щёки твои красные

Дорога обратно в Монако по ощущениям растянулась куда длиннее той, что они проделали утром в Лион, хотя на этот раз Шарль гнал заметно быстрее и совсем не как тот пенсионер, каким Макс окрестил его про себя ещё на пути туда. Обычно Шарль в принципе так не водил на простом шоссе, но сейчас, с тем, как замкнулся и закаменел на соседнем сиденье Макс, в голове у него билась одна-единственная отчётливая мысль: парня надо вернуть домой и поскорее. Стрелка спидометра держалась выше привычного, шины ритмично шуршали по тёплому от дневного солнца асфальту, а пейзаж за окном смазывался в одну длинную текучую ленту, в которой огни встречных фар сливались в дрожащие полосы. Дураком Шарль не был. На прямой вопрос, отец ли это был, Макс выдавил короткое, глухое «никто», но Шарль и без подтверждений понимал, что человек этот приходился Максу именно отцом. Софи явно его знала, и это уже вычёркивало вариант с каким-то случайным знакомым одного только Макса. Внешне они перекликались, пускай и отдалённо. Софи назвала его по имени, Йос, а сам он успел походу дела бросить что-то про то, что вырастил Макса. И реакция Макса не оставляла ни малейшего зазора для сомнений: так не застывают перед чужими. Сложить два и два и понять, что родители давно врозь, не составляло труда. С матерью у Макса всё было живым и тёплым, это сквозило в каждом их жесте, в том, как они смотрели друг на друга, как стояли рядом. А вот при виде отца Макс попросту зажался, врос в асфальт, не способный ни шагнуть, ни вздохнуть толком. Значит, то время, что он когда-то проводил с Йосом, счастливым язык не поворачивался назвать. И совершенно неважно, жил Макс с отцом постоянно или появлялся на каникулы или вроде того.  Где-то на краю памяти у Шарля всплыло, как Макс ему тогда рассказывал про его историю с Микаэлой, и что сбежал с ней из дома в шестнадцать. Тогда Шарль слушал и не мог уложить в голове, чтобы тихий, осторожный, вечно отступающий на шаг Макс вот так взял и сорвался с места. Теперь же всё это вставало одно к одному. Если Макс жил с отцом и цепенел от одного его вида, тогда побег переставал быть подростковым бунтом. Он становился единственным разумным выходом, который у мальчишки вообще оставался. Из общей картины выбивалась только Софи. Шарль так и не сумел решить для себя, знала она обо всём или нет. Лицо её было разом и встревоженным, и удивлённым, но за такой смесью могло прятаться что угодно. Запоздалый ужас, если она поняла что-то только теперь. Или растерянность, если знала давно и просто не ждала, что Йос вынырнет вот так, в лоб, посреди праздничного дня.  Если она и правда оставалась в неведении, за этим тянулся целый хвост новых вопросов, например, почему Макс попросту не рассказал? Не остался жить с ней, раз с отцом всё было настолько плохо? Но перемалывать это в одиночку Шарль смысла не видел. Как оно было на самом деле, он мог услышать только от самого Макса, и то если тот когда-нибудь захочет рассказать. А пока он просто держал чужую холодную ладонь в своей, обводил большим пальцем выступающие костяшки, рисовал на коже неспешные витиеватые петли, лишь бы хоть немного расшевелить это окоченение, под которым угадывалась мелкая, не унимающаяся дрожь. У него самого внутри ещё дотлевала злость, та, что полыхнула у дверей здания, когда грязные пальцы Йоса смяли ткань на его рубашке. Челюсть нет-нет да сводило, и он ловил себя на том, что вцеплялся в руль крепче, чем требовалось, и заставлял пальцы разжаться, выравнивая хватку. Срываться было нельзя ни в коем случае. Макс и без того сидел натянутый, как струна, и лишняя чужая вспышка рядом сейчас сделала бы только хуже. Так что Шарль дышал ровно, считал про себя