щёки твои красные

Нельзя было сказать, что за эти недели между ними изменилось что-то фундаментальное. Хотя, если присмотреться, изменилось довольно многое. Шарль теперь иногда называл его cherí, и Макс каждый раз глупо улыбался, утыкаясь взглядом в пол или в собственные руки, даже если слово приходило в сообщении и Шарль при всём желании не мог увидеть, что с ним делали два французских слога. С другой стороны, теперь, наверное, иногда и мог. Видеозвонки появились как-то сами собой, обычно поздними вечерами, когда Макс засиживался за конспектами до полуночи и они не успевали пересечься живьём. Экран загорался, и в полутёмной комнате Макса возникало лицо Шарля, тёплое и сонное, чуть подсвеченное беловатым светом телефона, и тогда любые учебники откладывались сами собой. Чаще, впрочем, Шарль просто заезжал. Теперь уже с разрешения, по предупреждению, привозил еду в шуршащих пакетах и какое-то время честно изображал прилежного слушателя, пока Макс по кругу гонял дипломную, проверяя на нём формулировки и темп подачи. Терпения у Шарля хватало ненадолго. В какой-то момент шило в одном месте начинало елозить, он откладывал в сторону все стопки конспектов, тянул руки и сгребал в охапку живо краснеющего Макса, прилипая к нему на весь остаток вечера. Иногда он просто держал его, перебирая пальцами волосы или водя ладонью по плечу, и говорил что-то медленное и неважное. Иногда целовал, долго и тягуче, до того состояния, в котором Макс плавился, временами даже совершенно буквально, обмякая и наваливаясь почти всем весом, и Шарль ничуть не возражал, только устраивал его удобнее на себе. Иногда утягивал на кровать. И вот тут Шарля каждый раз пробивал тихий внутренний смех, потому что Макс почему-то стеснялся даже сильнее, чем в самый первый раз, на старой скрипучей полуторке среди учебников. Краснел, прятал лицо, зажимал ладонью рот, ловя собственные звуки. И при этом всегда отвечал с искренней, ничем не прикрытой вовлечённостью, отдавался моменту целиком, без остатка. Шарлю нравилось вытаскивать из него новые реакции, ловить новые звуки, доводить до той точки, где Макс терял себя и переставал себя контролировать. Пару раз он снова поймал себя на мысли, что Микаэла совершенно не представляла, о чём говорила. Или просто не имела ни малейшего понятия, как обращаться с мужчиной в постели. Справедливости ради, экспертом Шарль и сам себя не считал — до Макса с парнями он тоже не спал, но озвучивать этот факт на всякий случай не стал, чтобы не сеять в чужой голове лишние сомнения. В конце концов, он всегда знал, как уделять должное внимание партнёру, а когда стало окончательно ясно, что он неожиданно влюбился в мужчину, успел посмотреть достаточно фильмов, чтобы разобраться в технической стороне вопроса. Макс в его руках оставался полностью обласканным и удовлетворённым, а значит, Шарль справлялся. Отдельным удовольствием было наблюдать, как насквозь красный, смущённый Макс вдруг проявлял инициативу сам. Робко, с оглядкой, будто всё ещё ждал, что его одёрнут, и каждый раз, когда не одёргивали, становился чуть смелее. Он даже признался однажды, неловко, отводя взгляд, что раньше так не смущался, и совершенно искренне не понимал, почему с Шарлем выходило именно так. Сам он списывал это на проклятых бабочек в животе. С Микаэлой было иначе, там тоже хватало и нервов, и тепла, и чего-то знакомого, привычного, но теперь он знал точно: такого трепета внутри он рядом с ней не испытывал ни разу. Сейчас влюбился. Вот и смущался. Подобное полагалось переживать где-то в подростковом возрасте, а он не пережил. Так что отдувался теперь. Отдуваться, впрочем, в последние недели приходилось уже не только за это. Чем ближе подползала защита, тем меньше места в голове оставалось для чего-либо ещё. Макс знал дипломную почти наизусть, до запятых в выводах, и всё равно каждый вечер находил, к чему придраться: то формулировка казалась кривой, то слайд перегруженным, то речь упорно спотыкалась на одном и том же месте. Он перечитывал, переписывал, даже репетировал вслух перед Лео, который слушал с дивана с выражением глубочайшего непонимания ни единого слова, и всё равно ложился с ощущением, что что-то не доделал. Шарль всё это видел. Видел, как Макс посреди разговора застывал со стаканом в руке, потому что в голове всплывал недоработанный по его мнению кусок, как таскал распечатки даже на прогулки с Лео и как с каждым днём всё позже выключал свет. Сам он при этом оставался возмутительно спокойным. — Ты знаешь свою работу лучше всех, кто будет сидеть в той комиссии, — сказал он как-то, вытягивая у Макса из рук мятые листы и откладывая их на дальний край стола. — Даже если забудешь слово, никто ничего не заметит, так что не изводи себя так. Макс тогда только вздохнул устало, но листы обратно не потянул. Позволил утащить себя сначала в душ, а потом в кровать отдыхать, где вместо сна Шарль добрые полчаса перебирал его волосы и рассказывал, что всё он сдаст. А следующим вечером, когда он в очередной раз перечитывал введение, телефон коротко пиликнул. «Хочу занять тебя завтра во второй половине дня». Первым порывом было ответить, что ему нужно готовиться. Он так и сделал и даже успел вернуться к тексту, когда прилетел ответ. «Послезавтра я улетаю в Барселону. Вернусь только в понедельник с утра». Макс уставился в экран, и даты сошлись. В четверг Шарль улетал, потому что в воскресенье была