щёки твои красные

План Макса вернуться в ресторан после больничного пошёл не совсем, как запланировано. Он, конечно, действительно вернулся, и Шарль действительно встречал его на пороге с искренней, неподдельной радостью каждый вечер. Вот только после того утра, когда Макс проснулся не просто на диване Шарля, а прямо на нём самом, что-то внутри перемкнуло окончательно. Смущение, которого и раньше хватало, разрослось до размеров, с которыми Макс уже не справлялся.  Он плохо помнил, как уснул. Помнил, что повело, что Шарль мягко облокотил его на себя, и дальше всё размазалось в тёплую, плотную темноту. А потом было утро. Он открыл глаза и долго не мог понять, где именно находился. Под щекой было что-то тёплое, мерно вздымавшееся, и от этого ритма Макса покачивало, будто на воде. Потом дошло. Ткань чужой футболки, сбившаяся под его скулой. Запах, от которого вчера кружилась голова, только теперь без вина, чище, ближе. Рука Шарля лежала у него между лопаток, тяжёлая и неподвижная, и Макс ощутил каждый палец по отдельности, будто те отпечатались на коже сквозь кофту. Сердце подбросило к горлу, ударило там раз, другой, и Макс замер, боясь пошевелиться и разбудить.  Со всей осторожностью, на которую был способен, он приподнялся, переместил вес с чужой груди на локоть, потом на пол, и бесшумно выпрямился. Шарль не проснулся. Лежал, слегка повернув голову набок, с приоткрытыми губами и умиротворённым лицом, и выглядел так спокойно, что Макс заставил себя отвернуться, потому что иначе продолжил бы стоять и смотреть, а это было уже совсем за гранью. Он забрал из спальни Лео, который встретил его сонным вилянием хвоста и зевком во всю пасть, нацепил поводок и вышел. Утренний воздух в Монако был ещё прохладным, чуть сыроватым от ночной влаги, и Макс дышал им жадно, полными лёгкими, пытаясь вытряхнуть из головы фантомное ощущение чужого сердцебиения под своей щекой. Не получалось. Лео трусил по набережной, обнюхивая всё подряд, хотя уже сто раз тут гулял, а Макс шёл за ним и думал о том, как именно будет смотреть Шарлю в глаза, когда вернётся. И когда вернулся, Шарль уже не спал. Сидел на кухне, босой, в той же мятой футболке, и наливал какао в две чашки. Улыбнулся, как будто не произошло ничего особенного. Предложил какао, и Макс, вопреки всему своему смущению, не смог отказаться. Они выпили молча, потом поговорили о чём-то настолько отстранённом, что Макс через пять минут уже не помнил содержания. Что-то про погоду, что-то про Лео, какая-то ерунда, которая нужна была только для того, чтобы заполнить пространство между ними чем-то безопасным. Макс допил, поблагодарил и ушёл. По дороге домой в кармане худи сжимал и разжимал кулаки, потому что руки всё ещё подрагивали. Нельзя было сказать, что между ними после этого что-то радикально изменилось. Шарль стал писать чуть чаще, без конкретного повода, просто так, и Макс даже пару раз в свободное от работы время оставался у него на несколько часов. Они смотрели фильм или выходили вместе погулять с Лео вдоль вечерней набережной, где фонари отражались в тёмной воде и Лео пытался охотиться на собственную тень.  Однажды Шарль даже испёк ему капкейки. Поставил контейнер на стол с таким видом, будто это было самое обычное дело, хотя по следам шоколада на его запястье и лёгкому запаху ванили, пропитавшему всю кухню, было очевидно, что возился он долго. Макс съел два, пробормотал что-то благодарное, а щёки горели так, что он чувствовал жар прямо в черепной коробке. Но при всём этом ситуация не двигалась никуда. Шарль ни разу не поднял тему той ночи. Ни словом, ни намёком, ни взглядом не обозначил, что помнил, как Макс уснул у него на груди, вцепившись в футболку, и как сам Шарль, судя по положению рук утром, обнимал его всю ночь.  С одной стороны, Макс был этому благодарен — обсуждать подобное вслух, словами, глядя друг другу в лицо, казалось ему чем-то непереносимым, от чего он бы, скорее всего, просто умер на месте от смущения. С другой стороны, от этого молчания внутри скапливалось странное, ноющее беспокойство. Они вроде бы сблизились. Макс позволил себе уснуть на другом человеке, что для него по уровню доверия было равносильно тому, чтобы выложить все свои секреты, ещё и сидя перед слушателем раздетым — сон был беззащитным процессом, Макс рядом со всеми подряд не спал. И Шарль это принял, ответил теплом и руками на спине, а потом просто взял и не стал ничего дальше с этим делать. Может, давал время. Ждал, пока Макс сам подаст знак, что всё, что произошло, было осознанным, а не пьяной случайностью, что он действительно хотел этой близости и готов был к ней вернуться на трезвую голову. Это был бы разумный вариант, и Макс понимал его логику. Но были и другие. Например, что Шарлю наконец стало не так интересно. Макс больше не сопротивлялся, не убегал, не прятался, и тогда подтверждалась его теория, что именно сопротивление и было тем, что подогревало чужой интерес. Теперь, когда Макс перестал дёргаться, азарт схлынул, и Шарль тихо решил притормозить, сам искусственно замедляя. А может, всё было ещё проще. Может, Шарль, подержав его ночь в руках, понял, что в романтическом смысле это не то, что он искал. Что гораздо приятнее было бы обнимать кого-то вроде Алекс. Красивую, из его мира, знающую правила игры. И решил оставить их общение в дружеском формате без лишних объяснений. Макс метался между этими версиями и чувствовал себя беспомощно, потому что сил прояснить ситуацию в себе не находил. Даже мысленно отрепетировать подходящий вопрос не получалось. Как вообще спросить такое? «Ты не двигаешь ситуацию дальше, потому что ждёшь меня или потому что передумал?» Язык не поворачивался даже в воображении. Так что он просто продолжал работать и позволял Шарлю задавать темп. Но и с работой всё вышло не совсем так, как планировалось. Ближайший Гран-при проходил прямо в Монако, а значит, Шарлю не нужно было никуда лететь, и повода пересекаться по поводу Лео не возникало. Вдобавок экзамены и защита дипломной работы были уже совсем на носу, и чтобы не допустить ни единой ошибки, не упустить мечту, к которой шёл столько лет, Макс снова взял отпуск в ресторане. Понимая, что Шарль заметит, и у того обязательно полезут вопросы, он даже написал первым. Коротко и по делу. «У меня скоро экзамены, взял отпуск, чтобы подготовиться».  