щёки твои красные

Входная дверь щёлкнула, приоткрылась. На фоне тут же раздался частый топот коротких лап по паркету, но где-то в метре от двери топот оборвался. Лео замер на месте, не прыгая и не виляя хвостом, как делал обычно, когда слышал, что кто-то вошёл. Просто стоял, навострив уши, и принюхивался, и тот запах, который до него дошёл, заставил его прижаться пузом к полу и тихо, тонко заскулить. Макс кое-как шагнул внутрь, придерживая рёбра левой рукой, и осторожно, локтем, тронул дверь, чтобы та закрылась за ним. Он старался ничего не запачкать, хотя понимал, что запачкает в любом случае. Потом уберёт. Он плохо помнил, как вообще дошёл. Первые несколько минут после переулка слились в одно мутное, качающееся пятно: фонари, тротуар, собственное дыхание, от которого горло саднило, потому что воздух проходил через кровь, стоявшую в носоглотке. Он шёл к Шарлю, потому что до него было пять минут пешком, а до своей квартиры с этим дурацким ступенчатым Монако и его бесконечными лестницами все двадцать пять. По ощущениям он бы не дошёл. Его бы повело на каком-нибудь подъёме, или колени бы подломились, или он просто отключился бы где-нибудь на полпути, а ему утром ещё с Лео гулять. Так что выбора, строго говоря, не было, и Макс шёл туда, куда ноги донесли, хотя ноги тоже были не в лучшем состоянии. Лео снова тихо заскулил у его ноги, прижимая уши. Макс был весь в крови. Из носа пока шёл лило, не переставая, и до сих пор капало — на кроссовки, на паркет, на ладонь, которую он прижимал ко рту. Вся его серая кофта превратилась в бордовое месиво, пропитавшееся от груди до живота, и ткань противно липла к телу. Неудивительно, что чувствительный нос таксы был в шоке. Лео, наверное, никогда в жизни ничего подобного не нюхал — только инстинкты подсказывали, что этот запах означал что-то плохое, что-то опасное. — Тише, малыш, всё нормально, — прохрипел Макс, и это был именно хрип, потому что губы едва шевелились, слипались от крови вперемешку со слюной, а лёгкие до сих пор находились в каком-то спазме и отказывались делать полноценный вдох. Возможно, ему надо было в больницу. Вернее, совершенно точно надо было, но он не пошёл. За годы, что отец бил прицельно по спине и рёбрам, Макс научился ухаживать за собой сам и проверять серьёзность повреждений без посторонней помощи. Если рёбра не переломаны — справится. Ушибы и гематомы обрабатывать он умел. По лицу за всю жизнь получал лишь несколько раз, но и тут Макс был уверен — разберётся. Процесс в случае физических повреждений всё равно был схожим с тем, чему его учили на ветфаке: осмотр, пальпация, обработка, фиксация. Только пациентом был он сам. — Как думаешь, есть у твоего папы аптечка? — он глянул на Лео, который смотрел на него снизу вверх, поджав хвост, с каким-то почти загнанным выражением. — Лео, дружок, не бойся, — он постарался выдавить тон повеселее, чтобы тот отреагировал на интонацию, а не на запах. Ушки и правда дёрнулись, чуть приподнялись, но Лео всё ещё не подходил ближе. По его мнению, от Макса, вероятно, откровенно воняло, так что радоваться он не спешил. Шатаясь, Макс дошёл до ванной, даже не взглянув в зеркало, и полез в шкафчик под раковиной. Пусто. Полотенца, мыло, какой-то гель для душа с надписью, которую он не смог прочитать заплывшим глазом. Это была гостевая ванная, и Шарль наверняка хранил в ней только стандартный банный комплект. Аптечке тут было неоткуда взяться. Он выпрямился, ухватившись за край раковины, чтобы не повело, и глянул на Лео, который одним глазом выглядывал из-за двери, так и не решаясь войти. Макс вышел, посмотрел в сторону спальни Шарля и пошёл туда. Плохо. Личные границы. Он никогда не заходил в эту комнату, даже когда находился тут вместе с Шарлем. Бывал в гостиной, на кухне, в гостевой, в кабинете, но спальню обходил стороной, потому что это было чужое, закрытое. Но сейчас там была личная ванная, а в личной ванной наверняка была аптечка, а рёбра ныли так, что каждый шаг давался через стиснутые зубы — ему нужно было что-то сейчас, а не утром в аптеке.  