке? Не заболел?» «Макс? Скажи, что всё хорошо, и ты просто взял отгул» Даже Макс со всем своим скептицизмом не смог бы отрицать, что Шарль занервничал. Он ответил, коротко, по делу. Совсем немного с мыслями о том, что чувствовал себя последним мудаком, потому что чужая тревога сочилась сквозь экран так явно, что желудок неприятно скрутило, и ему пришлось удерживать себя от того, чтобы написать что-то вроде «пожалуйста, не переживай, я скоро вернусь, правда». Нет, он уже принял решение. Он на такие уловки не купится.  В Лионе Макс провёл два дня, и эти два дня ощущались почти нормально. Университетский кампус, старый корпус ветеринарного факультета с обшарпанными стенами и характерным запахом антисептика и сухого корма, который въелся в каждую поверхность и встречал ещё на лестнице. Кабинет научного руководителя, заваленный бумагами и пустыми кружками из-под кофе, постер с анатомией лошади на стене, мятая копия его дипломной работы с пометками красным маркером на полях. Здесь Макс дышал свободнее. Не потому что любил это место, скорее потому что здесь от него требовалось только одно: знать свой предмет. Никаких вторых смыслов, никаких взглядов, которые нужно было расшифровывать, никакого смущения. Руководитель спрашивал про методологию, Макс отвечал. Спрашивал про выводы, Макс объяснял. Голос был ровный, уверенный, и руки не потели, и щёки не горели. В коридоре он столкнулся с парой однокурсников, младше его на три-четыре года. Они здоровались приветливо, но без особой близости, потому что Макс за все годы учёбы не завёл на факультете ни одного настоящего знакомства. Был вежлив, помогал с конспектами, если просили, отвечал на вопросы по анатомии, потому что помнил материал лучше большинства. Но на вечеринки не ходил, в общую болтовню не встревал, после пар исчезал на работу, и однокурсники привыкли к нему как к постоянному, но отдалённому элементу пейзажа. По крайней мере так оно устаканилось после первого курса, когда к его персоне проявляли отдельное внимание.  Теперь уже Макса всё устраивало. Или, точнее, он давно перестал задумываться, устраивало ли его это. Так было. Он был старше, работал, жил один, платил за всё сам. У них были свои компании, свои шутки, своя жизнь, и Макс в эту жизнь не вписывался ни по возрасту, ни по опыту, ни по энергии. Ему хватало учёбы и работы, а на остальное просто не оставалось ресурса. Вечером он сидел в дешёвой закусочной возле кампуса, ел сэндвич и по какой-то невероятной дурости листал переписку с Шарлем. Не сегодняшнюю, старую. Перечитывал свои нескладные сообщения, перепроверял, на какие именно фото Шарль оставлял ему сердечки, смотрел на единственную фотографию самого Шарля. Потом закрыл чат и убрал телефон в карман. Зачем он всё это смотрел, не смог бы объяснить даже под страхом смерти, даже самому себе. В Монако вернулся через два дня, как и планировал. Сразу после приезда поехал в клинику на практику, потому что часы нужно было добирать, а расписание не ждало. Клиника была маленькой, частной, в тихом квартале ближе к границе с Францией. Два ветеринара, одна ассистентка, вечно переполненная приёмная и три кота, которые жили при клинике неофициально и ходили где хотели. Здесь Макс становился другим. Он сам замечал это каждый раз и каждый раз не мог до конца объяснить, как работал этот переключатель. Стоило ему надеть форму, войти в процедурную, подойти к столу с перепуганным котёнком или дрожащей собакой, и что-то внутри разворачивалось, размягчалось, открывалось. Голос опускался до тихого, ровного мурлыканья, руки двигались медленно и уверенно, каждое прикосновение было выверенным и аккуратным. Он не стеснялся гладить, успокаивать, подносить к себе поближе, разговаривать с ними, пока проводил осмотр. — Ну