гонка, а в понедельник утром Макс уже должен был стоять перед комиссией. То есть все эти дни, самые дёрганые, Шарля рядом не будет. Совсем. Расписание давно висело у него перед глазами, но почему-то только сейчас оно собралось в одну цельную картину, и пальцы набрали ответ раньше, чем он успел придумать хоть один веский довод про подготовку. «Хорошо. Мне к тебе прийти?» «Не нужно, я заеду за тобой в четыре». Остаток вечера введение читалось через слово, потому что половина головы уже гадала, что Шарль там придумал и зачем заедет за ним, а вместе с этим прикидывала, что ему делать эти дни без спокойного Шарля рядом. Виделись они, конечно, не так много, но сам факт того, что тот был в двадцатиминутной доступности, успокаивал сам по себе. Теперь, разумеется, ничего уже не успокаивало, и мозг упрямо не хотел фокусироваться на учёбе. К следующему дню он так особо и не продвинулся в своём систематическом зазубривании материала. Его немного отпустило лишь тогда, когда он из окна приметил подозрительный, дорогой спорткар, а следом в чат прилетело короткое «выходи». Макс был уже давно собран — всё равно на большее его голова сейчас не была способна, так что оделся он сильно заранее. Сразу спустился, немного неловко подошёл к машине и забрался на пассажирское сиденье. Внутри его встретили с привычной улыбкой. Шарль потянулся ближе, мягко чмокнул в губы и почти сразу тронулся. И к удивлению макса, вместо того чтобы свернуть куда-нибудь к центру, Шарль повёл машину прочь из Монако, вдоль побережья в сторону Ниццы. — А куда мы? — попытался уточнить Макс на выезде из города, осматривая быстро сменяющиеся пейзажи за окном. — Это сюрприз. Но тебе понравится, — Шарль с самым невозмутимым видом перестроился в левый ряд. — Это всё, что тебе положено знать. За Ниццей дорога ушла от моря вверх, в холмы, запетляла между каменных оград и террас с оливами. Город внизу постепенно сплющился в полосу черепичных крыш, море выровнялось до самого горизонта, а воздух из приоткрытого окна сделался суше и гуще: нагретая трава, хвоя, пыль. Минут через двадцать Шарль свернул на грунтовую дорожку, и под колёсами захрустел гравий. Место оказалось маленькой фермой на склоне. Старый каменный дом с выгоревшими голубыми ставнями, терраса под навесом из дикого винограда, оливковая роща уступами вниз и вид на всё побережье разом, от мыса до мыса. Пахло лавандой с грядки у крыльца и едва уловимо хлевом, и ничего общего с Монако в этой смеси не находилось. Оба вылезли из машины, и Шарль тут же перехватил чужую кисть, сплетая пальцы, пока Макс хлопал глазами, рассматривая этот почти сельский вид, и пытался понять, куда его вообще увезли. Прямо у ворот их встретила хозяйка, немолодая, загорелая от постоянного нахождения на открытом солнце, обменялась с Шарлем парой фраз по-французски, вручила ему ключи и укатила вниз, в город, на дребезжащем мопеде. — Всё, — Шарль приподнял руку, повертев в ней ключи с откровенно довольным видом. — До вечера здесь только мы. Макс медленно повернулся вокруг своей оси, пытаясь уложить в голове и дом, и рощу, и то, что всё это Шарль, судя по всему, снял целиком, ради одного вечера на двоих. Уложить не успел: в загоне за домом завозились, и поверх дощатой перегородки высунулись две любопытные козьи морды, а следом степенно подтянулся серый ослик, всем видом изображая вселенскую скорбь. Дальше романтическую программу можно было сворачивать. Макс очутился у загона прежде, чем успел подумать, как это выглядело со стороны. Козы потянулись к рукам сразу и бесцеремонно, ослик выдержал положенную паузу и тоже подошёл, ткнулся мордой ему в бедро, прицельно в карман, где могло заваляться что-нибудь съедобное. Руки заработали сами: Макс почесал одну козу между рогов, второй машинально ощупал уши, заглянул в чуть прикрытый глаз с лёгкой обеспокоенностью, хмыкнул, провёл ладонью по хребту и только после этого сообразил, что привезли его сюда вообще-то не на осмотр. — Ну что, как твои пациенты? — Шарль облокотился на ограду рядом, и по голосу было слышно, что он улыбался. — Этой козочке бы глаз проверить, — отчитался Макс. — А так всё неплохо. — Передам хозяйке, — серьёзно кивнул Шарль, поглядывая искоса на козочку. Пока Макс возился с козами, Шарль отступил на шаг и щёлкнул его на телефон, вместе со всем зоопарком в кадре. Макс попытался отвернуться, стесняясь, что его так фотографировали, но Шарль, хихикая, изворачивался и все равно находил ракурс, и Макс сдался — хочет фотографировать его с домашним скотом, пусть фотографирует. И так какие только снимки он для него ни делал на пару с Лео. Ослик тем временем потерял терпение и принялся методично жевать край его футболки. Макс перевёл взгляд вниз, на упрямого серого нахала, и улыбнулся, широко, во весь рот, сам того не заметив. Шарль тут же шагнул ближе, убирая телефон, и коротко поцеловал его прямо в эту улыбку. Это был уже далеко не первый такой раз. Макс так и не разобрался, в чём заключалась логика, но стоило ему улыбнуться по-настоящему, как Шарль тут же тянулся и целовал его, быстро, в самые губы. Спрашивать о причинах, если таковые имелись, было неловко. Да и, честно говоря, не хотелось: вдруг Шарль делал не специально, а после вопроса задумается и перестанет. До ужина оставалось ещё время, и Шарль, снова перехватив его руку, повёл Макса вниз по роще. Тропа спускалась уступами, между корявых стволов, и под ногами