Он вошёл внутрь. Огромная кровать, на которой спать, наверное, можно было и вдоль, и поперёк, и впятером. Покрывало чуть сбито на одну сторону — Шарль, видимо, не заправлял постель перед отъездом. Зеркало в углу, минималистичный стеллаж, на котором Макс приметил несколько трофеев. Компактные, серебристые, каждый на подставке. Чемпион же. Да. Он отвёл взгляд и осмотрелся. Две двери. Дальняя была чуть приоткрыта, и за ней виднелся какой-то хаос из одежды на вешалках и на полу — гардеробная. Макс дёрнул ручку второй двери и, включив свет, вошёл. Ванная была светлой и просторной и, по ощущениям Макса, просто до абсурда большой. Там помещалось и приличных размеров джакузи, и отдельно душевая за стеклянной перегородкой, и здоровенная стойка для раковины из какого-то светлого дерева, и, разумеется, биде. Макс мог бы подивиться, но сейчас было не время. Он шагнул к раковине и полез в тумбу. Первый ящик — какой-то лосьон, расчёска, всевозможные баночки и тюбики. Второй — на его счастье, то, что нужно. Аптечка. Белая пластиковая коробка и зачем-то даже подписанная стикером. Он поднял её, поставил на столешницу возле раковины, раскрыл и сразу раскопал антисептик. Поднял взгляд и наконец увидел. Вместо лица было самое настоящее кровавое месиво. Один глаз заплыл до такой степени, что из-под припухшего века виднелась только тёмная щель. Второй отёк вокруг, но по какому-то чуду остался рабочим, хотя кожа вокруг уже наливалась чернильным, нездоровым цветом. Из носа подтекало, и он тоже был красным, распухшим, но вроде не сломанным. Нижняя губа разбитая, отёкшая, с тёмной коркой запёкшейся крови по всей длине трещины. И справа на челюсти припухлость, уже перешедшая из красного в густой бордовый оттенок, обещавший к утру стать фиолетовым. Ну пиздец. Он открыл кран, настроил комнатную температуру и стал аккуратно смывать кровь. Ладони подставил под струю, зачерпнул воды, поднёс к лицу, и белая раковина мгновенно окрасилась алым. Он смывал, зачерпывал снова, и красное стекало к сливу густыми разводами, закручивалось, оставляло на фарфоре длинные розовые потёки. Руки тоже были красными — кровь забилась под ногти, въелась в складки между пальцами. Он тёр ладони друг о друга, морщась, когда задевал припухшие костяшки правой руки. Постепенно вода бледнела, теряла густоту, и в какой-то момент стала почти прозрачной, но с лёгким розовым оттенком, который ещё долго не хотел уходить до конца. Дальше антисептик. Он смочил ватный диск, промокнул рассечение на виске — щипнуло так, что из глаза, который ещё открывался, непроизвольно выступила слеза. Прошёлся по скуле, по переносице, по брови, где тоже обнаружилась ссадина, которую он не заметил раньше. Щипало, и он терпел, стискивая зубы и упираясь свободной рукой в столешницу. Кровь почти остановилась. Губа подзатянулась первой, покрывшись тонкой плёнкой, которую важно было не задеть. Нос тоже перестал подтекать, хотя внутри всё ещё ощущался тяжёлый, медный запах. Только на виске, которым он проехался об асфальт, лёжа на земле, выступала кровь, но уже не текла — сочилась медленно, нехотя. Он поковырялся в аптечке, нашёл пластыри, оторвал одну штуку и аккуратно прикрыл висок, прижимая края пальцами. Следом взял какую-то мазь от ушибов и прошёлся по лицу, избегая открытых ран и стараясь наносить осторожно, подушечками пальцев, чтобы лишний раз не давить на отёкшую ткань. Одна рука ныла, костяшки припухли от ударов, которые нанёс уже он сам. Им тоже досталась мазь. Медленно, аккуратно Макс стянул с себя кофту. Она была мокрой и тяжёлой, и отлеплялась от кожи с тихим, неприятным звуком. Футболка под ней была чёрная, на вид прилично сохранившаяся, но он снял и её, перехватив подол здоровой рукой и перетянув через голову, морщась от того, как при этом движении стреляло в рёбрах. Глянул в зеркало и тяжело вздохнул. Кровоподтёки были везде: на ключицах, на рёбрах, на шее, на предплечьях. Проще было назвать, где их не было. Если бы такое место вообще существовало. Он выдавил ещё мази на пальцы и принялся аккуратно наносить, шипя и морщась при каждом прикосновении. Рёбра давались тяжелее всего — при нажатии на левую сторону боль из тупой становилась острой, простреливала до позвоночника, и Макс замирал, пережидая, пока отпустит, прежде чем продолжить. Только после он