тихо, тихо, малыш, — он аккуратно ощупывал живот рыжего кота, которого принесла пожилая хозяйка с жалобами на потерю аппетита. Кот нервничал, прижимал уши, но под руками Макса постепенно затихал, и Макс чувствовал, как расслаблялись под пальцами маленькие напряжённые мышцы. — Вот так. Всё хорошо. Сейчас посмотрим. Макс машинально погладил кота между ушей и сосредоточился. Ладони пахли антисептиком и шерстью, привычный запах, один из немногих, которые ему по-настоящему нравились — его стезя. Он не думал о том, как выглядел в этот момент. Не думал, что кто-то мог наблюдать. Не думал, достаточно ли он хорош, достаточно ли профессионален, достаточно ли уместно находился в этом пространстве. Он просто делал то, что умел, и животным было всё равно, кто он. Не имело значения, сколько у него денег на счету, какая квартира, какой у него отец, какая бывшая. Рыжему коту было важно только, что руки тёплые и голос спокойный. Этого хватало. Это было так просто: с животными Макс мог быть собой. Бережным, мягким, заботливым, и это было нормально, и это принималось без вопросов. Даже с Лео, когда они были только вдвоём, он слишком сильно менялся. Если бы только тот умел говорить, однозначно шокировал бы Шарля своим опытом. Шарль бы, наверное, даже не поверил, что тот так умел.  Максу вся эта его бережность и мягкость казалась рядом с Шарлем теперь и вовсе неуместной и жалкой. Раньше он хотя бы пытался. Неуклюже, косноязычно, через силу, но пытался улыбаться, отвечать на шутки, посылать фото, в которых был виден край его щеки и розовое ухо. Теперь, зная кто такой Шарль, каждая из этих попыток вспоминалась как что-то стыдное и нелепое. Курьер флиртовал с трёхкратным чемпионом мира. Отправлял ему фото своего лба. Записывал видео, где играл с Лео и улыбался. Думал, что это могло понравиться Шарлю.  Самым глупым было то, что он понимал — он с самого начала знал, что Шарль из другого круга совершенно. Он и тогда чувствовал себя неуместно рядом с ним, но не в такой степени. Да, Шарль был очевидно богатым, но одно дело знать, что тот мог позволить себе пентхаус и догситтера, и это ещё неизвестно, на какие деньги. Может, бизнесмен, да, а, может, деньги семьи или удачная инвестиция. Мало ли что там. Теперь стоило только вдуматься — чемпион мира, трёхкратный — и масштаб менялся до неузнаваемости. Шарль стремился к этому всю жизнь, упорно, целеустремленно, пахал ради этого как проклятый. И мир признал его, и звал чемпионом. Ему даже казалось, что он разучился взаимодействовать с Шарлем. И дело было уже даже не в осознанном решении держать дистанцию. Осознанное решение было первым шагом, но за ним потянулось всё остальное: смущение, которое раньше было робким и почти приятным, теперь стало тяжёлым и удушливым, на грани с тем, от чего хотелось просто исчезнуть. Макс стал постоянно думать о том, как выглядел в глазах Шарля. Раньше тоже думал, но иначе, с другой стороны. Раньше хотел понравиться, хотел, чтобы Шарль заметил, что Макс старался, что снял хорошее видео с Лео, что говорил больше, потому что хотел говорить именно с Шарлем. Там была надежда, пусть и глупая. Теперь надежды не было, и без неё Макс смотрел на себя через другую призму, жёсткую и, как ему виделось, правдивую. Каждое его движение рядом с Шарлем казалось ему неправильным, неуместным, недостаточным. Он чувствовал себя некачественным, заведомо хуже, словно само его присутствие в пространстве Шарля было ошибкой, которую тот рано или поздно заметит. И дело было не в плохой самооценке, Макс оценивал себя среднестатистически. И вот по этой среднестатистической оценке до Шарля ему было как до Луны.  