дорожную разметку, убегающую под капот, и держал руку Макса в своей, насильно согревая его пальцы, раз уж они сами теплеть не спешили. Софи всю дорогу сидела сзади, ровно за его спиной, и через проход не сводила глаз с сына — Шарль мельком видел её взгляд в зеркале. Всё, что она успела увидеть там, у дверей университета, складывалось в одну тяжёлую, неприглядную картину, и от этой картины ей делалось дурно. Она перебирала в памяти своего Макса, год за годом, встречу за встречей, и не находила, за что зацепиться, чтобы успокоить себя. Каким она его помнила, такой он сегодня не был и близко. Живой, улыбчивый мальчик, а потом юноша, который при ней всегда держался легко. А на парковке стоял кто-то совсем чужой, оцепеневший, с пустым лицом. Конечно, она замечала, как из открытого, болтливого ребёнка он постепенно превратился в немного замкнутого, стеснительного подростка. Но мало ли подростков менялись точно так же? В таком возрасте характер у всех ломался и перекраивался заново, кого-то меняли гормоны, кого-то просто очередная ступень взросления, и Софи привычно списывала перемену в сыне на всё это, временное и проходящее. Думала, что он в процессе, что нескладность и стеснительность сгладятся сами — так у всех бывало.  Макс вырос, замкнутость почти не отступила, но он по-прежнему улыбался ей, по-прежнему уверял, что всё хорошо, что у него всё получалось, что справлялся. Вот выучился на ветеринара, как мечтал. И если бы не то, что она увидела собственными глазами час назад, она бы, наверное, так до конца дней и не заподозрила, что за всеми этими ровными «всё хорошо» пряталось хоть что-нибудь. Под рёбрами тяжело, тупо заныло, и она прижала ко рту согнутые пальцы, потому что главного, оказывается, она не разглядела. Своего собственного ребёнка не разглядела. С самим Йосом она все эти годы держала отношения достаточно деловые, единственно потому, что у них имелись общий сын и общая дочь, а при таком раскладе без переписки порой не обойтись. О том, что он вздумает явиться в Лион, она и понятия не имела, но почти не сомневалась, что адрес и дату ему передала Виктория. Дочь общалась с отцом куда теснее. Скорее всего, поделилась радостью без всякого злого умысла, мол, старший брат будет получать диплом, обронила, что сама приехать не сможет, а Йос для себя уже всё решил по-своему. Надо сказать, что сама Виктория об отце дурного слова сроду не сказала. Наоборот, всегда отзывалась о нём с теплотой, разве что, когда подросла сама, а Макс с Йосом давно уже даже не жил, как-то вскользь упомянула, что от того временами тянуло перегаром и он явно был не прочь выпить. И звучало это тогда просто как личная беда самого Йоса, ни на кого больше не выплёскивавшаяся. Дети взрослые, у отца свои слабости, и казалось, к её детям всё это никакого отношения не имело. Как выяснилось теперь, ещё как имело. И тянулось это, оказывается, издалека. Стоило только мысленно вернуться назад, и из памяти один за другим всплывали мелкие штрихи, которым она тогда не придала ни малейшего значения, потому что повода не было. Как Макс в их редкие встречи всегда первым уводил разговор в сторону, едва речь заходила про дом и про отца. Как с подросткового возраста казался старше своих лет, будто перемахнул через детство одним прыжком и смотрел временами как-то слишком серьёзно. По отдельности всё это легко списывалось на возраст, на характер, на что угодно. А собранное вместе, сейчас, в трясущемся от дороги салоне, складывалось в одни картинки страшнее других. Что за сцены могли разыгрываться в том доме, пока её маленький сын делил крышу с отцом? Единственным, что не давало ей окончательно провалиться в эту чёрную яму собственных догадок, как ни странно, оказался Шарль. Видела она его впервые в жизни, хотя, конечно, прекрасно знала, кто он такой. Разумеется, при встрече виду она благоразумно не подала, это было бы излишним, её сын и без того нервничал и смущался. Но знать — знала. И сам факт, что Макс жил в Монако и каким-то ветром его прибило к Шарлю, её не сильно удивлял. Удивлял скорее сам характер связи между ними.  