похрустывала выгоревшая трава. Жара здесь стояла другая, чем в городе, сухая и звенящая, без моря в воздухе, с густым смолистым запахом. Шарль шёл чуть впереди, иногда оборачиваясь, и рассказывал, что оливам тут по сто лет, а каким-то и больше, что осенью хозяйка с соседями обивала их вручную, по старинке, расстелив сетки прямо под деревьями. Откуда он всё это знал, Макс не спрашивал. Слушал вполуха, больше глядя на то, как Шарль жестикулировал свободной рукой и как солнце проходило сквозь листву и ложилось пятнами ему на лицо. В какой-то момент они просто остановились на краю террасы, у низкой каменной ограды. Внизу, далеко, лежало море, плоское и блестящее, и по нему ползла одинокая белая точка катера. Город отсюда казался ненастоящим, игрушечным, и весь шум, который обычно был частью жизни Макса, остался где-то там, под холмом. Здесь было тихо. Только цикады, ветер в листве да изредка недовольное блеяние из загона за спиной. Макс поймал себя на том, что почти не помнил, когда дышал подобным воздухом. Чистым, свежим, как когда-то в детстве.  Шарль рядом молчал и не торопил, и Макс подмечал это где-то на фоне сознания. С ним вообще было можно просто молчать, и молчание не наваливалось неловкостью, в которой он чувствовал себя неуклюже, никогда не зная, что сказать, и чем это заполнить. Он просто молчал, и Шарль молчал точно так же.  На террасу они вернулись, когда солнце сползло ниже и жара чуть отступила. Под навесом из дикого винограда обнаружился накрытый стол, который, видимо, хозяйка успела собрать, пока Шарль увёл его бродить по роще. Шарль заказал всё ещё из Монако: горячая сокка в промасленной бумаге, помидоры размером с кулак, ломоть козьего сыра, хлеб с толстой хрустящей коркой, тёмные персики и запотевший кувшин с лимонадом. Ничего сложного, ничего ресторанного, и от этого почему-то ещё лучше. Макс понял, насколько проголодался, ровно в тот момент, когда сел. Ел он с аппетитом, по-рабочему быстро, забывшись, и спохватился, только когда поднял глаза и поймал, как Шарль наблюдал за ним, подперев щёку, с тёплым весельем в глазах. — Что? — Макс на всякий случай вытер рот салфеткой, немного сконфуженный. — Ничего, — Шарль качнул головой и подвинул к нему тарелку с соккой. — Кушай, cherí. Щёки тут же привычно нагрелись, и Макс уткнулся в стакан, чтобы это скрыть. Лимонад оказался кислым, явно домашним, сводившим скулы, и он сделал слишком большой глоток и едва не закашлялся, отчего Шарль тихо рассмеялся и придвинулся, похлопал его между лопаток, и рука эта потом так и осталась лежать у Макса на спине, тёплая, никуда не спеша. Сыр был отсюда же, с этой самой фермы, Шарль сообщил это с таким видом, будто лично участвовал в производстве, и кивнул в сторону загона, где паслись недавние пациенты почти ветеринара. Макс хихикнул и на всякий случай снова спрятался за стакан. Солнце на самом горизонте ползло к воде медленно, и пока они доедали, небо над морем из белёсого сделалось сначала жёлтым, потом розовым. Камень террасы отдавал накопленное за день тепло, в роще размеренно скрипели цикады, и куда-то в этот ровный, ни к чему не обязывающий звук постепенно стекало всё, что Макс насобирал с собой за последние недели.  Говорили о ерунде. Про хозяйку и её коз, про то, что Лео при виде такого стада окончательно растерял бы остатки и без того скромного воспитания, про новую работу, до которой оставалось всего ничего. Слова из Макса шли почти легко, может, из-за воздуха, может, из-за того, как Шарль слушал: развернувшись к нему всем корпусом, не перебивая, будто Максу было что рассказать интересного, несмотря на то, что Шарль о последних неделях и так всё уже знал — с ним же и провёл.  Про себя Макс только отметил, что за весь вечер ни разу не вспомнил ни про комиссию, ни про слайды, ни про то, что через несколько дней решится, не зря ли он угробил пять лет. И решил Шарлю об этом не говорить, потому что сам ещё не уложил у себя, что рядом с кем-то выходило просто расслабляться, хотя на носу было такое значимое событие.  Засиделись они до самых сумерек. Воздух к этому часу остыл, потянуло прохладой с моря, и Макс зябко повёл плечами. Шарль заметил сразу, потянулся за спину, снял со спинки плетёного дивана сложенный плед и накинул на него, укутал, а после притянул к себе, устроив голову Макса у себя на плече. Ладонь привычно легла Максу на затылок и медленно зарылась в волосы, перебирая пряди, пропуская их сквозь пальцы. Когда-то от такого жеста Макса передёргивало. Микаэла тоже любила потрепать его по голове, но делала это как-то иначе, не специально, но по ощущениям будто дёргала за волосы, и приятного в этом было мало. Он тогда терпел, не подавая виду, и объяснял себе тем, что так она проявляла симпатию. И Шарль тоже гладил постоянно, целовал в макушку, бережно перебирал волосы, и почему-то ни разу не мелькнуло привычное «хоть бы скорее перестал». Наоборот, Макс подавался навстречу этой бережной руке, льнул к ней, как разморённый кот. Почему так выходило, он не знал. Просто было приятно, и хотелось ещё. От всей этой откровенной нежности, в которой его буквально топили, уезжать не хотелось до того, что Макс едва не предложил остаться тут на ночь, но вовремя вспомнил, что у него дома ещё подготовка, а у Шарля завтра самолёт. Так что когда от сыра остались одни корки, а от лимонада пустой кувшин, они наконец поднялись. Обратно ехали уже в темноте. За