бережно пропальпировал грудную клетку — методично, по дугам, вдавливая пальцы по межрёберным промежуткам, как учили на занятиях. Адски больно, но хотя бы всё цело. А если и были трещины, то заживут сами. В больнице его максимум обмотали бы эластичным бинтом, не больше. Это он мог и сам, дома был бинт. Он сложил всё на место, убрал аптечку обратно в ящик, закрыл. Помыл раковину, стирая розовые разводы, пока фарфор снова не стал белым. Прошёлся по всему пути, который успел пройти, и вытер за собой каждую каплю крови — на пороге ванной, в спальне, в гостевой, в коридоре, на ручке входной двери. Аккуратно, на коленях, промокнул салфеткой те несколько капель, что попали на паркет в прихожей. Лео всё это время внимательно наблюдал, переступая лапами и тихо помахивая хвостом, будто не мог определиться, бояться ему или уже можно подойти ближе. Закончив, Макс сам подхватил его на руки, бережно, несильно прижимая к груди, и донёс до дивана. — Я останусь, ты не против? — Лео только тихо прижался к нему, уткнувшись мокрым носом в изгиб локтя. Он отлично чувствовал, что Макс сейчас был не в здоровом состоянии, и держался рядом, не пытаясь ни играть, ни вырваться, просто грел собой. Макс был за это благодарен. Он осторожно опустился на подушки, устроил Лео у себя под боком, натянул плед до подбородка и закрыл глаза. Тело гудело, каждый ушиб пульсировал отдельно, в собственном ритме, и сливалось это в одну сплошную, монотонную, тупую боль, которая, к счастью, уснуть не помешала — у него просто не осталось сил.  Следующие дни он гулял с Лео, натянув кепку до самого носа, чтобы не пугать прохожих. Солнечные очки закрывали верхнюю половину лица, и если не вглядываться, со стороны можно было принять его за обычного парня, слишком чувствительного к солнцу. Он купил себе целый пакет мазей, пластырей и обезболивающих, заодно купил новую мазь для Шарля взамен той, что использовал наполовину. Положив на то же место в контейнере, вместо старой, чтобы выглядело нетронутым.  На работе в ресторане взял больничный, чтобы не пугать клиентов. Менеджеру сказал, что неудачно упал на лестнице, тот посмотрел скептически, но расспрашивать не стал. Больничный, конечно, был не вовремя. Ему всё же предстояло где-то раскопать десять тысяч, но Макс сильно сомневался, что даже если бы он работал каждый вечер в течение той недели, которую ему «выделили», успел бы за счёт чаевых собрать подобную сумму. Честно говоря, он не очень представлял, как ему поступить. Он не шутил, когда говорил тем четверым, что таких денег у него не было. Вместе с этим он довольно скептически относился к самой угрозе про неделю. Просто потому что, ну вот закончится неделя, денег он не достанет, и что они тогда будут делать? Вариантов у них было немного. Максимум ещё раз избить его уже просто от злости. Макс, конечно, тут же подумал о том, что на их месте — боже упаси, разумеется, на их месте оказаться — но если бы всё же он был на их месте, то вместо того чтобы просто бить человека за то, что тот не собрал деньги в срок, он бы припугнул и назначил другие условия. Например, раз в две недели собирать по тысяче и отдавать. А если бы не отдавал, то тогда уже для профилактики давать пару раз по лицу. Чисто с логической точки зрения это казалось ему более эффективным подходом, чем если те просто решат бесцельно на него снова напасть. Но подсказывать такую схему он, конечно же, не собирался, а то, что те додумаются сами, он не очень рассчитывал. Фактически в какой-то момент он просто перестал думать о том, где ему достать деньги. Правда — если нужно было просто пережить ещё одни побои и потом навсегда забыть про Микаэлу, то ну и ладно. Что ещё он должен был делать? Других вариантов у него всё равно не было. Если совсем по-честному, то куда больше его сейчас беспокоил Шарль. Потому что Макс готов был тихонечко пережить и рёбра, и физиономию, и даже долг Микаэлы, лишь бы Шарль ничего из этого не увидел. Бог его знает, чем это вообще обернётся. Шарль и без того вёл себя так, будто Макс был стеклянный. А если к стеклянному добавится ещё и избитый — вообще можно было заканчивать. Но Шарль лез со своими фото. Постоянно. Выпрашивал, подкалывал, скидывал