Отношения с мужчиной как таковые её и правда не смущали, хотя поначалу в голове всё же мелькнуло короткое, настороженное: как это вообще сложилось и точно ли у Шарля помыслы чистые. Но она своими глазами видела, как Шарль заслонил её сына собственным телом. Как потом, наплевав на все любопытные взгляды кругом, притянул его к себе и держал, успокаивая. И как с той самой секунды, всю дорогу до машины и теперь в дороге, не выпускал его руки. Этого ей хватило с лихвой, чтобы понять: никакого мимолётного увлечения Шарль в её сыне не искал. Она видела, как его большой палец мягко, но с ощутимым нажимом ходил по костяшкам Макса туда-сюда, без остановки. Видела, как Шарль каждые пару минут отрывался на секунду от дороги и скользил по её сыну взглядом, проверяя. В этом взгляде читалось всё разом: и неподдельная тревога, и желание защитить, и сделать хоть что-то, лишь бы Макс перестал смотреть в одну точку себе на колени. А главное, сам Макс, при всей своей отрешённости, в ответ держал чужую ладонь крепко, будто та была единственным, что удерживало его на плаву. Значит, от прикосновения ему становилось легче. Именно это новое знание теперь и удерживало её саму в каком-никаком равновесии.  Шарль и впрямь Макса так и не отпустил за всю поездку. Разве что изредка выпутывал пальцы, когда нужно было что-то переключить или потянуться через окно к терминалу на платном участке трассы. В такие минуты Макс отлеплял взгляд от собственных ног и переводил его на чужую руку, терпеливо дожидаясь, когда та закончит со своими делами и вернётся обратно.  Где-то на задворках головы у него тлела вязкая мыслишка, что Шарль давным-давно должен был устать тянуться к нему вот так, через весь проход. За четыре с лишним часа кто угодно бы устал. И всякий раз, стоило ладони отодвинуться по делу, Макс заранее готовил себя, что обратно она уже не потянется, что Шарлю надоест, что мышцы сто раз затекли и взбунтовались. Но нет. Шарль раз за разом снова находил его руку, переплетал их пальцы и бросал на него мягкий взгляд из-под ресниц, улыбаясь одними уголками губ, едва-едва. Говорили за всю дорогу мало, только по делу: не пора ли остановиться, может, взять воды, размять ноги на стоянке. И уже ближе к Ницце, когда впереди в темноте проступило знакомое мерцание побережья, Шарль уточнил единственное: какой, собственно, был план на вечер. Вариантов набралось несколько. Завезти их к Максу, отвезти Софи в отель или забрать обоих к нему самому — гостевая спальня для мамы имелась и поселить их у себя он был готов на сколько угодно дней.  Макс хотел к Шарлю, правда очень хотел. У себя места было откровенно мало, тесная студия, а у Шарля он давно чувствовал себя спокойно и почти как дома. Но вслух торопиться с ответом не стал, рассудив, что выбор разумнее оставить за матерью. Та выбрала отель. Остановиться ей всё равно где-то было нужно, на улице уже густели сумерки. У Макса, как Шарль обмолвился, спальное место по сути одно. А напрашиваться к малознакомому человеку показалось ей поспешным. Гостеприимство Шарль проявил, тут не поспоришь, но всё это пока ощущалось неловко, и она предпочла нейтральную территорию. Спорить с ней никто и не подумал. Шарль довёз их до отеля, помог снять номер на ресепшене, перекинувшись с портье парой фраз на французском, и проводил до самой