окном проносились чёрные склоны, фары выхватывали из ниоткуда повороты и каменные ограды, и на серпантине Макс, разморённый едой, теплом и долгим днём, пару раз ощутимо клюнул носом. Он спохватывался, выпрямлялся, но веки тяжелели снова. Шарль покосился на него, ничего не сказал, только сделал музыку тише и повёл машину заметно плавнее, без резких входов в повороты, и Макс, сам того не заметив, уплыл куда-то на грани сна под ровный шум мотора. Он проспал так до самого Монако и даже немного дольше. Машина уже какое-то время стояла на парковке, заглушённая, а Шарль всё медлил, сидел вполоборота и разглядывал спящего Макса в полумраке салона, явно не желая трогать этого соню. В конце концов всё же потянулся, осторожно провёл большим пальцем ему по скуле. — Cherí, мы приехали, — позвал он тихо, вполголоса, но эффекта это не возымело. — Макс? Тот недовольно поморщился, повёл головой, не открывая глаз, и попытался вжаться щекой обратно в спинку сиденья. — Ещё пять минут, — пробубнил он совсем сонно. — Тут неудобно, — Шарль тихо рассмеялся и убрал ему прядь со лба. — Просыпайся, дома доспишь. Макс наконец разлепил глаза, посмотрел на него мутно, не сразу соображая, где они и как тут оказались, и Шарль терпеливо ждал, пока тот вернётся в реальность, всё с той же мягкой, ничем не прикрытой нежностью на лице. От этого взгляда Макс, ещё толком не проснувшись, привычно смутился и заворочался, скорее отстегивая ремень. Дома их встретил Лео с таким энтузиазмом, будто они пропадали как минимум неделю, хотя перед самым выездом Шарль добросовестно вывел его на полноценную прогулку. Он и сейчас собирался быстро выйти с ним один, но Макс увязался за компанию, и они вместе коротко обошли с ним квартал, чтобы не дёргаться до утра. Только после прогулки они наконец добрались до душа, где наспех, практически из последних сил, смыли с себя долгий день, и доползли до кровати.  Сон немного сбило прохладой вечера и душем, и вместо этого Шарль щёлкнул пультом и поставил что попалось, даже не глянув на название. На разговоры все равно сил особо уже не было, зато можно было уснуть по фоновый шум.  Фильм оказался какой-то мелодрамой и вполне затягивающей, но следить за сюжетом у Макса получалось ровно до сцены, в которой герои всё-таки поцеловались, длинно, крупным планом, и на середине этого затяжного кадра он почему-то покосился на Шарля. Просто так, на автомате. Шарль смотрел вовсе не в телевизор. Шарль смотрел на него, и неизвестно, как давно. Щёки нагрелись мгновенно. Шарль ничего не сказал. Подался ближе и прижался губами к его щеке, плотно, надолго, неподвижно, и под этим прикосновением жар пополз ниже, на скулы и шею. Через несколько секунд он отодвинулся на пару сантиметров, осмотрел дело рук своих вблизи и прижался снова, к тому же самому месту. Макс зажмурился и решил, что фильм затягивать уже перестал. — Я буду скучать, как обычно, — шепнул Шарль прямо в щёку, и слова легли на кожу теплом. — Сильно-сильно, — губы переместились чуть выше, к виску. — Пожалуйста, не накручивай себя перед защитой, — Шарль ненадолго замолчал, но отодвигаться не стал. — Всё будет хорошо, ты всё знаешь.  Внутри от этого шёпота разлилось что-то густое и спокойное. Макс сумел выдать в ответ только что-то нечленораздельное, ткнулся лбом ему в плечо и так и остался. Сонная тяжесть, копившаяся всю дорогу, снова вернулась в тело, и, уже наплевав на фильм окончательно, он отключился, под чужой ладонью, медленно гладившей его по затылку. Уже утром его разбудила какая-то возня. Шарль собирался тихо, стараясь не шуметь, но Макс всё равно вынырнул из сна и какое-то время сонно следил из-под одеяла, как тот одевается в полутьме. Перед уходом Шарль наклонился, поцеловал его куда-то в макушку.  — Спи, не вставай, — шепнул он, останавливая чужой порыв встать и проводить. Макс, кажется, даже промычал в ответ что-то протестующее, но Шарль снова прижался губами к макушке, и Макс провалился обратно в сон.  Уже ближе к десяти, когда Макс по-нормальному проснулся, стало как-то особенно грустно от того, что он едва помнил, как Шарль уехал. Но делать с этим было нечего, да и времени на подобные удручающие мысли не было. Дни пошли одинаковые, под копирку. Прогулки с Лео, конспекты, прогон речи перед зеркалом, снова конспекты, снова Лео. Дипломную Макс к тому моменту крутил уже больше для собственного успокоения, чем по необходимости: материал давно сидел в голове намертво, до последней сноски. Но без привычного звонка в дверь по вечерам в квартире делалось как-то слишком тихо и слишком пусто, и сообщений от Шарля он ждал сильнее, чем готов был себе в этом признаться. Шарль писал каждый день, в любую свободную минуту, обо всякой ерунде. Скидывал смазанные фотографии с трассы, жаловался на жару, пересказывал, что учудил Пьер. Поначалу Макс просто отвечал, коротко и тепло, а потом, на второй день, вдруг поймал себя на том, что сам хотел написать первым, и долго не знал, под каким предлогом. Спрашивать «как ты» казалось слишком глупо, признаваться, что соскучился, было смущающе, а просить прямо напомнить ему, что с дипломом всё будет в порядке, вообще уже было совсем за гранью, так что он зашёл с другой стороны. «А зачем ты уехал заранее в четверг, если гонка только в один день?» — отправил он, и тут же мысленно обозвал себя идиотом, потому что про гонки не знал ровным счётом ничего, и Шарль наверняка это