И это ещё сильнее сократило количество пересечений фактически до нуля. И Шарль, разумеется, расстроился. Вечерами снова приходил кто-то другой, и Шарль писал Максу ещё чаще, чем раньше, заваливая сообщениями, на которые Макс при всём желании не успевал отвечать.  Для Макса это была тихая агония. Внутри к Шарлю всё тянулось, и на каждое сообщение хотелось дать что-то нормальное, человеческое, развёрнутое. Неважно, что нормальные ответы у него выходили раз через раз, он хотя бы пытался. Теперь же, обложенный учебниками с ног до головы, с дипломной, которая не желала устаканиться в голове, и билетами, которые расплывались перед глазами к вечеру, его и без того не слишком развёрнутые ответы превращались почти в однословные.  «Угу», «Занят», «Потом».  И временами короткие напоминания, что он правда завален подготовкой. Просто чтобы Шарль не решил, что Макс снова от него бегал и целенаправленно сворачивал общение. Он пока так до конца и не разобрался, стоило ли дистанцироваться, но совершенно точно знал, что не хотел. Уверенности в чужих чувствах по-прежнему не было, но он решил, что раз самому не хотелось, то и не станет. Раскачивать ситуацию перед защитой диплома было точно плохой идеей — Шарль наверняка бы его только задёргал, вероятно, даже добился бы своего, но тогда Макс точно не смог бы думать ни о чём, кроме него. А ему нужно было думать о своём будущем и дипломе. Шарль же и без каких-либо фактических попыток Макса отдалиться, просто от вынужденного сокращения общения, изнемогал. Он всё понимал. Понимал, что это важно, понимал, что временно. Но он соскучился. Соскучился так, что это ощущалось физически, тупой тяжестью в груди и навязчивым желанием взять ключи и поехать просто постоять под чужой дверью, если не пустит внутрь. Особенно после той ночи. Проснуться одному, когда ещё пять минут назад на тебе спал человек, дышал в шею, держался за футболку несмело, было удручающе. Шарль открыл глаза и долго лежал, глядя в потолок, и первая мысль была: привиделось. Перепил, уснул, навоображал. Но в воздухе ещё держался запах его шампуня и на футболке, в том месте, где Макс сжимал ткань, осталась мелкая, жёсткая складка, которая не разгладилась. Шарль провёл по ней пальцем и не стал особо поправлять.  Когда Макс вернулся с прогулки с Лео, всё стало окончательно ясно. Щёки у того были розовые, явно не от утреннего тёплого воздуха. Глаза метались, не зная, куда деться, и Макс, принимая чашку с какао, умудрился коснуться пальцами пальцев Шарля и тут же отдёрнуть руку, будто обжёгся. Значит, ничего ему не приснилось. Всё было ровно так, как было. И вот тут начинались сложности. Шарль, в отличие от Макса, совершенно ничего не стеснялся. Более того, только и думал о том, как теперь оставить Макса вот так, на себе, насовсем. Каждую ночь. Чтобы дышал в шею, и держался, и засыпал с таким доверием, от которого у Шарля всё внутри переворачивалось. Но он прекрасно понимал, что стоит ему на трезвую голову заявить что-нибудь подобное, Макс отреагирует скорее с тревогой, чем с радостным согласием. Так что Шарль выбрал выжидать. Давать время, поддерживать контакт, не выпадать из его пространства, писать, приглашать, печь дурацкие капкейки, от которых у Макса краснели уши, и надеяться, что тот в какой-то момент сам шагнёт навстречу. Когда Макс взял отпуск в ресторане и переписка усохла до сухих «Занят», Шарль окончательно перестал справляться. Макс и так не давал никаких сигналов, что хотел бы повторения. А теперь ещё и был по уши в учебниках и едва находил минуту, чтобы написать два слова в ответ. Шарль ходил по квартире кругами, открывал и закрывал чат, перечитывал старые сообщения, злился на себя за то, что перечитывал, и в итоге привычно сваливал всё на Пьера. Бедный Пьер снова лез на стенку. Шарль писал ему день через день, иногда каждый день, иногда дважды в день, и каждое сообщение было вариацией на одну и ту же тему, от которой Пьер уже начинал дёргать глазом. «Когда он уже дозанимается? Я хочу его увидеть, он отнекивается».  Пьер прочитал, вздохнул и написал что-то нейтральное. Через день пришло следующее сообщение.  «Я опять соскучился. А до его экзаменов ещё больше недели. А потом ещё все эти сдачи, где-то в течение месяца».  Пьер потёр переносицу и выдал искренние слова поддержки, потому что и правда сочувствовал.  «Вдруг он меня забудет, пока готовится?» Это было уже настолько абсурдно, что Пьер даже хмыкнул вслух. Шарль ныл, откровенно и бессовестно, и Пьер понимал, что это была не реальная тревога, а просто потребность произнести вслух то, что крутилось в голове. Легче от этого Пьеру не делалось. Ещё попозже, в один и тот же день, упали сразу два сообщения подряд. Видимо, Шарль опять вываливал свои размышления в чат.  «Пьер, как думаешь, он будет злиться, если я сам к нему ненадолго приеду?»  Немного погодя добавилось второе: «Только у меня адреса нет, а он не скажет, но я же скучаю».  Пьер вцепился в это как в спасательный круг. Он любил Шарля, тот был его лучшим другом, но иногда хотелось взять его за плечи и хорошенько встряхнуть. Ну надо же было ему влюбиться именно в такого. В тихого, закрытого, который даже не специально крутил из Шарля верёвки, а просто был таким от природы. Отстранённый, весь в себе, но при этом не в плохом смысле, не из вредности и не из расчёта. Злиться тоже на Макса не выходило, потому что тот ровным счётом ничего не делал. Это Шарль думал о нём столько и так часто, что сам себя накручивал и раскачивал. Два придурка. Пьер злился на обоих одинаково и одинаково за обоих переживал, хотя признаваться в этом вслух отказался бы даже под пытками. «Дэн же у него был, возьми адрес» — написал Пьер, готовый уже предложить что угодно, лишь бы Шарль отвязался. Для Шарля это напоминание оказалось спасением. Он напрочь забыл, что Дэн располагал нужной информацией, и тут же написал ему. Уговаривать долго не пришлось — Дэн скинул адрес через полторы минуты и приписал снизу что-то ёмкое и ободряющее — «Go get him!» — от чего Шарль фыркнул в экран и тут же полез собираться. Он заехал в ресторан за едой. Тот, из которого когда-то заказывал доставку по старому адресу, ещё до всего. Выбирал долго, потому что, как выяснилось, уже напрочь забыл меню. Оссобуко в контейнере, который девушка за стойкой упаковала в два слоя фольги, чтобы не остыло. К нему прилагался салат с бурратой и вялеными томатами, поджаристая фокачча, ещё тёплая, от