двери, за которой Софи сразу скрылась, без единого слова оставляя сыну и его парню немного пространства попрощаться наедине. В гостиничном коридоре было пусто и приглушённо тихо. Длинный однотонный ковёр тянулся вдоль ряда одинаковых дверей, гася под ногами всякий звук, пахло чем-то стерильно-цветочным, освежителем воздуха или дорогим средством для ковров, и над всем этим висела плотная тишина позднего вечера, когда постояльцы уже разбрелись по номерам. — Увидимся завтра? — Шарль чуть склонил голову набок, заглядывая Максу в лицо немного снизу в попытке поймать его ускользающий взгляд. Макс в ответ только дальше опустил свою голову и как-то неопределённо ею качнул, ни да ни нет. Видеть Шарля хотелось до одури, и была бы его воля, он бы и сейчас не отпустил его ни на шаг, поехал бы с ним домой, прижался бы и не отлипал. Рядом с Шарлем дышалось легче, в груди всё рвалось к нему навстречу, прижаться щекой к плечу, выдохнуть наконец, дать чужим рукам себя обхватить, сказать спасибо за то, что тот, ни секунды не думая, встал между ним и отцом. И к этому желанию намертво присох мерзкий, липкий стыд за всё, что произошло у университета.  За то, как он, взрослый мужик, даже выше и крупнее собственного отца, оказался у Шарля за спиной и застыл там, будто ему снова десять и сейчас прилетит. Откатился до перепуганного мальчишки, который не мог даже руку поднять, чтобы закрыться. Глупо. До отвращения глупо, и его самого до зубного скрипа бесила эта дурацкая, неподконтрольная реакция, которую он не сумел в себе задавить, сколько ни пытался. И что Шарль теперь о нём думал? Какую жалкую, скукоженную версию увидел? Унизительно. К тому же у Шарля наверняка скопилась теперь целая гора вопросов, ничуть не меньше, чем у мамы. С мамой Макс и то не представлял, как перенесёт этот разговор, а сверху ещё и Шарль. Как ему вообще сознаваться, что до шестнадцати он просто позволял пьяному отцу ломать себя, унижать, бить, и всё, на что его хватало, это пригнуть голову пониже, чтобы досталось послабее. Шарль такого не понял бы. Он был выкроен из другого теста: твёрдый, цельный, сильный, совсем не как Макс.  Знакомая, успевшая заколебать диспропорция между ними снова разрослась во что-то большое и уродливое, заняла собой всё пространство, и Макс отдал бы что угодно, лишь бы отогнать это чудище подальше, да только не знал как. Ощущение не девалось никуда оттого, что думать так не хотелось. Оно не растворялось даже от трезвого, сто раз пережёванного довода, что тогда он был ребёнком, что ему просто нанесли травму и нести за неё ответственность он просто не мог.  — Макс, если ты не захочешь говорить, я не буду настаивать. Но увидеть тебя я хочу, — пальцы Шарля легли ему сзади на шею, тёплые и знакомые, мягко надавили, подтягивая ближе, и сам он, привстав на носки, прижался губами к его лбу. — Не бегай от меня, помнишь? — Помню, — выдавил Макс и согласно качнул головой под чужой ладонью, хотя теперь это короткое напоминание шевельнулось в нём как-то странно и колюче. Он ведь и правда один раз уже попробовал сбежать и не дотянул,. А сложись тогда иначе, доведи он то бегство до конца, сейчас и не стоял бы тут вовсе.  — Я напишу завтра. Если будут силы, можешь прийти прямо с утра, я приготовлю твоё любимое какао, — Макс на это кивнул и едва-едва, самым краешком губ, улыбнулся, и от этой крошечной улыбки у Шарля что-то отпустило в груди. — Хорошо, — заключил он и наклонился, мягко, почти невесомо чмокнул Макса в губы. — Всё, давай, тебя ждут.  