понимал. Шарль не понял или сделал вид, что не понял. Ответил подробно, объяснил, что в четверг медиа-день, потом проводятся практики и квалификация, по которой определят, с какого места он будет стартовать, а сама гонка пойдёт уже в воскресенье днём. Объяснял он просто, без снисхождения, будто Максу и правда было важно разобраться, и Макс читал это и неловко улыбался в телефон, понимая, что половину всё равно не запомнит. По крайней мере пока — потом, как ни крути, втянется. Развернутый и спокойный ответ прибавил смелости, и он стал расспрашивать про шины и чем они отличались, про то, могла ли жара мешать ехать быстро. Вопросы были, наверное, дурацкие, но Шарль отвечал на каждый, подробно и обстоятельно. Вместе с этим не мог не думать, что Макс, скорее всего, так тянулся, потому что ему не хватало равновесия перед этой несчастной защитой. По неясной для Шарля причине тот на полном серьёзе опасался, что провалится, хотя Шарлю казалось, что после того количества раз, что Макс ему пересказывал свою работу, Шарль сам уже мог бы её защитить. Так что Макс и подавно.  И всё равно раз переживал, Шарлю было важно помочь с решением данного вопроса. Не дожидаясь следующего сообщения, он быстро напечатал: «Ты сам как там? Всё ещё готовишься?» Макс подумал немного. Он, наверное, уже перманентно готовился, разве что отвлекался на Шарля всё чаще. «Пытаюсь», — честно набрал Макс. «Лучше отдыхай, cherí. Ты всё знаешь и готов, я даже не сомневаюсь, что ты защитишься». Макс отложил телефон и какое-то время просто сидел, водя маркером по одному и тому же абзацу конспекта, не вчитываясь. В груди ворочалось что-то тёплое и непривычное, и он не сразу понял, что именно. Дело было даже не в словах. Дело было в том, что Шарль написал их сам, хотя Макс вслух не сказал и не собирался говорить. Это было непривычно, потому что никто раньше его так не поддерживал. Разве что мама с сестрой, но от них Макс старательно скрывал все тревожные и негативные аспекты, так что они как все обычные люди просто желали ему удачи, даже не допуская, как его внутренне потряхивало из-за всех этих зачётов. Остальных, а именно из близких у него оставались отец да бывшая, можно было вообще не упоминать. И вот теперь был Шарль, который за тысячу километров, посреди своих гонок и интервью, замечал, что Макс неловко тыкался в него вопросами про шины просто чтобы не сидеть одному. Отвечал и про шины, и про то, что Макс вслух не спрашивал.  Хорошо хоть, что улыбаться в пустой квартире можно было сколько угодно. Свидетелей всё равно не находилось. Воскресенье он встретил у Шарля, с Лео под боком и распечатками по статистике на журнальном столике. Распечатки он разложил  ещё с самого с утра, просидел над ними до обеда, а потом глянул на время и отложил, потому что уже вот-вот должен был быть старт. Трансляции он не смотрел ни разу в жизни. Раньше между двумя работами и учёбой времени не хватало даже на сон, он никогда даже не интересовался, а теперь и подавно полагалось сидеть в конспектах. Он подумал об этом ровно секунды полторы и включил трансляцию. Только старт посмотрит. Дальше выключит. Не выключил, конечно. Сначала он не понимал ровным счётом ничего. Комментаторы сыпали словами, половину которых он слышал впервые, по экрану ползли таблицы с секундами и непонятными сокращениями, и единственное, что Макс отслеживал безошибочно, была красная машина. Шарля он узнал ещё на стартовой решётке, потому что, на счастье Макса, на носу его болида красовалась здоровенная цифра «1». Это здорово облегчало задачу и позволяло не путать со второй красной машиной.  Когда погасли огни и вся решётка разом рванула вперёд, в груди у Макса дёрнулось раньше, чем он сообразил от чего, а на первом повороте, где машины прошли единой плотной кучей и каким-то чудом не зацепились, он и вовсе забыл дышать. Шарль почти сразу уверенно улетел вперёд, и Макс, наблюдая, освоился быстрее, чем ожидал. Разобрался, где смотреть отрыв, понял, что заезд в боксы посреди гонки был частью какого-то плана, хотя когда Шарль впервые свернул туда прямо с первого места, Макс едва не высказал телевизору всё, что думал о подобной стратегии. Где-то к середине дистанции пришлось признать, что затягивало даже то, в чём он не смыслил ни слова.  Механики меняли все четыре колеса за пару секунд, слаженно, без единого лишнего движения, и Макс, привыкший подолгу возиться даже с простой перевязкой лапы, проникся к ним отдельным, почти профессиональным уважением. Несколько раз показывали повтор с камеры на самом болиде, и от скорости, с которой неслась навстречу трасса, у Макса каждый раз поджимался живот. Какие-то цифры он видел ещё тогда, когда от нечего делать гуглил Шарля, но между сухой цифрой на экране и вот этим, живым, мчащимся, оказалась огромная разница. К последним кругам от его недавнего спокойствия не осталось и следа. Хоть Шарль и лидировал уверенно, вокруг всё равно происходило событие за событием, комментаторы повышали голос с каждым сектором, и Макс обнаружил себя сидящим на самом краю дивана, с забытой в кулаке ручкой, которой за весь день так ничего и не записал. Про статистику он вспомнил один раз, мельком, и тут же со спокойной совестью отложил это воспоминание до вечера.  