которой в машине моментально запахло розмарином и оливковым маслом. И два тирамису в отдельных контейнерах, каждый с прозрачной крышкой с капелькой конденсата. Он немного нервничал по дороге. Макс мог быть недоволен. Мог счесть это давлением, навязчивостью, мог вежливо, но твёрдо развернуть его обратно. Маленькая, по меркам Шарля ничтожная вероятность, но всё-таки существовавшая. Оказавшись перед дверью квартиры, он быстро отметил, что ни глазка, ни камеры, ни домофона не было. Так что Макс даже не узнает, кто стоял снаружи, пока не откроет. Шарль поднял руку, чтобы постучать, и в последний момент одёрнул себя, заметив кнопку звонка сбоку. Мысль была, конечно, глупая, но мало ли, вдруг Макс узнал бы его по стуку. Он нажал на кнопку. Какое-то время было тихо. Потом по ту сторону зашуршали шаги, щёлкнул замок, и дверь открылась. Макс замер на пороге. Лицо Шарля было последним, что он ожидал увидеть. Он честно думал, что сосед или случайный человек, что ошиблись квартирой. И ему мгновенно стало неловко. Он стоял в чуть мятой белой футболке, серых домашних трениках, босиком на холодном кафеле прихожей, и за его спиной просматривалась вся его жизнь, выставленная на обозрение. Квартира была крохотная. Комнаты формально разделялись: на кухне лежала плитка, а в жилой части старенький, местами вздувшийся ламинат. Но вместо стены между ними стояла деревянная ширма, которая закрывала проход лишь до половины, оставляя открытый зазор сбоку, без двери. Кухня была потёртая и давно не знавшая ремонта. Дверца холодильника исписана маркером, расписание смен и какие-то пометки разноцветным фломастером. Маленький стол с неровными ножками, под одну из которых была подложена сложенная вчетверо салфетка, два стула с облупившейся краской. За ширмой, в условной спальне, стояла крохотная, старая полуторная кровать, и вокруг неё хаотичным полукругом были разложены учебники. Это не был беспорядок, в этом жила своя система: книги лежали открытыми на нужных страницах, рядом блокноты с пометками, исписанные листки, вложенные между разделами, стикеры на обложках. Макс знал, где что лежало, и мог бы с закрытыми глазами найти любой конспект. Но со стороны это выглядело как хаос. Одна мысль о том, что Шарль видел всё это прямо сейчас, пустила волну стыда вниз, к желудку, где та осела тяжёлым, тошнотворным комком. Захотелось захлопнуть дверь и не позориться. Когда приходил Дэн, ничего подобного не было. С другом это не имело значения, с другом было плевать на облупившуюся краску и на ширму вместо стены. Но когда человек нравился, хотелось, чтобы каждый угол был вылизан до блеска. В случае Макса за чистотой он и так следил. Проблема была не в чистоте — проблема была в самой квартире. — Привет, — Шарль улыбнулся и уверенно шагнул внутрь, обходя Макса, будто почуял, что промедление обернётся закрытой дверью. — Привет, а ты… что ты тут делаешь? — Макс рефлекторно прикрыл дверь за ним, потому что выталкивать Шарля обратно, когда тот уже зашёл, он всё равно не собирался. — Я же занимаюсь, — осторожно напомнил он, надеясь, что Шарль сам сообразит и уйдёт. Шарль уходить не собирался. Прошёл вглубь, мимо кухни, окинул её быстрым взглядом, потом заглянул за ширму, и Макс почувствовал, как сжалась челюсть, пока чужие глаза скользили по его учебникам, по кровати, по расписанию на холодильнике, по всему, что составляло его повседневность и выглядело сейчас маленьким и жалким рядом с человеком, чья ванная с его джакузи была размером со всю эту квартиру. Шарль вычислил рабочее место быстро: пустой, свободный от учебников участок пола прямо перед кроватью, на котором Макс, видимо, и сидел за своими занятиями. Шарль шагнул туда, поставил пакет с едой на пол и сам опустился рядом, скрестив ноги. Сел так, будто делал это каждый день. — Принёс тебе перекусить. И подумал, что смогу помочь готовиться. Могу спрашивать билеты или что нужно, — он улыбнулся, дружелюбно и открыто, и кивнул перед собой. — Садись. Максу всё ещё было неловко до звона в ушах, но выглядело так, будто выбора у него не осталось. Шарль уже сидел на его полу, пакет с едой стоял между ними, и выгнать его теперь означало бы выгнать в буквальном смысле, за шиворот, а на такое Макс был неспособен. Он переступил через раскрытый учебник по фармакологии, обошёл стопку конспектов и сел напротив Шарля, подогнув ноги. Пакет зашуршал под руками Шарля, когда тот принялся раскладывать. Вытащил контейнер с оссобуко, из которого при открытии поднялся густой, мясной пар, пропитанный чесноком и томатом. Следом появилась бурратта в отдельной ёмкости, мягкая, оплывшая, с тёмными ломтиками вяленых помидоров, и фокачча, завёрнутая в крафтовую бумагу, ещё чуть тёплая. Розмариновый аромат заполнил комнату мгновенно, перекрывая привычный запах бумаги и чего-то с улицы. Шарль протянул Максу пластиковую вилку и с важным видом заявил, что мозгу нужны питательные элементы для продуктивной работы. Макс фыркнул, но возражать не стал. Они ели прямо на полу, контейнеры между раскрытыми конспектами, и разговаривали ни о чём. Шарль спрашивал про любимые блюда, про какой-то фильм, который сам же смотрел в самолёте, про что-то ещё, настолько незначительное, что слова не столько несли смысл, сколько создавали ощущение присутствия. Макс отвечал коротко, но с каждой минутой чувствовал, как напряжение в плечах отпускало, медленно, по кусочку. Он и сам соскучился, хотя признаться в этом мог только себе, и то мысленно, не задерживаясь на этой мысли дольше секунды. Они даже не доели. Оссобуко оказалось слишком сытным, и Макс остановился на половине, чувствуя, как тепло от еды разливалось по телу, делая его ленивым и тяжёлым. Шарль отложил свою вилку, вытер руки салфеткой и кивнул на разложенные вокруг учебники. — Ну, давай. Что надо подтянуть? И тут произошло что-то, от чего Шарль замер и уже не мог отвести глаз. Макс подтянул к себе папку с дипломной работой, раскрыл её на разделе, где чаще всего спотыкался, и начал объяснять. Он заговорил, и Шарль впервые услышал его таким. Голос выровнялся, окреп, набрал плотность, которой Шарль никогда прежде не замечал. Макс рассказывал про патофизиологию почечной недостаточности у мелких хищников, про механизмы компенсации и декомпенсации, про лабораторные маркеры, по которым отличалось острое от хронического, и каждое слово выходило уверенным, точным, без единой запинки. Ни тени зажатости. Ни секунды, когда бы он отвёл взгляд или замялся.  