Он отступил на шаг, не отрывая взгляда до последнего, махнул рукой, и Макс махнул в ответ. Когда тот скрылся за поворотом, толкнул дверь и шагнул внутрь, в номер, где его поджидал новый непростой разговор, на этот раз один на один с матерью. Та сидела на краю широкой кровати и что-то быстро набирала в телефоне, но стоило Максу переступить порог, тут же отложила его экраном вниз и поднялась навстречу. — Макс, — она шагнула почти вплотную, перехватила его за обе руки своими, горячими и сухими, и потянула за собой, усаживая рядом на краешек кровати. — Я уже правда не знаю, что думать. И я вижу, что ты не хочешь говорить об этом, но я не могу, милый. Пока мы ехали, я выдумала столько сценариев один хуже другого, и если… если папа обижал тебя, и… и я не знала… — голос подломился на середине, не дотянув фразу до точки. Она опустила лицо и прижала ладонь к глазам, на которых тут же блеснула выступившая влага. Макс качнулся к ней и обнял, сгрёб неловко, как умел, уложил подбородок ей на макушку. Сердце заходилось гулко, тяжело, отдавалось толчками куда-то в горло, потому что мамины слёзы он переносил хуже всего на свете вместе взятого. Под ладонями вздрагивали её плечи, мелко, часто, и он почувствовал, как от знакомого запаха её духов внутри что-то дрогнуло и осело. Столько лет он молчал ровно с одной-единственной целью, не допустить вот этой самой минуты. Чтобы она никогда не плакала из-за него вот так. И вот теперь она всё-таки плакала, у него в руках, а он держал её и не знал, чем это исправить. — Мам, пожалуйста, — выдохнул он севшим, подрагивающим голосом куда-то ей в волосы. — Всё нормально, там ничего такого. — Макс, ты не видел себя со стороны, — всхлипнула она, и перед глазами у неё снова встало то парализованное страхом тело сына возле дверей университета. — Что он делал? Он давно начал пить? Кричал на тебя? Он… — Мам, — он плотнее ткнулся носом ей в макушку, водя ладонью по вздрагивающей спине, пытаясь унять чужую дрожь и едва понимая, каким чудом удерживал собственную. — Он пил… иногда. Иногда кричал, ругался. Он просто скучал по тебе, поэтому был часто расстроен. Правда, ничего страшного. Софи всё ещё плакала, плечи под его руками ходили ходуном, но она чуть отстранилась, приподняла голову и заглянула Максу прямо в глаза. Свои, красные, набухшие, с дорожками слёз, тянувшимися по щекам без остановки, она даже не пыталась вытереть. Сколько бы он ни повторял своё «нормально» и «только иногда», она считывала всё, что сын старательно недоговаривал, обходя главное стороной. — Он бил тебя? — спросила она совсем тихо, едва слышно, будто страшилась самого звука этих слов. — Мам, — слово вылезало раз за разом от беспомощности.  Он не мог заставить себя сказать ей правду прямо и надеялся, что это короткое слово каким-то волшебным образом закончит этот диалог. Ожидаемо, не закончило. Мама продолжала смотреть, отчего его губы сжались в тонкую линию, и он качнул головой из стороны в сторону. В этом движении не было отрицания. Была немая просьба: не надо, не спрашивай, я не смогу тебе соврать, но правда сделает тебе только хуже. Этого ей хватило сполна. Софи всхлипнула громче, надсаднее и притянула сына к себе, теперь уже сама, перехватывая инициативу, уложила его голову себе на плечо, как в раннем детстве, когда он умещался у неё на коленях целиком. Пальцы зарылись ему в волосы на затылке, гладили, перебирали короткие пряди, и Макс позволял, обмякнув. Просто лежал, куда уложили, и держался за её плечи, как держался за них когда-то совсем крохой. — Милый, мне так жаль, — она прижималась губами к его макушке между словами. — Прости меня, родной, мне правда очень жаль. — Не говори так, — Макс нахмурился, потому что это и было ровно то, чего он не хотел больше всего. — Ты не виновата за то, что делал отец. И я делал всё, чтобы ты и Вик не узнали. Не вини себя, это был мой выбор. — Твой? Чтобы отец