стикеры с грустными мордами, отправлял вопросительные знаки, когда Макс слишком долго не отвечал. И Макс отправлял. Лео, Лео, Лео. Себя он не фотографировал нигде, потому что, ну, что бы он показал? Свою разукрашенную рожу, где красное плавно переходило в малиновое, потом в синее, потом в густое фиолетовое? Нет уж. Но Шарль не отступал, и Макс изворачивался как мог. На одном снимке Лео развалился у него на груди, и в кадр попал только узкий кусочек шеи между воротом худи и подбородком. На другом — ухо и немного волос. Потом снял их беготню по пляжу, но исключительно со спины, вечером, когда было уже темно, и для надёжности нацепил капюшон — а потом минут пять не шевелился, потому что рёбра горели адским пламенем.  Шарль, глядя на всё это по ту сторону экрана, извёлся вконец. Когда он уезжал, ему казалось, что между ними что-то сдвинулось. Может, ещё не до «хорошо», но и «плохо» точно не было. И в первый день Макс действительно отправлял нормальные кадры — и с лицом, и с улыбкой. Живые, настоящие, тёплые снимки, как и положено. А на второй день всё обрезалось. Пошли кадры только Лео. Без рук, без улыбок, даже без случайно попавшей макушки. Шарль листал один за другим, ждал, что в следующем мелькнёт хотя бы тень Макса. Не мелькнула. К вечеру в чате была галерея идеальных собачьих портретов, и на каждом — ни единого намёка на фотографа. Мало того, что Шарль в принципе соскучился, так ещё и не мог отделаться от мысли, что Макс снова выстраивал между ними стену. Кирпичик за кирпичиком, фотография за фотографией, где его становилось всё меньше и меньше, пока не осталось вообще ничего. Он закусил щёку, выдохнул коротко и набрал в чат: «Вижу только одну мордашку». Надеялся, что намёк дойдёт. Дошёл. На следующей фотографии, по крайней мере, появилось ухо. И Лео, который пытался это ухо прикусить. Мило. Здорово. Шарль поставил сердечко. Вот только мордашку он по-прежнему видел одну.  В чат улетело: «Я соскучился». Это было прямо, но Шарль и перед отъездом уже говорил ему то же самое. Тогда сработало, Макса отпустило, он оттаял и вроде никуда не собирался. Шарль рассчитывал, что тёплые слова снова растормошат его, если тот опять накручивал себя. Хотел получить хоть что-нибудь в ответ — хотя бы нормальный кадр, где можно было бы посмотреть на него и убедиться, что между ними всё ещё в порядке. Макс фото не прислал. Поставил сердечко на сообщение. Раньше никогда так не делал. Впервые. Шарль уставился на экран. Сердечко вместо лица. Ухо вместо улыбки. Спина в капюшоне на тёмном пляже. Это было совсем другое, чем раньше. Раньше Макс прятался за Лео от смущения. Сейчас он прятал себя, целенаправленно, и делал это так, будто было что скрывать. До конца выходных нормального фото в чате так и не появилось. Шарль к тому моменту уже просто не находил себе места. Ходил по номеру в Майами, откладывал телефон в сторону, поднимал, снова клал, снова поднимал. Ничего не понимал, и от непонимания становилось только хуже, потому что воображение радостно подкидывало один сценарий за другим, и все были паршивыми. В голове родилась мысль проверить. Если Макс пытался дистанцироваться — Шарль хотел знать точно, чтобы не додумывать. Если дело было в чём-то другом — тем более. В чат улетело пробное: «Макс, а ты работаешь в ресторане завтра?» Почти сразу прилетело: «Нет». Шарль мгновенно осмелел — так было даже проще. «Я приеду только в шесть утра, ты сможешь тогда побыть с Лео?» Прочитано. Тишина. Ни точек, ни реакции, просто пустой экран. Шарль стоял посреди номера и считал минуты. Одна. Две. Три. На четвёртой пальцы уже дёрнулись набрать «ты там?», но он удержался. На пятой в кой-то веки замигали точки. Ещё через минуту: «Хорошо. но мне с утра на практику, в пять нужно будет уйти». У Шарля внутри всё натянулось ещё туже. Макс точно опять убегал. В помощи не отказал, но пять минут тишины перед ответом говорили сами за себя. Тот явно прикидывал, какой повод выдать, чтобы испариться до приезда Шарля. Какая, к чёрту, практика в пять утра? Может, и была, Шарль, конечно, не брался утверждать наверняка, что это было невозможно. Но молчание, потом медленный набор, потом аккуратная