Он смотрел прямо, объяснял чётко, выстраивал длинные, разветвлённые предложения, которые цеплялись друг за друга, переходили в примеры, возвращались к основному тезису и уходили дальше, и Шарль поначалу честно пытался следить за содержанием. Потом перестал. Потому что содержание отступило, и остался только голос. Низкий, ровный, непривычно свободный. Макс всегда говорил мало и экономно, каждое слово выверял, каждую фразу обрубал. А тут его будто выпустили. Он просто говорил и говорил, и Шарль ловил себя на том, что губы расплывались в улыбке, которую он даже не пытался контролировать. — Объясни ещё раз последнее, — попросил Шарль, когда Макс остановился, чтобы найти нужную страницу в конспекте. — Я потерял мысль на декомпенсации. Макс посмотрел на него, чуть нахмурился и терпеливо повторил, медленнее и немного проще, чем ему предстояло проговаривать на защите. Шарль кивал, задавал уточняющие вопросы, и Макс отвечал на каждый с такой готовностью, будто всю жизнь ждал, когда кто-нибудь наконец спросит. Потом перешли к билетам. Макс выдал Шарлю стопку карточек с вопросами и блокнот со своими заметками, по которому можно было сверяться с ответами. Шарль взял блокнот, перелистнул первые страницы и приступил. Несмотря на то, что тема была ему абсолютно чужой, он ориентировался по конспектам на удивление быстро. Находил нужные разделы, сопоставлял с тем, что говорил Макс, задавал встречные вопросы, если ответ казался неполным — или скорее просто понятным лично ему, и успевал при этом дожёвывать салат из контейнера, который всё это время стоял у него возле коленки. Макс отвечал сосредоточенно, иногда закрывал глаза, чтобы вспомнить формулировку, иногда чертил что-то пальцем в воздухе, прорисовывая схему, которую видел только он, и Шарль следил за этими пальцами, а потом за лицом, и за тем, как Макс прикусывал нижнюю губу, когда обдумывал особенно сложный вопрос. Потом отпускал и отвечал, разумеется, правильно. Они прозанимались так несколько часов. За окном стемнело, фонарь с улицы бросал на пол косую полосу жёлтого света, которая дотягивалась до края ближайшего учебника. Макс как раз закончил отвечать на последний вопрос из раздела, когда Шарль свернул блокнот в руках и откинулся назад, оперевшись ладонями о пол. — Ну всё, студент, ты и так всё знаешь. Хватит на сегодня. Отдыхать тоже нужно, время-то уже, — он кивнул на настенные часы над кроватью. Без пяти десять. Макс посмотрел на часы и моргнул. Он не заметил, как пролетело столько времени. — Боюсь, что всё забуду на экзамене, — честно признался он, и голос снова стал тихим, привычно осторожным, будто Макс, закончив отвечать билеты, снова натянул на себя всю свою обычную зажатость. — Глупости, — Шарль улыбнулся, тепло и уверенно. — Ещё немного, и за тобой учебник под диктовку можно будет записывать, — он снова потянулся к пакету с едой. — Лучше десерт съешь. Шарль достал два контейнера с тирамису и протянул один Максу. Тот взял на автомате, заглянул внутрь и чуть поджал губы. Шарль тем временем уже зачерпнул из своего, отправил первую ложку в рот и тут же заметил, что Макс отставил свой контейнер в сторону. — Ты чего? Не хочешь? — Не люблю тирамису, — признался Макс, и у Шарля глаза распахнулись в чистом изумлении. Макс решил пояснить. — Я один раз пробовал, лет в пять, и… ну, бее. Шарль рассмеялся, коротко и ярко, просто потому что оценка была по-детски очаровательной. Но просто так сдаваться он не планировал. Лет в пять это было невозможно давно, вкусы менялись. — Да это было двадцать лет назад, дай ему шанс! — весело воскликнул он, но Макс только качнул головой. — Ну и упрямец. Шарль перехватил контейнер поудобнее и зачерпнул ложкой немного. Поднёс к губам Макса и замер выжидающе, с улыбкой. Макс, как ребёнок, поджал губы и даже отвернул голову, чем вызвал новый приступ смеха. Ладно, и не таких уговаривали. Шарль потянулся и мягко положил ладонь ему на скулу, разворачивая лицо, фокусируя на себе. — Попробуй, — Шарль улыбнулся, и пальцы на скуле чуть шевельнулись, будто погладили. — Правда, это вкусно. Ложка была прямо перед губами. Шарль был непозволительно близко, и скула под чужой ладонью горела. Макс был настолько смущён, что не нашёл в себе сил сопротивляться. Он послушно открыл рот и позволил положить туда десерт. Медленно шевельнул челюстью, ощущая, как кремовая текстура расползалась по нёбу. Это не было ужасно, но и вкусным он не решился бы назвать. Кофейные ноты, пропитавшие бисквит, казались слишком горькими и навязчивыми, а сухое какао сверху и вовсе оставляло во рту вяжущий, неприятный привкус. Он заставил себя проглотить. — Понравилось? — Шарль смотрел с такой надеждой, будто от ответа зависело что-то важное. Рука всё ещё лежала на скуле, тёплая и лёгкая. Макс бы соврал. Шарлю очень хотелось, чтобы понравилось, и было бы так просто кивнуть. Но ещё это было бы нечестно. Он мотнул головой, и Шарль, вместо того чтобы расстроиться, только рассмеялся снова, тихо и мягко, немного запрокинув голову. Рука всё ещё лежала на скуле, и Шарль большим пальцем потянулся ниже, к подбородку, туда, где под нижней губой Макса осталась тёмная крошка какао-порошка. Провёл медленно, стирая, и почувствовал, как от этого касания Макс перестал дышать. Совсем. Грудная клетка замерла, губы чуть приоткрылись, и он смотрел на Шарля так, будто тот только что сделал что-то невозможное, хотя это была всего лишь крошка какао. Шарль не убрал руку. Смотрел прямо в глаза, долго, внимательно, и внутри всё сводило от того, каким Макс был в эту секунду. Прелестно смущённый, с пылающими скулами, с ресницами, которые подрагивали от попытки не отвести взгляд. Ну нельзя таким быть. Нечестно. — Я тебя сейчас поцелую, — голос вышел тихим и спокойным, и Шарль сам не понял, зачем сказал это вслух. Он никогда никого не предупреждал — просто делал. Но с Максом хотелось, чтобы тот понимал. Чтобы у него была лишняя секунда на осознание, на выбор, на возможность сказать «нет», если нужно. Макс за эту секунду успел отодвинуться назад, качнув головой. Движение было коротким и дёрганым, словно его толкнули. В голове потоком посыпалось всё разом, скомканное и недодуманное. Шарль, значит, не дружить собирался. Значит, всё это время, все эти месяцы, каждое сообщение и каждый совместный вечер вели сюда. И