Визиты к Шарлю из-за этого хотелось сократить до минимума, чтобы лишний раз не думать, каким незначительным он, наверное, был в чужих глазах. Только бы ещё эти глаза перестали смотреть на него с такой тоской, будто он изо дня в день только и жил тем, чтобы дождаться прихода Макса с его доставкой.  — Как у тебя дела? — Шарль спросил мягко, почти осторожно, когда уже забрал ужин и заплатил.   — Нормально, — Макс тут же развернулся на месте, намечая маршрут к лифту.  — Макс, — тот сказал это на выдохе, и у Макса прошли мурашки вдоль позвоночника.  Он остановился на полпути к лифту. Обернулся. Шарль смотрел на него как-то болезненно нежно, от чего в груди Макса защемило моментально, и он быстро перевёл глаза на Лео, который крутился у ног хозяина. — Может, посидишь? Десять минут? — он помолчал и без особой надежды добавил: — Пять? — Не могу, диплом надо дописать.  Шарль кивнул. Макс вышел, поспешно потыкал кнопку и ссутулился только в лифте, когда створки закрылись и никто не мог видеть, как он прижал пальцы к переносице и стоял так, пока кабина не остановилась. Шарль смотрел на закрытую дверь. Лео сидел рядом, задрав морду, и Шарль рассеянно потрепал его по ушам, наклонившись, но мысли были далеко. Он заметил эти изменения сразу. Конечно заметил. Но Макс на его вопросы отвечал, на предложения задержаться отказывал спокойно, деликатно — практика, диплом, клиенты — и ни к одному из его ответов нельзя было придраться. Всё правда. Учёба, работа, расписание. Макс за каждым отказом прятался в реальные обстоятельства, и Шарль ничего не мог с этим сделать, потому что обстоятельства были настоящими. Формально Макс вёл себя безупречно. Но что-то катастрофически изменилось. Ещё неделю назад Макс сам начинал разговоры. Сам спрашивал про перелёт, сам рассказывал про Лео и как они проводили время, и голос у него был живой, почти расслабленный, и Макс смешно вздрагивал от случайного прикосновения пальцев. А теперь приходил, передавал заказ и уходил. Шарль ничего не понимал. Он ничего не сказал лишнего, ничего не сделал, не напугал, не перешёл границу. Всё было хорошо. И вдруг — вот это. Может, Макс что-то почувствовал к нему и сам от этого испугался? Теория напрашивалась, но была хлипкой: влюблённым Макс не выглядел. Он выглядел отстранённым и закрытым, механическим. Люди, которые пугались собственных чувств, даже при попытках скрыть обычно метались, нервничали, путались в словах. Макс не путался, он вообще почти не говорил.  Он даже в Лион уехал совершенно без предупреждения. Шарль узнал об этом постфактум, когда дверь открылась и за ней стоял незнакомый парень в фирменной куртке ресторана. Шарль забрал пакет машинально, закрыл дверь, поставил еду на стол и первым делом достал телефон. Первая мысль ударила сразу, холодная и отчётливая: Макс попросил снять его с этого маршрута, чтобы даже не видеть Шарля. И пальцы набрали сообщение раньше, чем Шарль успел подобрать формулировку. «Где ты? Сегодня другой курьер приходил».  Двенадцать минут без ответа. Шарль за это время успел сесть на диван, встать, пройтись до окна, вернуться, взять Лео на руки и посадить обратно. А потом настрочить ещё несколько встревоженных сообщений. Еда, остывавшая на столе, в глотку просто не лезла.  «Я в Лионе. Дела в универе, на пару дней».  Он перечитал дважды. Лион. Дела. Пара дней. Чуть отпустило, потому что Макс хотя бы не исчез насовсем. Но осадок остался тяжёлый и горький: Макс точно должен был понимать, что Шарль заметит его отсутствие, и всё равно не сказал ни слова. Раньше написал бы. Раньше, может, даже прислал бы что-нибудь из поезда, скупое и неловкое, про погоду или про вагон. А теперь «дела в универе, на пару дней». Без единой лишней буквы. И когда Макс вернулся, ничего не изменилось. Ни на грамм. Он снова приходил, снова останавливался перед дверью только на полминутки, снова уходил. Перестал смотреть Шарлю в глаза. Зажимался весь, стоило Шарлю оказаться ближе чем в полутора метрах.  