Шарль пересёк линию первым. Из динамиков что-то орали, по радио, кажется, орал и сам Шарль, неразборчиво и совершенно счастливо, и Макс сидел посреди своих нетронутых распечаток и улыбался так, что сводило щёки. Хотелось немедленно с кем-нибудь этим поделиться, а выбор адресатов был небогат. — Твой папа выиграл, — зачем-то сообщил он Лео. Лео сонно вильнул хвостом, демонстрируя полную солидарность с чужой радостной интонацией.  Камера нашла подиум. Шарль стоял на верхней ступеньке, слушал гимн с таким лицом, будто слышал его впервые в жизни, потом тряс тяжёлой бутылкой и поливал всех вокруг, мокрый с головы до ног, растрёпанный и до одури красивый. В груди у Макса распирало и щемило одновременно, и разбираться, чего там было больше, он даже не взялся. Где-то там, под чужим солнцем, перед забитыми трибунами, стоял человек, который три дня назад шептал ему в щёку, что будет скучать. Совместить эти две картинки в одну никак не выходило. Они будто существовали в параллельных мирах и пересекались лишь в одной-единственной точке, в этом вот пентхаусе, где Макс сидел уже как у себя дома. Он досмотрел всё до конца: интервью прямо на трассе, пресс-конференцию, какие-то закулисные ролики, где Шарля обнимали механики, и в конспекты так больше и не заглянул. Поздно вечером, когда Шарль наконец добрался до отеля, телефон ожил. «Не спишь ещё? Как прошёл твой день?» — написал Шарль, и невинность вопроса Макс оценил сразу. Врать смысла не было, так что он напечатал как есть: «Пока нет. Я смотрел гонку». Реакция прилетела мгновенно, Шарль будто сидел с телефоном наготове, и засыпал его таким количеством вопросительных знаков, что Макс невольно хмыкнул. Понравилось ли? Всё ли было понятно или что-то нужно объяснить? До какого места досмотрел? «Я понял, что ты самый быстрый». Макс оглядел все вопросы, понял, что на них тоже бы дать ответ, и дописал: «Мне понравилось, я всё посмотрел, после гонки тоже. Поздравляю с победой».  Он помедлил, потёр большим пальцем угол телефона, а потом, пока решимость не испарилась окончательно, добавил ещё одно, отдельной строкой, чтобы уже не передумать. «И тебе очень идёт красный». После чего на всякий случай положил телефон экраном вниз, словно это могло хоть что-то отменить. Тот завибрировал почти сразу и не унимался, пока Макс, сдавшись, не перевернул его обратно, поглядывая на экран, где кучкой сидели сообщения: «Спасибо, cherí, я рад, что ты смотрел».  «Красный, да? Я запомню». К этому сообщению прилагался целый ряд ухмыляющихся эмоджи, и Макс, представив, с каким лицом всё это печаталось, захихикал вслух, отчего Лео подскочил и оживлённо запрыгал рядом.  «Уже поздно, ложись спать и отдыхай перед завтра».  Макс чуть вздохнул и посмотрел на Лео, который терпеливо ждал, когда они выйдут после всех трансляций, что они смотрели вместе. «С Лео схожу и лягу».  На той стороне не было, кажется, ни секунды промедления. Сообщение пришло сразу и абсолютно уверено: «Оставайся у меня после прогулки. Незачем тащиться через полгорода».  Спорить Макс не стал, да и не хотелось. Натянул кроссовки, взял поводок и спустился с Лео на вечернюю прогулку, дал ему как следует набегаться и сделать все дела, не торопя и не подгоняя, пока сам зябко ёжился от ночной прохлады. Наверх вернулся уже совсем размякшим, мечтая об одном — рухнуть и отключиться. Вот только в чужой постели, один, без Шарля рядом, было непривычно и слегка неловко. Макс какое-то время поворочался, не зная, куда себя деть на пустой кровати, а потом плюнул, завернулся в одеяло целиком, подтянул к себе забравшегося следом Лео и ткнулся носом в подушку Шарля. От неё едва уловимо пахло им. Этого хватило: глаза закрылись сами, и Макс вырубился почти мгновенно. Утро понедельника началось затемно. Будильник выдернул его из сна в несусветную рань, на ранний поезд до Лиона, и Макс, толком не разлепив глаза, наспех собрался, ещё раз коротко вывел Лео и поехал на вокзал.  За окном электрички ещё горели фонари, вагон был полупустым, пара таких же невыспавшихся пассажиров дремала по углам. Завтрак в Макса не полез, кофе со станции остыл в стакане нетронутым, и всю дорогу он листал распечатку, не видя в ней ни строчки. Сердце с самого подъёма стучало ближе к горлу, чем положено, и опускаться обратно явно не собиралось. Держался Макс на одних только сообщениях. Шарль начал писать ещё затемно, едва тот выехал, хотя по всем законам после такого уикенда должен был спать без задних ног.  «Доброе утро, доктор. Как ты? Уже выехал?»  Макс, глядя в прямоугольник экрана, только осторожно улыбнулся такому обращению, хотя не заупрямиться и не поспорить не смог: «Доброе утро, я выехал, да. И я ещё не доктор». Он и сам понимал, что должно произойти что-то из ряда вон, чтобы он не защитился, но спешить не хотел.  Упрямым был не только он, и в чат сразу вернулось: «Через несколько часов будешь, так что даже не спорь».  Макс перечитал это дважды, и дрожь под рёбрами немного ослабла. Следом, без всякой паузы, прилетело ещё: «Я скоро буду вылетать, могу после забрать тебя, но, возможно, придётся подождать меня немного. Хочешь?» Предложение звучало более чем заманчиво. Макс хотел, конечно, очень хотел. Так он увидел бы Шарля скорее, да и доехать вместе с ним звучало более приятно, чем тащиться самому на электричке. Но Шарлю пришлось бы ехать за ним с самого самолёта, после четырёх дней, что он провел в работе в паддоке, и напрягать и так уставшего человека он совсем не хотел. «Не нужно, я доеду сам».  