вот он делал более чем однозначный шаг. Внизу живота что-то рванулось с такой силой, что Макс почувствовал это физически, горячим толчком под рёбрами. И всё равно испугался. Шарль не стал удерживать. Только склонил голову, разглядывая его ещё внимательнее, без давления или обиды. — Не хочешь? Макс нахмурился. Дело было совсем не в этом. Конечно, он хотел. Очень хотел. Но целовался он только с Микаэлой, и помнил, как она бросила ему ряд нелестных слов о его навыках, от чего Максу захотелось провалиться сквозь пол. И хотя тогда он списал это на злость в моменте, слова всё равно остались в памяти, вросли, как заноза, и сейчас, когда Шарль вот так прямо заявил о намерении, у Макса всё внутри сжалось. Он и без того переживал о достаточном количестве вещей, а теперь ещё и допускал, что Шарлю могло не понравиться целовать его. — Я не очень хорошо целуюсь, — тихо признался он, решив, что хотя бы предупредить было честно. У Шарля что-то оборвалось в груди. Он готов был выйти в окно от этих слов, от тона, которым они были произнесены, от того, как Макс смотрел на него, говоря их. Вместо окна он подумал коротко и ёмко — да в пизду это всё — подался вперёд, перехватывая ладонью затылок, и поцеловал. Губы мягко и бережно соприкоснулись, и Макс замер. Всё тело окаменело разом, плечи поднялись, пальцы на коленях сжались в кулаки. Шарль не отступил — держал ладонь на затылке, пропуская пальцы сквозь короткие волосы, и целовал медленно, одними губами, проверяя границы. Осторожно тронул нижнюю губу, чуть потянул, отпустил. Вернулся. Макс сглотнул и неуверенно ответил, двинув губами навстречу, немного неловко и с запозданием. Шарль не торопил. Целовал с такой нежностью, от которой у Макса зашумело в ушах, и каждое прикосновение было лёгким, трепетным, будто Шарль опасался, что тот в любой момент мог подскочить и сбежать. Пальцы на затылке скользнули ниже, к загривку, и начали медленно рисовать круги, мягко разминая зажатые мышцы. Макс всё равно оставался напряжён, и Шарль чувствовал это всем телом, в каждой дюйме, который их разделял. Чувствовал, как Макс держал себя, контролировал каждый вдох и каждое движение губ, будто боялся сделать что-то неправильно. Шарль остановился. Не убрал руки, даже не отодвинулся — просто замер, с губами в миллиметре от его губ, так что каждый выдох ложился Максу на кожу тёплым, влажным следом. — И кто тебе такую глупость сказал? Шёпот коснулся губ Макса, едва ощутимый и щекотный, и от него в груди как-то странно потянуло. Шарль одним коротким вопросом отмахнулся от того, что только что нервно сообщил Макс. Глупость. Это звучало непривычно, почти неправдоподобно, но Макс даже не успел решить, что теперь делать с новой оценкой ситуации, потому что Шарль снова поцеловал его, глубже, увереннее, и на этот раз что-то сдвинулось. Макс расслабился. Медленно, будто что-то внутри наконец отпустило, и плечи опустились, и кулаки на коленях разжались, и он потянулся навстречу сам. Открытые ответные действия всегда давалось достаточно тяжело, привычка держать руки при себе въелась намертво, и оттого собственное движение он отметил с лёгким, запоздалым удивлением. Ладони осторожно легли Шарлю на шею, робко, с неуверенностью, можно ли. По скромному мнению Шарля, Максу было можно всё. Пальцы Макса были чуть прохладными и слегка подрагивали, и Шарль почувствовал, как они устроились на его шее, цепляясь за воротник футболки, за линию роста волос на затылке. Макс целовал его теперь иначе, увереннее, мягче, и у Шарля от этой перемены перехватило дыхание, потому что разница между тем скованным, зажатым прикосновением губ полминуты назад и тем, что было сейчас, оказалась такой огромной, что казалось, будто это были два разных человека. Шарль провёл ладонями вниз по его груди, ощущая через тонкую ткань футболки, как под его руками перекатывались мышцы, как рёбра чуть разошлись от глубокого вдоха, когда пальцы прошли по бокам и аккуратно сжались на талии. Макс не отстранился, только коротко выдохнул ему в губы, и Шарль воспользовался этим — потянул его вверх, сам поднимаясь одновременно, и они встали вместе, самую малость нескладно, но не отрываясь друг от друга. Макс качнулся за ним так послушно, так доверчиво, словно у него и мысли не мелькнуло сопротивляться. Шарль шагнул назад, к кровати, мягко направляя, и Макс шагнул следом. Он прекрасно понимал, к чему всё шло, и где-то на задворках сознания успела мелькнуть привычная, ехидная мыслишка, что вот сейчас Шарль получит желаемое, и вся его заинтересованность возьмёт и сойдёт на нет. Но мысль ни за что не зацепилась, проскользнула и пропала, потому что думать вообще получалось с трудом. Свободного места в голове не осталось, всё занял один только Шарль, его руки, его губы, его дыхание, и сопротивляться этому было нечем, да и незачем. Хотелось ровно обратного. Хотелось давно, дольше, чем Макс готов был себе сознаться, так что он просто шагнул следом, пока внутри всё колотилось крупно и часто.  Старые пружины жалобно скрипнули, когда Макс опустился на матрас, а Шарль навис сверху, опираясь на локоть, чтобы не давить весом. В любой другой момент Макс бы, наверное, подумал о том, что кровать была маленькой и старой, что она скрипела при каждом движении, что простыня вся помятая и подушка была не самой мягкой, но сейчас в голове не было ничего. Мозг фиксировал только губы Шарля на его губах и ладонь, которая вела от виска к щеке, по линии челюсти, пока другая рука скользнула ниже, подцепила край футболки и забралась под ткань. Макса от этого прикосновения прошило током от живота до грудины. Ладонь Шарля была тёплой и гладкой и двигалась медленно, обводя контуры рёбер, задерживаясь на каждом, будто считала, и Макс дышал мелко, неглубоко, потому что каждый полноценный вдох означал, что грудная клетка расширится и прижмётся к чужой руке ещё плотнее, а у него уже и без того плавилось внутри. Он нервничал, и это проступало наружу мелкой, неконтролируемой дрожью в мышцах, и Шарль чувствовал её ладонью, но ничего не говорил, просто сдвинул губы с его рта на подбородок, оттуда медленно к линии челюсти, и поцеловал чуть ниже уха, там, где пульс бился так близко к поверхности, что Шарль ощутил его губами, быстрый и лихорадочный.  