избивал тебя, а ты молчал? Ты был просто ребёнком, — она снова отодвинулась, поймала его лицо взглядом, ища в нём ответ. — Почему? Милый, я бы забрала тебя, я бы никогда его больше к тебе не подпустила, почему ты не сказал? Вопрос был хороший, и внятного ответа на него у Макса давно уже не имелось. Он, конечно, помнил, как до животной дрожи боялся отца в детстве. Помнил его перекошенное лицо, помнил, как тот цедил «тряпка», стоило Максу заплакать. Как обещал, что станет только хуже, если он хоть кому-нибудь проболтается, потому что мужик обязан терпеть, а не жаловаться.  Уже взрослым он понял простую, очевидную вещь: расскажи он тогда матери, отец не сделал бы ему больше ничего. Лишился бы родительских прав, может, ему вообще запретили бы приближаться к сыну на пушечный выстрел. Это сейчас Макс знал, как устроен закон. А маленький, перепуганный ребёнок верил страшным словам, верил угрозам и наставлениям, верил, что правильно проглотить слёзы и сидеть тише воды ниже травы. Йос ведь растил мужчину. А мужчины не плачут. — Отец говорил, что я должен терпеть и не быть тряпкой, — выдохнул он почти дословно, как оно и было вбито. — И я терпел. Чтобы вы не волновались, чтобы он не злился на меня сильнее, чтобы быть настоящим мужчиной, а не плаксой. Губы Софи приоткрылись. На языке у неё уже вертелась целая проповедь, что это бред, что никакое насилией не делает из ребёнка мужчину, и что мужчиной делает совсем другое. Но слова так и не сорвались. Макс ведь и сам давно так не думал. Он просто пересказывал то, что отец вколачивал в него с самых ранних лет, а тогда, маленький и неокрепший, он этому верил безоговорочно, молчал и прятал синяки, потому что папа внушил ему эту чудовищную глупость.  И по глазам сына она видела, что всё это он давным-давно разложил для себя по полочкам и понял. Только пользы от того понимания выходило немного. Объяснять что-то маленькому себе было непоправимо поздно и вообще-то в любом случае невозможно. А нынешний он просто жил дальше так, как считал правильным, и год за годом упрямо выбирал не тревожить ни маму, ни сестру почём зря. — И в шестнадцать тогда ты не в интернате был? — уточнила она, складывая картинку дальше.  — Нет, во Франции. Сбежал с Микаэлой, — скрывать это теперь было решительно незачем. — Я не мог пойти к тебе, потому что пришлось бы рассказать, — пояснил он сразу, наперёд зная, что этот вопрос всплывёт следом.  — Господи, Макси, — она снова притянула его к себе, прижала. — Ну, Микаэла хоть о тебе заботилась? Ты мне почти ничего про неё не рассказывал. С губ Макса сорвался короткий, нервный смешок, потому что про Микаэлу он маме и впрямь толком ничего не рассказывал. Пока они были вместе и всё шло гладко, он, бывало, ронял про неё что-нибудь хорошее и позитивное. Но когда всё развалилось, он коротко уведомил: расстались и всё на этом. А теперь мама спрашивала ещё и про неё, и от чистых нервов Максу хотелось расхохотаться в голос, потому что выходило уже до абсурда нелепо. Каждый её вопрос бил не в бровь, а в глаз, попадая ровно по тем событиям, которые он скрывал годами. — Заботилась, по крайней мере поначалу. Но мы не очень хорошо расстались на самом деле, — что-то внутри окончательно сдалось, сил держать оборону перед матерью попросту не осталось, и слова из него полились как на духу. — Оказалось, она была наркоманкой, изменяла мне и ободрала до нитки. Зато благодаря этому я поступил и вот получил свой диплом. Так что всё к лучшему. — К лучшему… — эхом повторила она, медленно переваривая услышанное, и на последнем слоге в её голосе проступила какая-то усталая нежность. — Теперь у тебя есть Шарль, да? Кажется, ты ему очень дорог, — сквозь невысохшие ещё слёзы она