Шарль согласился, не споря. Он был готов приехать, ему не было сложно, но оспаривать чужие решения в важный день казалось неразумным. Максу нужно было думать о защите, а не препираться с ним. «Хорошо, тогда буду ждать тебя дома. Но напиши, когда защитишься <3».  Очередное сердечко в чате дёрнуло уголки губ Макса, и он поспешно ответил: «Напишу». Он сунул телефон в карман, потому что иначе так и просидел бы весь перегон, перечитывая и таращась на это сердечко. В университетском корпусе пахло как все пять лет до этого, кофе из автомата и хлоркой. Перед аудиторией кучковались такие же бледные студенты, каждый со своей папкой, кто-то бубнил под нос, кто-то слишком громко и нервно смеялся. Сосед по потоку, не переставая жевать бутерброд, спросил, страшно ли ему. Макс качнул головой, не то отрицая, не то соглашаясь. Он и сам уже не знал, было ли ему страшно — он готовился днями и ночами, переживал, прогонял весь текст по кругу тысячи раз, но в чате болталось уверенное сообщение от Шарля. Сообщение, которое прямым текстом говорило, чтобы он написал, когда защитится, а не если. И привычная тревога от этого почему-то отпускала. Когда назвали его имя, ноги донесли его до кафедры сами. Поначалу собственный голос звучал чужим, тоньше обычного, и первые фразы дались с трудом, но потом сработал месяц репетиций перед зеркалом, перед Шарлем, даже перед сонным Лео: речь пошла как по накатанному, слайды защёлкали в нужных местах, и аудитория из размытого пятна постепенно собралась обратно в обычных людей за обычными столами. Ладони высохли, кликер перестал скользить в пальцах, и где-то на середине доклада выяснилось неожиданное, что ему было что добавить и сверх заготовленного.  Первый вопрос оказался ровно тем, которого он ждал и к которому готовился. На втором, с подвохом, про методику, Макс на середине ответа вдруг отчётливо осознал, что действительно знал. Знал настолько, что мог спорить, если его попытаются запутать. Шарль, выходит, говорил чистую правду. Когда его наконец отпустили, перед ним остались коридор и ожидание, самое муторное из всего. Двадцать минут, за которые Макс успел раз пять перебрать в голове собственные ответы и отыскать в них десяток слабых мест. Когда его наконец пригласили обратно и со светлыми улыбками озвучили результат, смысл слов дошёл до него с заметным запозданием. Защитился. Всё. Пять лет, два места работы, ночные конспекты, считаные часы сна, всё это разом сжалось до одной короткой записи в протоколе. В каком-то лёгком, ватном трансе он вышел из корпуса на солнце и какое-то время просто стоял на ступеньках, привыкая к мысли, что больше ничего не висело над головой. Внутри было звеняще пусто и легко. Потому что он сдал. Потому что теперь по-настоящему ветеринарный доктор.  Мысли ещё не оформилась до конца, не успела улечься, а пальцы уже нырнули в карман. В груди всё рвалось, хотелось улыбаться, едва ли не прыгая на месте, но он удержал свой порыв и написал Шарлю одно-единственное слово, потому что на большее в голове сейчас не находилось. «Защитился».  Ответ высветился раньше, чем он успел опустить руку. Сначала россыпь восклицательных знаков, потом эмоциональное: «Я тебе говорил! Ты мой умничка, поздравляю!». Ещё целая куча эмоджи всех мастей, и наконец уже более спокойное: «Жду тебя дома, cherí». Макс перечитал всё это раза три, и каждое из сообщений отзывалось по-своему. «Мой умничка» обдало щёки жаром, потому что так его не называли, кажется, вообще никогда, и уж точно не с такой простой, ничем не разбавленной гордостью. «Жду тебя дома» отозвалось где-то под рёбрами теплотой и спокойствием, потому что звучало как-то совершенно уютно и по-домашнему. А «cherí», сколько бы раз Шарль его так ни называл, заставляло Макса каждый раз одинаково смущаться, от чего он утыкался взглядом в экран и не знал, куда спрятать свои красные щёки, хотя видеть его было некому. Простое слово, а его всё ещё вело от него, как в первый раз. Стоять и млеть на ступеньках было некогда, и Макс, торопливо написав, что уже выезжает, сунул телефон в карман и зашагал к станции, чтобы успеть на ближайший поезд, потому что чем раньше сядет, тем раньше доедет. Успокоился он только в дороге. Перевозбуждённое состояние держалось ровно до тех пор, пока за окном не потянулись однообразные поля, а ехать предстояло долго, часа четыре на скоростном поезде до Ниццы, и в какой-то момент тело само сбавило обороты, осело в кресло, выдохнуло. Радость никуда не делась, просто перестала бить через край и улеглась ровным, тёплым фоном. Где-то на середине пути он спохватился, что обрадовал ещё не всех, и написал маме с сестрой, что защитился. Те, понятно, тут же засыпали его поздравлениями, мама — длинно и с восклицательными знаками, Виктория — короче и по делу, и обе почти сразу принялись расспрашивать, когда же вручение диплома, во что одеться, где это будет. И вот тут Макс завис, потому что точной даты он, оказывается, не знал. Не спросил.  На самой защите ему её, кажется, называли, но всё, что говорилось после поздравлений с успешной защитой, прошло мимо ушей напрочь, вышибленное чистой радостью. А ведь он мог бы хотя бы после уточнить у одногруппников, или подойти к кому-нибудь из преподавателей, но не сделал ни того, ни другого, потому что голова сразу после была в состоянии только отрабатывать сообщения Шарля и прокладывать скорейший маршрут к нему. Какой идиот. Но теперь сокрушаться было поздно, он уже ехал и просто спросил кого-нибудь потом. Защита у разных студентов длилась в течение всей недели, так что всё успеется.  