Повёл ниже, по шее, по линии мышцы, горячими, невесомыми касаниями, от которых по коже Макса поднимались мурашки, мелкие и колючие, расползаясь от шеи к плечам. Макс запрокинул голову, открывая горло, и из него вырвался рваный, судорожный вдох, такой громкий в тишине комнаты, что он сам испугался этого звука. Шарль улыбнулся ему в шею, не останавливаясь, и продолжил спускаться: к ложбинке над ключицей, к самой ключице, целуя медленно и влажно, оставляя на коже горячие, исчезающие следы, от которых Макс чувствовал каждый квадратный сантиметр собственного тела с невыносимой отчётливостью. Шарль ловко подцепил края футболки и потянул её вверх. Макс приподнялся, помогая снять, и ткань ушла через голову, а вместе с ней ушёл последний слой между его кожей и комнатным воздухом. Он поёжился, разгорячённый и внезапно открытый, чувствуя одновременно прохладу на влажных от чужих поцелуев местах и жар везде, где Шарль только что касался. Сам факт того, что его раздели не сильно смущал. Раздетым его уже видели и не раз. Более того видела не только Микаэла, но даже сам Шарль, так что дело было вовсе не в наготе. Дело было в том, как Шарль смотрел и как касался. Раньше Макс всегда оказывался по другую сторону, занятый чужим удовольствием, собранный, нацеленный на то, чтобы хорошо было не ему. А Шарль будто занялся обратной целью. Осматривал, целовал, гладил каждый сантиметр медленно и внимательно, словно Макс тут был грёбанным произведением искусства, и от подобного чуть ли ни поклонения у Макса не находилось ни единой спасительной мысли в голове. Губы Шарля проложили дорожку от ключиц вниз, к середине груди, и когда губы нашли сосок и обхватили мягко, по телу Макса прокатилась такая плотная волна дрожи, что Макс выгнулся навстречу, пальцы скомкали простыню, и из горла вырвался тихий, сдавленный звук, подходящий не то на стон, не то на вдох. Язык Шарля двигался медленно, влажно, чертя круги, и одновременно свободная рука проложила путь вниз по животу. Тёплая ладонь уверенно и ощутимо накрыла его член через натянутую ткань штанов, и Макс стиснул зубы, зажмурился, чувствуя, как кровь бросилась к лицу и ниже. Пальцы надавили, повели вдоль сквозь тонкий хлопок, отчего по бёдрам пробежала короткая судорога, прежде чем подцепить резинку вместе с бельём и потянуть вниз. Макс не стал останавливать, просто позволил, чувствуя, как прохладный воздух коснулся бёдер, коленей, голеней, пока ткань не соскользнула на пол. Шарль провёл ладонью по внутренней стороне бедра, от колена вверх, медленно, большим пальцем очерчивая мышцу, и Макс невольно раздвинул ноги шире. Румянец, который до этого жил на щеках, переполз ниже, по ключицам на грудь. Шарль обхватил его член у основания и повёл рукой вверх, едва сжимая, но у Макса всё равно подкосило дыхание. Поднялся выше, коснулся губами уголка губ, обдавая горячим, сбитым дыханием. — У тебя есть что-нибудь? Масло или вроде того?— Макс активно закивал, сам удивившись тому, как быстро отреагировал. — Смазка в тумбочке, — он неопределённо махнул рукой в сторону. Шарль посмотрел на него с лёгким удивлением, от которого у Макса тут же запылали уши. — Я просто… я никогда не спал с мужчинами, поэтому я… — Я понял, — Шарль мягко поцеловал его, избавляя от необходимости заканчивать смущающие объяснения, что там Макс сам пробовал с этой смазкой. Его и самого вело от одной только мысли, что Макс заранее думал о Шарле в таком смысле и готовился.  Он выдвинул ящик тумбочки, тут же заметив тюбик, аккуратно и неприметно — очень даже приметно — лежавший среди ветеринарных учебников, будто кто-то не очень-то и старался, чтобы тот сливался с окружением. Он вытащил его, отодвинулся и сразу стянул с себя футболку и следом штаны, чтобы Макс не чувствовал себя единственным раздетым. Макс наблюдал за ним с прикушенной нижней губой, и где-то под жгучим желанием ворочалось глухое волнение, которое он старательно давил. В целом он понимал, что будет дальше, но совершенно не представлял, что ему самому полагалось делать. С Микаэлой всё было иначе: она думала о себе, Макс тоже думал о ней. Быть сверху, в привычной роли, удерживать ситуацию под контролем — одно. И совсем другое то, к чему всё двигалось теперь, потому что знакомая роль досталась Шарлю, другому мужчине, с которыми опыт у Макса сводился к нулю, и тело заранее поджималось от незнакомого. Он не привык быть в позиции, где кто-то другой заведовал процессом, а он просто принимал. Он лежал, выставленный напоказ под чужим взглядом, и понятия не имел, чего ждать. Не знал, куда деть руки. Не знал, какие реакции считались правильными, и совсем не хотел расстроить Шарля. Тот только плавно подтянул подушку, осторожно подложил Максу под поясницу, помогая устроиться. Макс поёжился, подтягивая колени ближе к себе, чувствуя себя до невозможного открытым. — Не нервничай, ладно? — Шарль подтянулся к его лицу, вклиниваясь между чуть согнутых коленей. — Ладно, — Макс согласился, а потом, взвинченный собственными мыслями и неизвестностью, тут же выпалил, будто боялся, что через секунду не хватит смелости. — Мне говорили, что я не очень эмоциональный, поэтому если я что-то… — Забудь, что тебе кто-то говорил, — Шарль перебил почти поспешно. Он, конечно, догадывался, кто именно, но упоминать по имени бывшую Макса, когда тот лежал под ним, ещё и раздетый, он точно не собирался. — Расслабься и не думай. Пальцы пробежали по щеке, и он поцеловал нежно, долго, пока Макс не почувствовал, как что-то внутри наконец сдалось. Тело обмякло, дыхание выровнялось. Шарль сполз ниже, поцеловал ключицу, потом грудь, провёл языком по рёбрам, задерживаясь в ложбинках между ними, пока Макс привыкал к ощущению подобных ласк на своей коже. Потом ещё ниже, к животу, прижимаясь губами к мышцам, которые подрагивали под каждым поцелуем. Дыхание Шарля обдавало кожу теплом, и Макс чувствовал, как по рукам и бёдрам расползались мурашки. Шарль открыл тюбик, выдавил смазку на пальцы, растирая между подушечками, согревая. Первый палец вошёл осторожно, медленно. Макс напрягся, мышцы бёдер свело, дыхание застряло в груди. Было странно. Не больно, но непривычно, не похоже ни на что из того, что он пробовал сам, потому что угол был другой, и чужая рука двигалась иначе, увереннее. То самое волнение, которое он давил всё это время, толкнулось было наружу, потому что вот оно, незнакомое, чего тело так опасалось. Но Шарль двигался по миллиметру, медленно и бережно, и одновременно губами прокладывал ленивую дорожку по его бедру, целовал косточку, проводил языком, и продолжать циклиться на собственной тревоге не получалось. Шарль был везде и сразу, внутри, и на бедре, и на животе, на коже горячим дыханием, и каждое прикосновение перебивало предыдущее, не давая ни единой мысли додуматься до конца. Максу оставалось только дышать и чувствовать. Шарль не торопился. Свободной рукой обхватил его член, обводя головку большим пальцем, и наклонился, приоткрывая губы. Язык прошёлся по головке, медленно, влажно, очертил по кругу, потом скользнул ниже, вдоль уздечки, и вернулся, обводя снова. Губы сомкнулись плотнее, вобрали глубже, и Шарль качнул головой, задавая размеренный неторопливый ритм, от которого у Макса бёдра непроизвольно дёрнулись вверх.  