Шарль всё видел. Видел, как смущение Макса из прежнего, тёплого и трогательного, превратилось во что-то совсем другое. Раньше, когда Шарль называл его милым или улыбался ему, Макс краснел, отводил взгляд, но в этом не было страха, было что-то робкое и почти приятное, и Шарль чувствовал, что под этим смущением Максу хорошо. Теперь Макс выглядел почти загнанным. Стеснялся пуще прежнего, но это было плохое стеснение, некомфортное, от которого ссутуливались плечи и взгляд упирался в пол, будто Макс физически не мог заставить себя поднять голову. И вот опять. Он попросил лишь десять минут, потом сократил до пяти. У Макса диплом. Не убежал бы никуда диплом за пять минут, Шарль был готов хоть таймер ставить, если бы тот боялся случайно пересидеть. Но Макс явно переживал не об этом.  Еда на столе так и осталась, потому что аппетит пропал, как и все дни до этого. Он и заказывал её до сих пор, только чтобы Макса видеть. Жалкие тридцать секунд. Шарль подхватил телефон и открыл диалог с Пьером. Терпеть дальше вот так было просто невыносимо. «Пьер, у меня проблема», — улетело в чат, и Шарль закусил губу в ожидании.  Пара минут ожидания, и его сообщение было прочитано. Появились точки и в чат сразу вернулось: «Что там у тебя?» Что у него? Пиздец у него. Пальцы застучали по экрану поспешно, чтобы скорее внятно и доходчиво передать всю суть. «Макс. Я не понимаю что произошло. Неделю назад всё было отлично, он сам писал мне, улыбался, совместные видео с Лео мне записывал. А сейчас я вижу его тридцать секунд на пороге, и он убегает. Я, блядь, даже на пять минут задержать его не могу, я не понимаю» — вывалил он, почти запыхавшись от усердия, с которым печатал.  Пьер прочитал. Шарль видел, как тот набирал ответ, стирал, набирал снова. В горле от этого застрял ком — вдруг Пьер что-то знал? Вдруг случилось что-то ужасное, и тот не знал, как сказать, и переписывал, выбирая формулировку? Шарль уже было хотел написать что-то вроде «просто скажи уже», когда новый пузырёк и сам появился.  «Что ты сделал?» Шарль уставился на экран. В смысле, что он сделал? Не делал. В этом и была проблема. Если бы он знал, что что-то сделал, уже исправил бы, что бы он там ни натворил.  «НИЧЕГО» В чате опять возникли три точки, но на этот раз Пьер написал куда быстрее: «Ну, от "ничего" ничего бы и не было. А ты говоришь, он от тебя шарахается. Значит, что-то было».  С губ сорвался усталый вздох. «Пьер, я клянусь, я ничего не говорил, ничего не делал, это началось одним днём. Что мне делать?» Шарль смотрел на экран и ждал, пока Пьер допишет. Ощущение было беспомощным и мерзким, он по-настоящему не имел ни малейшего представления, что могло произойти. «Спроси Дэна. Они же общаются вроде?» Шарль перечитал сообщение, потом ещё раз. Дэн. Они с Максом действительно как-то заобщались, и, насколько Шарль мог судить, с Дэном Макс чувствовал чуть свободнее, чем с остальными. Не намного, потому что «свободно» в случае Макса означало чуть больше слов и чуть меньше пауз, но всё-таки. Может, Дэн что-то знал. Может, Макс ему рассказал, или хотя бы Дэн что-то заметил, потому что при всей своей неусидчивости он был проницательнее, чем казалось на первый взгляд. Шарль открыл чат с Дэном и набрал короткое «привет». Посмотрел на одинокое слово в пустом поле ввода. Стёр. Набрал снова. Стёр опять. Потом нажал вызов, потому что переписываться уже не мог, ему нужно было здесь и сейчас, а не ждать, когда на другом конце напечатают слово.  Дэн взял после третьего гудка. — Да? — голос был бодрый, фоном играла музыка. Тот, наверное, сидел в симуляторе просто отдохнуть и расслабиться.  