формулировка с запасом — всё выдавало Макса, подбиравшего правдоподобное оправдание. Радовало одно: Шарль это выяснил заранее. Теперь он точно мог поймать Макса у себя дома. Самолёт вылетал из Майами в семь утра, в Монако он мог оказаться чуть раньше полуночи. Оставалось только промолчать и ничем себя не выдать. Большую часть перелёта Шарль провёл, уставившись в пустое кресло напротив, и старался не накручивать себя. Не получалось, потому что голова без спроса прогоняла одни и те же мысли по кругу. Макс снова закрылся. Либо из-за того, кем Шарль был, и тогда все те слова на диване ничего не стоили. Либо из-за чего-то ещё, о чём Шарль понятия не имел, и молчание было маскировкой. Ничего. Он не собирался давать Максу вот так пугаться. Поговорит прямо. Окольные пути не работали — Макс читал между строк слишком много лишнего и пугался того, чего там не было. Шарль просто даст понять, что он рядом и что шарахаться на ровном месте незачем. Терпеливо, спокойно, но без возможности сбежать. По приезде Шарль открыл дверь тихо. Ключ провернул медленно, придерживая механизм, чтобы щелчок вышел глухим. Протиснулся в щель, не распахивая створку, и замер в прихожей. Главным было, чтобы Лео не услышал, — щенок тут же выдал бы его появление, а Шарль хотел застать Макса подальше от выхода, там, где тот не мог накинуть рюкзак и сделать вид, что было пора уходить.  В гостиной горел тёплый, приглушённый свет, и Шарль двинулся на него. Макс стоял на кухне, спиной к нему, и наклонился к раковине — наполнял миску водой. Лео, конечно, тут же метнулся к Шарлю, цокая когтями, и от этого резкого, непредвиденного звука Макс обернулся. Время остановилось. Шарль смотрел на него и не мог вдохнуть, потому что то, что он увидел, выбило из него воздух с тем же эффектом, как удар под дых. На Максе живого места не осталось. Лицо отёкшее, с налившимися, тяжёлыми гематомами — левая половина фиолетовая, почти чёрная по скуле, с желтизной по краям, которая бывала только через несколько дней после удара. Пластырь на виске, явно свежий, но уже чуть пропитавшийся кровью. Губа рассечена, стянута тёмной заживающей коркой. Один глаз почти не открывался, из-под века виднелась узкая, мутная щель. Он стоял, и Макс стоял, и они смотрели друг на друга, и тишина между ними гудела. Потом Шарль шагнул, раз, ещё. Руки дёрнулись к его лицу на чистом рефлексе, и он тут же их отдёрнул, потому что прикоснуться к этому было страшно. Снова потянулись, снова назад. Вместо этого он осторожно взял Макса за руку, за левую, потому что выглядела целее, и сжал пальцы едва ощутимо, чтобы не сделать хуже. — Блядь, боже, иди сюда, — голос сел, и Шарль потянул его к дивану, где было светлее. Усадил, сел рядом, развернулся всем корпусом и стал рассматривать, перебирая взглядом каждый синяк, каждую ссадину, каждый сантиметр опухшей кожи. — Ты был в больнице? Обработал? У меня где-то мазь была, ты нашёл? Голос срывался, и руки всё лезли — потрогать, проверить, убедиться, — а Шарль каждый раз ловил их и укладывал обратно на колени, потому что боялся задеть что-нибудь и сделать ещё больнее. Макс кивнул, коротко, осторожным движением. Пальцы сжались в кулаки у него на коленях, костяшки побелели. Вот именно этого он и не хотел. Этого взгляда, этой паники в чужих глазах. Весь уикенд старался — кепка, капюшон, ракурсы, темнота — и всё равно попался. — Взял у тебя в аптечке немного, но я купил тебе новую, — он отвёл глаза, не выдерживая. У Шарля в груди стало тесно от какого-то тупого бессилия. Купил новую. Его избили на вид до полусмерти, а он пошёл и купил мазь, чтобы заменить ту, которой воспользовался. Да Шарлю было плевать на мазь. Он бы скупил все аптеки Монако, лишь бы Макс лечился нормально, а не ходил неделю с пластырем и терпел. — Господи, кто тебя так? И даже не думай говорить, что упал, — Шарль нахмурился резко, заранее отсекая любую попытку соврать. Макс молчал. В желудке скручивался тугой и горький стыд. Повёлся на слова Микаэлы как наивный дурачок. Пять лет прошло, и хватило одного звонка с заплаканным голосом, чтобы он встал из-под тёплого пледа и потащился через ночной город к ней. Но рассказать — значило объяснять, кто она, значило вспоминать, значило ворошить то, что он старательно закапывал несколько лет. Как много он был готов рассказать? На каком моменте остановиться, потому что достаточно? Сможет ли остановиться?  — Макс, я не могу просто… — Бывшая девушка попросила встретиться, — вырвалось раньше, чем Шарль договорил, и Макс тут же замолк, будто сам испугался того, что сказал. Шарль уставился на него. Объяснение не объясняло вообще ничего. Зато теперь он знал, что у Макса была девушка. Само по себе это не казалось чем-то невозможным, просто он представлял с трудом. Уж точно не мог представить, что там была за девушка у такого скромного и тихого парня, что по её вине он был в таком состоянии.  — Она у тебя что, чемпион по единоборствам? — глупость выскочила сама, на автомате, потому что Макс перед ним был натянут до предела и любая дурацкая фраза казалась лучше, чем давящая тишина. Сработало. Макс качнул головой вниз, и из горла вырвался хриплый, чуть нервный смешок, но, кажется, всё-таки больше облегчённый. — Мы не общались с ней около пяти лет, с момента, как расстались, — голос шёл тяжело, и Макс подбирал каждое слово, пробуя его на вес, прежде чем произнести. — Она недавно позвонила, потом стала писать… Он рассказал Шарлю практически всё. Начал издалека — с подросткового возраста, с того, как случайно столкнулся с ней в библиотеке, и как спустя несколько месяцев сбежал из дома и перебрался с ней во Францию. Для Шарля тут сразу обнаружились вещи, которых он раньше не знал. Первое: Макс жил и вырос в Нидерландах — видимо, отсюда и не родной французский, который у него иногда спотыкался. Второе, и оно зацепилось острее: «сбежал из дома». Шарль попытался примерить это на того Макса, которого знал, — молчаливого, аккуратного, стеснительного до покрасневших ушей — и у него не складывалось. Трудно было представить, чтобы этот человек когда-то в шестнадцать лет собрал рюкзак и рванул в другую страну. Хотя, если подумать — может, как раз из-за того, каким он был, первая подростковая любовь и стала для него чем-то настолько всепоглощающим и важным, что ещё не до конца сформировавшийся мозг решил действовать по принципу «угадай, что выкину». Макс рассказал, как поначалу они просто жили рядом, делили маленькую комнату и одну кровать, как он пахал на всех подряд подработках, до каких дотягивался, и откладывал на образование. Как ближе к девятнадцати у них завязалось по-настоящему. И как они были вместе чуть больше двух лет, пока Макс не обнаружил, что деньги, которые она систематически просила якобы на мелочи, утекали совсем в другую сторону — на притоны и на героин, который она пускала по вене, или что ещё там обычно пускали по вене — Макс, честно говоря, в этом не разбирался. Шарль слушал и чувствовал, как внутри медленно закипало. Перед глазами без труда рисовался совсем молодой Макс — худой, серьёзный, работающий на износ, старающийся и для себя, и для неё, отказывающий себе ради неё, верящий ей. А она спускала каждый его евро, заработанный в ночных сменах, каждый раз, когда шла за очередной дозой. Так ещё и ко всему прочему история этим не закончилась. Помимо того, что Микаэла была наркоманкой, она ещё и изменяла ему. А когда Макс попытался разойтись нормально, наговорила ему такого, о чём он не стал распространяться, но Шарль и без подробностей прекрасно понимал, что ничего доброго в тех словах не прозвучало. И обчистила их общий счёт, вывела всё до цента, вытрясла и его кошелёк, и учебник по биологии. Перед глазами стоял двадцатиоднолетний Макс, оставшийся без денег, без жилья и без единого человека рядом — по вине той, кому доверился целиком. Шарль вообще-то не был жестоким, но в ту минуту он мог думать только о том, чтобы найти эту Микаэлу и разукрасить ей физиономию до того же состояния, в котором сидел перед ним Макс. И плевать, что она девушка. Совершенно плевать, потому что за свои поступки отвечали все одинаково. Наконец Макс добрался до нынешней истории и того, что же случилось в действительности сейчас. И Шарль был готов рвать и метать. Этой дряни хватило наглости связаться с ним после стольких лет, выпрашивать прощение только ради того, чтобы снова попытаться стрясти с него деньги, хотя он уже давно никакой ответственности ни за неё, ни за её действия не нёс. И он уж точно никому ничего не был должен. Какого вообще чёрта кто-то вообще фактически напал на него, просто потому что она додумалась ткнуть в него пальцем? Что за уроды вообще будут избивать человека, который их в глаза не видел? Просто уму непостижимо.  — Сколько? — выдохнул Шарль. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони.  Макс молча качнул головой. Нет. Это не касалось Шарля, и тот не должен был в это влезать. Потому что в чём тогда была разница между Максом и Микаэлой? Она использовала его, а он Шарля? Рассказал грустную историю, надавил на жалость и получил за это деньги? Чем он тогда лучше? — Макс, сколько? — голос стал жёстче.  Не хватало ему ещё вступать в споры, когда Макс сидел перед ним в таком виде, из-за суммы, которая наверняка была просто копеечная.  — Не надо. — Я не буду даже обсуждать это, это не шутки. Говори. Макс посмотрел на него загнанно, с каким-то беспомощным выражением, от которого Шарля стиснул зубы, и снова увёл взгляд. Он физически не мог выдавить из себя сумму, потому что это ощущалось как попрошайничество, а попрошайничество Макс ненавидел всем телом и никогда таким не занимался.  — Правда, не нужно. Я не могу столько от тебя принять, я разберусь как-нибудь с… — Хочешь, считай это премией за то, как хорошо ты сидишь с Лео, — Шарль перебил, резко, не дав ему даже мысль закончить. — Хочешь подачкой, хочешь долгом, мне без разницы. Говори сколько! — к концу фразы голос сорвался почти на крик, потому что эмоции перехлестнули через край. Макс был весь избит, а Шарля даже рядом не оказалось. И Макс не позвонил. Мог — и не позвонил. Мог написать одно слово, и Шарль перевёл бы любую сумму. Деньги вообще были самым последним, о чём Шарль переживал, и меньшим, что он мог предложить. И Макс отказывался от этого из гордости, из упрямства, из страха выглядеть должником — Шарль понятия не имел. Но что бы там ни крутилось у него в голове, Шарль считал это абсолютной глупостью. — Макс? Ну? — и резковато вскинул руку в сторону, раскрытой ладонью вверх, в жесте «давай уже, говори». Макс дёрнулся всем телом, втянул голову в плечи и застыл на диване, подтянув локти к рёбрам. Не увернулся, не закрылся руками, не отклонился. Просто осел на месте и замер с опущенной головой, будто дальше сопротивляться и не планировал. Рука Шарля повисла в воздухе и медленно опустилась. Он перестал дышать. Конечно, он понимал, что люди уклонялись от резких жестов — нормальный рефлекс, ничего странного, когда в твою сторону замахиваются. Но Шарль не замахивался и вообще в жизни бы не подумал его ударить, это просто немыслимо. К тому же там, в переулке, Макс дрался — Шарль видел сбитые костяшки, опухшие и тёмные. Значит, давал отпор, бил в ответ, защищался. Но здесь, на его диване, Макс в ответ на один случайный взмах руки выбрал замереть и ждать, чем закончится. По спине прошёл холод. Что вообще за реакция, будто он решил, что Шарль замахнулся на него? Потому что повысил голос? Шестерёнки в голове закрутились, и он снова представил подростка, который влюбился в меркантильную, на тот момент уже вообще-то взрослую девушку, которая могла думать, что маленький Макс — личная прислуга. Может, она кричала на него? Давала пощечины? Вот Макс и привык в подобной обстановке просто замирать — девушке он всё равно не мог ответить.  Шарль медленно, очень медленно, придвинулся ближе. Положил ладонь Максу на запястье — невесомо, кончиками пальцев, так, чтобы прикосновение было абсолютно однозначным. Только мягкость — ничего другого. — Макс, я не знаю, что ты себе про меня надумал, но если тебя ещё раз кто-то тронет… — он замолчал, сделал глубокий вдох, потому что почувствовал, как голос снова начинал подниматься от злости, и сейчас это было нельзя. — Я не хочу этого видеть. Не хочу знать, что я мог предотвратить это и не сделал. Поэтому, пожалуйста, скажи мне, сколько? — Десять, — выдохнул Макс, и голова опустилась ещё ниже. Он сдался только из-за того, как Шарль попросил. Из-за «пожалуйста», произнесённого таким тоном, будто от ответа зависело что-то по-настоящему