Из груди вырвался выдох настолько шумный и хриплый, что граничил со стоном. Макс тут же зажал себе рот тыльной стороной ладони, будто этот звук был чем-то совсем неприличным. Он вырвался сам, против воли, и Макс ужаснулся ему едва ли не сильнее, чем всему остальному. Слишком громкий, слишком откровенный, выдающий с головой, насколько ему хорошо, и первым порывом было затолкать его обратно и больше не выпускать. Шарль только мысленно закатил глаза, наблюдая за такой честной реакцией. Дура эта Микаэла. И уж тем более прятать от него подобное было настоящим преступлением, и Шарль вознамерился вытянуть этот звук снова, столько раз, сколько выйдет. Он продолжал, выпуская изо рта почти целиком, задерживаясь губами на головке, проходя по ней языком, затем вбирая снова, глубже, чем в прошлый раз. Левая рука легла Максу на бедро, удерживая, когда того снова качнуло вверх. Палец внутри двигался медленно, по чуть-чуть, давая привыкнуть к присутствию. Макс расслаблялся постепенно. Рука от рта опустилась, легла на матрас, потому что держать её там, затыкая самого себя, и одновременно не растерять остатки рассудка оказалось выше его сил, и ловить собственные звуки он больше не пытался. Почти сразу пальцы сами нашли волосы Шарля, зарылись, перебирая пряди и чуть сжимая иногда. Тело привыкало, и непривычные ощущения ушли, оставляя только тепло, растекавшееся из двух точек: изнутри, где Шарль бережно растягивал его, и снаружи, где рот Шарля забирал всё внимание на себя. Шарль выпустил член изо рта, провёл языком по всей длине снизу вверх, потом сместился губами к внутренней стороне бедра, целуя мокро, горячо, пока палец внутри менял угол, проворачивался, осторожно растягивая. Макс подался навстречу, неосознанно, и взгляд сам потянулся вниз. Шарль почувствовал его, поднял голову, и их глаза встретились. У Шарля были мокрые, покрасневшие губы и расширенные зрачки, и он смотрел снизу вверх с таким выражением, от которого у Макса перехватило горло. В чужом взгляде не было ни стеснения, ни тени неловкости, будто быть вот так, между его ног, было самым естественным и желанным событием дня.  Макс немного неуверенно протянул руку, коснулся его щеки кончиками пальцев, проводя по скуле. Шарль повернул голову, поймал губами его ладонь, коротко поцеловал в середину и вернулся к тому, что делал — обхватил губами снова, медленно вобрал до середины, и палец внутри качнулся глубже, нажимая чуть настойчивее. Когда он добавил второй палец, ощущение стало плотнее, ощутимее. Тихий стон просочился сквозь стиснутые зубы, тонкий, жалобный, и пальцы в волосах Шарля сжались крепче. Шарль от этого звука плавился — Макс был невыносимо, очаровательно отзывчивым, каждая реакция настоящая, непритворная, без единой нотки наигранности. В голове Шарля совершенно не укладывалось, как кто-то вообще мог решить иначе и навязать своё мнение Максу. У него самого от всех этих звуков и чужой дрожи внизу живота тянуло уже почти болезненно. С определённым усилием Шарль вернул свои мысли к текущему моменту. Плотнее обхватил губами головку, язык прижался к щели, собирая солоноватую влагу, и Макс коротко, хрипло застонал. Шарль свободной рукой скользнул вверх по его животу, нашёл сосок, сжал мягко, и Макс дёрнулся сразу от всего, и звук, который вырвался из его горла, совсем перестал быть тихим. Смущаться этого он уже не успевал, потому что всё происходило слишком быстро, слишком плотно, накрывало волна за волной, не оставляя зазора, чтобы хоть что-то осознать. Пальцы внутри развели шире, чуть наклоняя под другим углом, и на очередном движении прошли по нужной точке. Макс весь выгнулся, спина оторвалась от матраса дугой, рот распахнулся, пальцы в волосах Шарля побелели на костяшках. Всё тело прошило током мгновенно и без предупреждения, горячей, ослепительной волной, которая прокатилась от низа живота до пальцев ног и обратно. Макс даже не сразу понял, что кончил, пока тело не обмякло, задыхающееся, с гулким шумом в ушах. Шарлю на язык брызнуло теплом, и он замедлился немного, сглатывая. Отодвинул лицо, вытер губы тыльной стороной ладони, но пальцы внутри остались. Снова мягко прошлись по простате, отчего Макс заскулил тихо, вертя головой на подушке — тело было ещё слишком чувствительным, каждое нервное окончание горело. Было почти больно и почти невыносимо хорошо — он не мог определиться. Шарль не спешил, давая ему выровнять дыхание. Губы прошлись по тазовой косточке, по вздрагивающему животу, а ладонь тем временем мягко легла на обмякший член и повела влажными пальцами. Макс откликнулся почти жадно, твердея под рукой быстрее, чем ожидал от себя, и это будто послужило Шарлю сигналом продолжать. Когда Шарль добавил третий палец, Макс, кажется, даже не заметил. Он был уже далеко, с закрытыми глазами, с испариной на висках, с губами, которые он искусал почти до боли за последние десять минут. Но пальцы в какой-то момент остановились, осторожно вышли, и Макс тут же распахнул глаза, растерянно, почти испуганно. — Сейчас, подожди немного, — мягко попросил Шарль, стягивая с себя бельё. Макс заворожённо смотрел на него. Какой же Шарль был красивый. Покрасневшие, припухшие губы, тёмные пряди, прилипшие ко лбу, широкие плечи, плавный рельеф грудных мышц и пресса, который заканчивался дорожкой волос на животе, идущей вниз от пупка. Вот он тут. В его маленькой, съёмной квартире, на его скрипучей полуторке, среди учебников. Смотрел на него так, будто Макс был чем-то невозможным. Невероятно. Рука потянулась сама, без разрешения, и Макс, чуть приподнявшись, провёл пальцами по его груди, от ключицы вниз, ощущая жар чужой кожи и частое, неровное