Шарль на секунду прикрыл глаза. Нормальный вечер нормального человека. А он тут сидел с Лео на коленях и телефоном в мокрой ладони, и пытался выяснить, почему парень, который неделю назад смущённо смотрел на него из-под ресниц, теперь предпочитал смотрел мимо него в дверной косяк. — Дэн, ты случайно с Максом недавно не общался? — он постарался, чтобы это прозвучало легко. Получилось не очень. Возникла пауза. Музыка стала тише — Дэн, видимо, прикрутил звук или вышел в другую комнату. На другом конце линии Дэн промолчал чуть дольше, чем обычно. Он общался. Сам толком ничего не понял поначалу. Макс попытался отмазаться от разговора с ним, раз, другой, на третий Дэну это не понравилось категорически. Наивный Макс решил, будто от Дэна можно было отмазаться.  Как бы не так, потому что Дэн после нескольких заходов странных сообщений и вежливых «я не могу», припёрся к его дому. Адрес он запомнил ещё с того вечера, когда подвозил Макса. Приехал и написал, что будет ждать снаружи. Повисла тишина, долгая и красноречивая. Потом дверь подъезда щёлкнула, потому что Макс, при всей своей тяге к исчезновению, не мог оставить человека стоять на улице. Физически не мог, это было сильнее него, вбитая с детства привычка не создавать конфликт, даже если конфликт означал просто не открыть дверь. Дэн вытащил его пройтись. Они шли вдоль какой-то тихой улицы, Макс молчал и смотрел под ноги, Дэн говорил, заполняя пространство, потом утомился, перестал бестолково чесать языком и начал спрашивать. Прямо, в лоб, потому что, в отличии от Шарля, он привык к другому стилю общения. Макс мялся, уводил разговор, бормотал что-то невнятное, пока Дэн не загнал его вопросами в угол и тот, глядя куда-то в асфальт, не выдавил: — Ты же тоже гонщик. А я просто курьер и догситтер. Какие у нас общие интересы? До Дэна дошло моментально. Макс каким-то образом узнал про Формулу и тихо дал заднюю по не до конца понятным причинам. Дэн тогда хлопнул его по плечу, ощутив под ладонью, как тот чуть дёрнулся от прикосновения, и очень настойчиво порекомендовал не маяться хернёй. Дэн гонщиком был задолго до того, как Макс об этом узнал, и как-то же находились у них общие интересы, и теперь тоже ничего не изменилось.  Макс смотрел исподлобья, челюсть сжата, руки в карманах, весь вид источал сомнения. Для Дэна это была как красная тряпка для быка. В ход моментально пошли угрозы. Простые, даже нелепые, но в случае с Максом действенные: что Дэн продолжит ходить к нему под дверь, причём в следующий раз притащит бумбокс для убедительности, если Макс будет выпендриваться дальше. Макс хмыкнул, коротко и неловко, и Дэн засчитал это за согласие с полученной информацией. С Дэном Максу было проще. Мотивы были ясны и прозрачны, сугубо дружеские, и подлянок в случае плохого исхода там было на порядок меньше. Да и вообще Дэн был прямой до неприличия. Как раз из-за этого Макс за него и зацепился: он говорил всё, что думал, не нужно было угадывать, что у него на уме. Но с Дэном — ладно. С Шарлем всё было сложнее и страшнее, потому что там в случае плохого исхода Макс пострадал бы куда сильнее. Так что нет. Теперь Шарль звонил и задавал вопросы, и Дэн в целом понимал, о чём речь. Макс с перепугу решил отшить их всех. Чего именно он так испугался, Дэну было не до конца ясно: по его скромному мнению, они были никакие не страшные, а очень даже милые. Но кто он такой, чтобы судить? В любом случае, главным было то, что Шарлю надо было разбираться самому, иначе Макс только глубже спрячется в свою раковину.  — Общался, а что? — Дэн зевнул в трубку, не выказывая особого интереса, будто ни о чём он в курсе и не был.  