В Ницце он пересел на поезд до Монако, там было всего полчаса пути, но именно эти финальные минуты почему-то тянулись мучительнее всего. Поезд полз вдоль самого моря, и весь перегон Макс простоял у дверей, глядя на воду и прикидывая, что скажет, когда приедет, и так ничего и не придумал. Стоило только дверям открыться, как он выскользнул наружу и от вокзала почти что побежал. Даже не стал заходить к себе, хотя по-хорошему стоило хотя бы переодеться и бросить дома папку. Но ему слишком хотелось в другое место. До дома Шарля он добрался на одном дыхании, чудом не сбившись с шага в людных местах и не попав под снующие машины. Влетел в подъезд, поднялся, нервно стуча ногой в лифте, и только перед самой дверью на секунду затормозил, переводя дух. Сердце колотилось не то от спешки, не то от всего сразу. Он поднял руку и постучал осторожно и ненавязчиво, как стучал всегда. Дверь открылась почти сразу, без паузы на шаги по коридору, будто Шарль оказался где-то совсем рядом с ней. За распахнувшейся дверью он стоял прямо тут, на пороге, тёплый, домашний, в футболке с какой-то непонятной надписью, и едва успел открыть рот, чтобы что-то поприветствовать или снова поздравить, но Макс ничего ему сказать не дал.  Просто шагнул вперёд, через порог, даже не раздумывая, и налетел на него всем весом, сам от себя такого не ожидая. Он вжался лицом Шарлю в шею, обхватил руками поперёк спины и почти повис, вцепившись всеми конечностями разом, как будто Шарль мог куда-то деться, если держать недостаточно крепко. Шарль качнулся назад от налетевшего веса, на полшага, удержал равновесие о косяк и тут же стиснул его в ответ, обеими руками, крепко, надёжно. От него пахло домом, чем-то чистым и сладким, и им самим. Под щекой у Макса частил живой пульс, и всё то, что он так старательно подбирал в дороге, окончательно растерялось где-то между порогом и этим моментом. Вышел только длинный, рваный выдох, который он, кажется, держал в себе с самого утра, с первого фонаря за окном электрички. У Шарля в груди от этого порыва всё свело разом. Потому что Макс был не такой. Макс был сдержанный, осторожный в касаниях, он краснел, стеснялся и замирал от собственной смелости. А сейчас он липнул сам, доверчиво, жадно, всем телом, без единой попытки это придержать или спрятать, и было в этом что-то такое беззащитное, что у Шарля перехватило дыхание. Он догадывался, откуда это тянулось: из тоски этих нескольких дней врозь, из выпотрошившего его напряжения перед защитой, из того, что Макс наконец выдохнул и позволил себе не держаться. Одна мысль, что весь этот всплеск достался именно ему, заставляла что-то под рёбрами плавиться горячо и тесно. Он зарылся лицом в чужие волосы и обнял ещё крепче, насколько хватало сил.  — Я ни секунды в тебе не сомневался, — выдохнул он Максу в висок. — Говорил ведь. — Говорил, — глухо согласился Макс куда-то ему в шею, не поднимая головы. — Каждый день говорил. Лео внизу обиженно поскрёбся лапой о чужую ногу, напоминая, что он тоже здесь и тоже хотел участвовать, и пришлось немного расцепиться. Шарль отстранил Макса на вытянутые руки, оглядел придирчиво, с ног до головы. — Так, ну дай на тебя посмотреть, — он хмыкнул с откровенно довольным видом. — Уже вижу, что ветврач.  — Это так не работает, — буркнул Макс, но прозвучало бы куда убедительнее, если бы он при этом не сиял на всю прихожую. Лео под ногами уже терял остатки терпения, попискивал и подпрыгивал, бил хвостом по чужим ногам, и Макс наконец присел перед ним на корточки, потрепал по бокам, зарылся пальцами в густую шерсть на загривке и стоически дал облизать себе лицо. Пёс заскулил от восторга, втиснулся ему под руку и завозился, подставляя пузо под ладони, явно требуя своей доли праздника, и пару минут Макс просто возился с ним прямо в прихожей, посмеиваясь, пока Шарль стоял над ними обоими и смотрел сверху с какой-то непозволительно мягкой улыбкой. Потом его всё-таки подняли с пола, утянули внутрь, и прихожая сменилась диваном, какао и распахнутым настежь окном, в которое тянуло вечерней прохладой. Вечер получился бестолковый и домашний. Макс выкладывал всё с самого утра, по порядку, путаясь, перескакивая, возвращаясь к пропущенному и жестикулируя куда больше обычного, потому что хотелось вывалить всё, до последней мелочи. Шарль слушал, переспрашивал в нужных местах и смотрел на него так, что нить рассказа то и дело приходилось вылавливать заново. Лео честно высидел с ними первые полчаса, а потом сдался и улёгся спать, привалившись боком к ноге Макса. Уже совсем поздно, когда Лео мерно сопел между ними на кровати, Макс наконец додумал мысль, которая тянулась за ним ещё с поезда. Раньше ему попросту не к кому было прийти с хорошей новостью. Радоваться в одиночку он умел, привык, а вот так, чтобы сразу, чтобы кому-то, у кого лицо тоже становилось довольным, такого не было давно. И сегодня с вокзала он даже не рассматривал других вариантов, ноги сами понесли сюда. Это, конечно, пугало немного, потому что слишком уж быстро и слишком сильно он прирос. Такое было непривычно.  Но Шарль лежал рядом, тёплый, настоящий, гладил Лео по спине свободной рукой и время от времени поглядывал на Макса так, что все тревоги казались надуманными. Думать о них всерьёз решительно не получалось. Да и, честно говоря, не хотелось.