сердцебиение под рёбрами. Шарль накрыл его ладонь своей, прижал к себе на секунду, потом поднёс к губам, поцеловал костяшки, и Максу очень искренне захотелось просто заскулить от неверия. Тот в ответ только улыбнулся, отпуская чужую руку, и провёл по своему члену несколько раз, размазывая смазку. Не дожидаясь, Макс лёг на место, и Шарль тут же вернулся к нему, подхватил под бёдра, подтягивая удобнее и пристраиваясь. Макс от этой картины снова вспыхнул, отвёл взгляд, хотя, наверное, поздно уже было смущаться. Шарль только поймал его за щёку, мягко, но настойчиво разворачивая обратно. — Ты потрясающий, ты знаешь? — А ты меня смущаешь, ты знаешь? — выдохнул Макс, сам не понимая, как эти слова оказались на языке. — Знаю, chéri, — на губах возникла тёплая усмешка. Конечно, он знал, что смущал, он же делал это специально. Снова немного сдвинувшись, Шарль качнулся вперёд и, направляя себя, начал входить медленно, по миллиметру. Макс сжал зубы, брови сошлись к переносице. Это ощущалось больше, чем пальцы, и по телу прошла короткая, жгучая волна дискомфорта, от которой он стиснул простыню в кулаках. Шарль мгновенно замер, считав реакцию и давая привыкнуть. Наклонился, поцеловал в уголок рта, потом в скулу, потом под ухом, пока напряжение не отпустило. Макс разжал кулаки, кивнул несмело, но в жесте было столько доверия, что Шарль почувствовал его физически, тяжёлым, тёплым давлением в груди. Первые движения были осторожными, неглубокими. Они нащупывали ритм вместе, телами, без слов. Макс подавался навстречу, чуть приподнимая бёдра, и внутри всё дрожало, сладко и незнакомо. Лоб Шарля прижался к его лбу, влажный, горячий, отчего между их лицами оставалась пара сантиметров, дыхание мешалось, и Макс видел его глаза так близко, что различал каждую крапинку на радужке. Шарль немного ускорился, и кровать скрипнула протяжно, но ни одному из них не было до этого дела. Макс чувствовал его всем телом, изнутри и снаружи, его вес, его тепло, его запах, ставший острым и плотным. Каждый толчок отзывался где-то глубоко, горячей, расплавленной пульсацией, от которой хотелось выгнуться и раствориться. Даже смущение отступило. Макс перестал думать о том, правильно ли реагировал. Перестал контролировать звуки, которые срывались с его губ. Ладонь легла Шарлю на грудь, между ними, и под пальцами колотилось чужое сердце, быстрое, рваное, такое же сбитое, как его собственное. От этого стало легче. Значит, Шарль тоже не контролировал. Губы Шарля нашли его шею, то самое место чуть ниже уха, осыпали горячими поцелуями, зубы чуть прихватили кожу. Руки Макса сами обхватили его за спину, притягивая, чуть ли не вжимая в себя. Пальцы впечатались в мышцы по бокам от позвоночника, ноги скользнули по бёдрам Шарля, обвились, сцепились за поясницей, потянули ближе, глубже, требовательнее, чем Макс сам от себя ожидал. Хриплый стон вырвался из горла, когда Шарль попал туда, где всё вспыхивало. Шарль застонал в ответ глухо, просто отреагировав на один только чужой звук. Макс вокруг него сжался, горячий, тесный, и от этого потемнело перед глазами. Он нашёл свободную ладонь Макса на матрасе, переплёл пальцы, прижал к простыне. Двигался быстрее, жёстче. Пальцы Макса то впивались ему в спину до белых лунок, то разжимались, то впивались снова. Кровать скрипела в ритм, и комната сжалась до звуков дыхания, кожи о кожу, срывающихся стонов. Макс повернул голову, прижался губами к плечу Шарля, а на особенно сильном толчке невольно прикусил, несильно впиваясь зубами в горячую кожу. Из горла Шарля вырвался низкий, утробный звук, от которого у Макса свело мышцы живота ещё сильнее. Шарль сменил угол, приподнялся на одной руке, другой подхватил бедро Макса, задирая выше, и от этого всё стало острее, глубже, ближе к той грани, где тело переставало слушаться. Шарль был на грани, но чувствовал, что Макс ещё нет, что, по его скромному мнению, было совершенным не порядком. Он втиснул руку между их телами, обхватил его член, двигая в одном ритме с толчками. Макс застонал в голос так громко, что Шарль запереживал за соседей и поймал этот звук губами. Макс под ним метался, голова запрокинулась, было видно, как под кожей ходили мышцы шеи, а Шарль только ускорился ещё. Перед глазами заискрило, и Макс уткнулся лицом ему в шею, стон утонул в изгибе, влажный, горячий, беззащитный. Тело прошибло дрожью, руку Шарля обдало горячим. Одно последнее движение, и Шарль кончил сам следом, ритм сорвался на рваные, неровные толчки. Он застонал, вжимаясь в Макса всем весом, пока собственное сердце оглушительно колотилось где-то в горле, совершенно не попадая ни в какой ритм. Мир возвращался в его сознание по частям: фонарный свет на потолке, скрип пружин, остывающий пот на коже. Он осторожно вышел и просто упал на Макса сверху, утыкаясь носом за ухо и лениво касаясь губами мочки. По телу Макса прошла последняя, тёплая, приятная волна от прикосновения. Макс лежал, придавленный тёплым весом, разморённый до самого основания, и не помнил, когда последний раз чувствовал себя настолько целым. С Микаэлой после всегда наваливалась пустота, тянуло отвернуться к стене и поскорее уснуть. Сейчас же хотелось ровно противоположного, чтобы Шарль не слезал, лежал вот так, тяжёлый и близкий, как можно дольше. Так хорошо ему не было ещё ни разу в жизни. — Макс, — шепнул Шарль, притираясь ближе, обвивая руками. Рука Макса поднялась сама, легла Шарлю на плечо и притянула, насколько хватало сил в обмякшем теле. Держаться хотелось, и держаться хотелось именно за него, ближе, плотнее, ощущая чужой вес на себе как что-то надёжное. Вторую руку Шарль придавил собой, и вызволять её Макс не стал, чтобы не потревожить. — Мм? — прозвучало совсем лениво, сквозь дрёму, которая уже подбиралась к краю сознания. — Ничего. Просто захотелось позвать. Макс невольно улыбнулся — уголки губ поднялись сами, без разрешения, и он не стал их останавливать. — Ты странный, — тихо поделился он, хотя чья бы корова мычала. — Сам ты странный, — возмутился Шарль в шутку и прижался губами к чуть колючей щеке. — Есть силы на душ? Макс тут же встрепенулся, будто кто-то в этой комнате допускал мысль, что он ляжет спать в подобном состоянии. — Я весь в сперме, ты как думаешь? — абсолютно искренне изумился он, хлопая ресницами. — Ладно, ладно, пойдём, — Шарль захихикал ему в шею и потянул за собой, поднимаясь. Душ так душ.