Шарль потёр лоб. Общался. Значит, что-то видел. Или слышал. Или Макс ему сказал. Или Дэн сам заметил ту же перемену и полез разбираться, потому что Дэн всегда лез разбираться, это было его базовой настройкой. — Ничего, просто… Чёрт, — Шарль запнулся, подбирая формулировку, хотя никакая формулировка не могла звучать нормально в этой ситуации. — Он как-то странно начал себя вести. Я подумал, ты знаешь. Так Дэн и думал. Шарль с Максом не разговаривал нормально. Все эти гляделки, намёки, томные взгляды, от которых у любого адекватного человека уже давно отпали бы последние сомнения, Макс просто не считывал. Он воспринимал прямые утверждения: если Шарль что-то говорил словами, информация у Макса фиксировалась более-менее так, как была подана. Он не ставил слова под сильное сомнение, хотя бы потому что там было за что зацепиться. Но невербальное, всё то, что шло без слов, Макс интерпретировал по какому-то своему внутреннему принципу, через призму собственного опыта, какой уж он там ни был, или через свою стеснительность. И «правдивый» вариант выбирал, судя по всему, тот, который был наименее лестным для него самого. Уж точно он не рассуждал в формате «он на меня пялится так, будто хочет разложить прямо тут, ну, точно влюбился». В такой ситуации Шарлю надо было разбираться самому. Рассказать ему всё означало сделать работу за него, и при следующем затыке они опять окажутся в той же точке. Макс был такой, какой был. И если Шарль его хотел, ему нужно было учиться с ним взаимодействовать. Самостоятельно. А если Шарль сам не справится с этим, то и незачем что-то пытаться хотеть от Макса.  — А ты у него сам спрашивал? — Дэн чуть склонил голову, хотя Шарль этого не видел, зато услышал в его тоне лёгкую, едва заметную усмешку. — Нет, — признался он, и слово повисло в воздухе глупо и беспомощно. — Ну так и спроси. Шарль ждал продолжения. Подсказки, совета, хоть чего-нибудь. Тишина в трубке тянулась, и стало понятно, что ничего больше не будет. — Дэн, серьёзно? Это всё? — А что ты хочешь услышать? Я что, его переводчик? Поговори с ним, — в голосе не было ни злости, ни раздражения, простой совет в том формате, в каком он мог его дать. — Всё, давай, дела.  Шарль убрал телефон от уха, опустил на колени и долго сидел так, в тишине гостиной, с Лео под боком и тупой, давящей тяжестью в груди. Дэн. Помощничек. Наверняка что-то знал и нарочно не сказал. Шарль это слышал, слышал в его голосе ту нарочитую лёгкость, с которой тот перенаправил разговор туда, куда сам захотел. Знал, гад, и решил, что Шарлю полезнее копаться самому. Ладно. Шарль не собирался так это оставлять. Но ему нужно было понять, куда вообще двигаться, за что зацепиться. Просто подойти и спросить в лоб «почему ты стал такой странный» он не мог. Хотя Дэн наверное так бы и сделал. Но Шарль так не умел, и с Максом давление казалось неправильным. Продавить, наверное, и получилось бы, но такая тактика работала однократно, а не в долгую. Если потом Максу опять что-то взбредёт в голову, он будет помнить, что Шарль уже зажимал в угол, и попытается заранее не даваться. У Шарля в планах было сделать так, чтобы Макс не прятался, а, если что-то случится, сам шёл к нему, Шарлю. Но для этого сейчас нужно было найти зацепку, конкретную и осязаемую, чтобы знать, куда идти, ничего не ломая по дороге.  Он снова стал крутить в голове, что могло стать триггером. Вспоминал последние хорошие дни. Их переписку, фотографии с Лео. Макс улыбался на тех фото. Улыбался, чёрт возьми. Ни дай бог он решит больше не улыбаться Шарлю, тот же тогда о стенку расшибётся. Улыбка Макса была чем-то абсолютно космическим, неповторимым. Мягкая, робкая, всегда немного застенчивая, будто Макс не до конца давал себе разрешение, и от этого она была только ценнее, и у Шарля от её вида каждый раз сверхновые рождались и взрывались под рёбрами.  