важное. Ему так никто раньше не говорил. Никто никогда не вкладывал в просьбу столько, сколько Шарль вложил в одно слово, — будто ему было жизненно необходимо, чтобы конкретно с Максом больше ничего плохого не случилось. — Хорошо. Можешь больше не переживать об этом, — голос выровнялся, стал тихим и ровным, и Шарль придвинулся ещё ближе. — Иди ко мне. Протянул руки. Макс сам собой качнулся к нему, подался вперёд, ткнулся лбом в ключицу. Рёбра тут же прострелило горячей болью, но ему было всё равно, потому что Шарль обнял его осторожно, едва касаясь лопаток ладонями, и от этой осторожности, от этого бережного, выверенного давления, по телу Макса прошла мелкая, частая дрожь, которую он не смог остановить. Шарль мгновенно разжал руки. — Сильно засмущаешься, если попрошу снять кофту? Макс приподнял голову, посмотрел удивлённо, но отстраняться и не подумал — вжимался в его грудь, потому что уходить из этого тепла казалось абсурдным. — Если ты уже покраснел, мне не видно. У тебя вся моська фиолетовая, — Шарль мягко усмехнулся и убрал ладонь с его лопатки. Опустил на затылок, погладил медленно, пропуская пряди между пальцами. — Снимай давай, я посмотрю. Макс выдохнул и нехотя отлепился. Без чужого тепла каждый ушиб тут же напомнил о себе, каждая ссадина загорелась заново. В мыслях сразу всплыло, что ещё несколько дней назад он собирался бегать от этого человека. Считал, что нужно отойти, пока не поздно. Ну вот. Поздно, да. Стянул худи через голову и чуть ссутулился под взглядом Шарля. Не от того, что его раздели, а от того, что теперь Шарль видел всё: бордово-фиолетовые разводы на рёбрах, тёмные пятна на ключицах, припухшие предплечья с желтизной по краям. — Блядь, — только и выдохнул Шарль. — Ничего, оно заживёт, — Макс проговорил это уверенно и спокойно, у него был большой опыт, чтобы не переживать об этом.  У Шарля скулы свело. Заживёт. Ну конечно. Макс сидел перед ним весь в кровоподтёках, рёбра в разводах, кожа бордовая, — и говорил об этом как о порезе бумагой или вроде того.  — Знаю, Макс, я знаю, что заживёт, но это же… — голос опять полез вверх, и Шарль снова перехватил его, стиснув зубы. — Ну почему ты не позвонил мне… Пожалуйста, я прошу, если ты вдруг снова окажешься в плохой ситуации, просто позвони. — Хорошо. — Нет, не хорошо. Пообещай, — брови сошлись к переносице, и в глазах стояла какая-то тотальная, абсолютная беспомощность, потому что исправить то, что уже произошло, Шарль просто не мог. Макс не выдержал. — Обещаю. Наверное, он пообещал бы сейчас что угодно. Просто потому что не представлял, как иначе реагировать на то, что слышал. На тревогу в чужом голосе, на отчаяние, которое Шарль даже не пытался спрятать. Макс привык к другим реакциям — он никогда не сталкивался с тем, чтобы кто-то умолял его беречь себя и при этом выглядел так, будто в случае чего пострадает ещё и он сам.  — Спасибо, — Шарль улыбнулся, едва заметно, краешком губ, в глазах усталость смешалась с облегчением.  Он потянулся медленно, наклонился и оставил бережный, почти невесомый поцелуй на ключице Макса — на той стороне, где синяков там не было. Прикосновение обожгло. Тепло вспыхнуло в одной точке и мгновенно разлилось по всему телу — до затылка, до кончиков пальцев, до середины груди, где всё сжалось и тут же разжалось. Тело вздрогнуло от неожиданности, сердце заколотилось, ладони стали влажными, и Макс просто смотрел, как Шарль так же медленно выпрямился и встретился с ним взглядом. — Вот, — Шарль подал ему обратно худи. — Я сделаю тебе какао, а ты отдыхай, — он поднялся, глянул на Лео, который давно уснул на соседней подушке, вытянувшись длинным батончиком, и аккуратно подцепил его на руки. — Говорят, животные лечат. Так что вот, лечись, — пихнул сонного щенка Максу и развернулся в сторону кухни. Макс перехватил Лео, прижимая к себе бережно. Тот зевнул, ткнулся мокрым носом ему в шею и тут же уложил морду на всё ещё неодетое, синеватое плечо, засыпая на ходу. На кухне Шарль уже доставал ту свою любимую, большую кружку, открывал шкафчик, тянулся за какао и розовыми маршмеллоу, которые Макс любил. Макс смотрел и прижимал к себе тёплого, сопящего Лео. Он уже ничего не понимал.