И он думал. Прикидывал. Перебирал по дням. Прилетел тогда раньше, ради Макса. Вытащил на прогулку. Макс там был легче, чем обычно, и Шарль едва держал улыбку в рамках приличия, потому что ему хотелось просто остановиться посреди улицы, схватить и зацеловать, пока тот будет розоветь и тихо смеяться. И расстались они на хорошей ноте. И вздрогнул Макс, когда их пальцы встретились на поводке, по-хорошему. Шарль видел его глаза в тот момент, в них было что-то растерянное и тёплое. И потом Макс принёс заказ, и тоже было хорошо, и они перекинулись парой фраз на пороге, и Макс ушёл смущённый, но довольный. Шарль это чувствовал. И всё. Больше ничего не было. Что потом такого случилось? Ничего. Ничего же. Он лежал на диване с телефоном на груди. Лео дремал под боком длинным батончиком и тихо посапывал, и в квартире было так тихо, что Шарль слышал, как тикали часы на кухне. Он не выдержал. Открыл чат с Максом. Курсор мигал в пустом поле ввода. Шарль начал набирать: «Макс, мне нужно понять что происходит. Ты стал другим, и я не знаю, что я сделал».  Перечитал. Стёр. Слишком требовательно. Макс от такого замкнётся ещё сильнее. Или напишет «всё нормально», и они опять пойдут по кругу. «Привет. Мне показалось, что ты какой-то другой последнее время. Если я что-то сделал, скажи, я исправлю».  Стёр. Показалось? Чтобы Макс на это просто подтвердил, что да, правда показалось? А «исправлю» звучало так, будто Шарль заранее признавал вину неизвестно за что.  «Я хочу тебя увидеть. Пожалуйста, Макс, я так соскучился. Хочу тебя рядом, снова на диване, под фильм. Чтобы ты улыбался мне, пожалуйста».  Пальцы замерли. Господи, ему сколько лет? Сопли. Макс от такого провалится сквозь землю. Ещё, чего доброго, решит, что Шарль сошёл с ума. Стёр. Прикрыл глаза на пару секунд, думая, что хоть и вышло излишне сопливо, зато правда.  Правда соскучился. Правда хотел его рядом. И улыбку тоже. Как сказать?  «Я лучше никогда в жизни в болид не сяду, чем просто позволю тебе вот так просто пропасть».  Шарль остановился. Уставился на собственные слова. Приукрашивал, конечно, на эмоциях, но в голову вдруг ударило. Болид. Грёбаный болид. Он же на прогулке сказал, что гонщик. Из-за всех этих людей с телефонами и их «а можно фото?» И Макс закономерно поинтересовался. И Шарль, конечно, мимоходом бросил, что гонщик. Макс кивнул и не стал уточнять. Но что было потом? Макс мог прийти домой, сесть на кухне или в спальне, открыть телефон и набрать его в строке поиска. И увидеть всё, что Шарль от него прятал. Чемпионаты, подиумы, интервью, красные ковровые дорожки, Алекс с ним в кадре, на целой куче снимков.  Мог ли вообще кто-то так сильно напрячься из-за чемпиона Формулы-1, чтобы выдать такую реакцию? Шарль не был уверен, что обычный человек мог бы. Большинство людей, узнав кем он был, наоборот придвигались ближе. Но не Макс. Макс был странный, Шарль это знал с самого начала. Бог его знает, что тот мог себе выдумать, если узнал. Шарль тяжело выдохнул. Стёр последнее сообщение. Ладно. Сделает ставку на это. Других причин он всё равно не видел. А если окажется, что причина другая, тогда спросит прямо. Он положил телефон на стол и посмотрел на Лео, который спал, подвернув лапы и уткнувшись носом в его бедро. За окном Монако мерцало огнями, и где-то там, в пятнадцати минутах езды, Макс сидел в своей квартире и, скорее всего, убеждал себя, что принял правильное решение. Шарлю на самом деле очень сильно хотелось Макса. Его красные щёки, его улыбку, его голос, его неловкие фразы, его руки, осторожные, уверенные с Лео и холодные, влажные рядом с Шарлем, и эту дрожь при случайном касании, от которой Шарлю перехватывало дыхание. Всего его.  Шарль умел добиваться. Обычно этого даже не требовалось, всем и так хотелось быть рядом, и ему оставалось только выбирать. Но раз тут было иначе? Ничего, значит, тут и добьётся.