улыбнулась, потому что, сколько бы тягот, оказывается, ни выпало на долю её сына, сейчас, прямо сейчас, у него всё было по-настоящему хорошо. — Наверное, — осторожно согласился Макс, чуть запнувшись на слове. — Милый, ты не уверен? — она заглянула ему в лицо снова, силясь понять, с чего бы ему вообще сомневаться, когда всё, казалось, лежало на самой поверхности. — Ну… — он прикусил язык, замялся. Вслух, при ком-то, он этого ещё ни разу не проговаривал. — Просто Шарль совсем не похож на меня, у него совсем другая жизнь, и я рядом с ним как будто не пропорционально выгляжу, разве нет? Глаза Софи округлились почти комично, брови взлетели вверх. Где-то под этим изумлением поднялось острое, мстительное желание разыскать потом Йоса и от всей материнской души приложить его сковородкой по затылку за то, что он вообще приложил руку к воспитанию и формированию их сына.  — Ты у меня вырос умным, красивым, добрым и чудесным человеком. Что тут не пропорционально? Слышать это было приятно, хотя Макс прекрасно отдавал себе отчёт, что произнесла это его собственная мама. Другого она бы и не сказала, на то и мама. Но ведь ровно то же самое твердил ему и Шарль, а значит, так считали уже целых два человека, и, может, в этом всё же была чистая правда. Может, зря он раз за разом загонял себя в угол мыслью, что все его достижения и гроша не стоили рядом с тем, чего достиг Шарль. Да, он не был ни всемирно известным, ни чемпионом, ни богачом. Но ведь у каждого имелось что-то своё, и мерилось оно вовсе не количеством кубков на полке, не нулями на банковском счете и не тем, насколько ослепительным был мир вокруг человека. — Шарль о тебе очень заботится, это сразу заметно, а ведь я его видела всего один день, — она сжала его пальцы в своих ободряюще, и Макс под её рукой понемногу выдохнул скопившееся напряжение. Они проговорили ещё долго, и про Шарля, и про отца, и немного про Микаэлу, кружа и возвращаясь к одному и тому же. Софи всё допытывалась, как он умудрялся тянуть всё это в одиночку, совсем ещё подростком, без поддержки, и в ходе собственных расспросов её ещё разок пробрало на слёзы, теперь уже тихие, с одним только тоскливым, разъедающим сожалением. Макс терпеливо, в который уже раз за вечер, втолковывал ей, что её вины тут нет ни на каплю, и чтобы она даже думать не смела хоть как-то записывать это на свой счёт. Всё давно прошло, отболело, а с отцом он больше никогда в жизни не пересечётся уже точно. Заодно, по ходу разговора, выяснилось и то, что Йосу действительно проболталась Виктория. Просто поделилась с отцом радостной новостью. Звать его на вручение она и не думала, но легко ответила на вопросы где и когда — отец с же, с чего бы не сказать? Макс на сестру за это не злился нисколько, несмотря на то, как всё обернулось. Было и было — главное, что закончилось.  Домой Макс добрался уже глубокой ночью. Ввалился в свою скромную квартирку почти без ног, кое-как наскрёб в себе сил доползти до душа и смыть с кожи этот бесконечный день вместе с дорожной пылью и потом. После план был простой до безобразия: дойти до кровати и отрубиться. Но на подушке валялся его старенький, видавший виды ноутбук, и Макс, машинально, прежде чем переложить его на тумбочку, опустил его себе на колени и открыл. Экран засветился в темноте бледным синеватым прямоугольником. Он лениво пролистал собственную дипломную, пробежался взглядом по строчкам, в которые вложил последний год, и впервые ощутил к ним что-то вроде усталой теплоты. Дипломную он свернул, и палец сам собой ткнул в фотографию на рабочем столе, разворачивая её на весь экран. Ту сонную фотографию Шарля, что он прислал ему ещё из Шанхая. Будто сто лет назад это было, в какой-то прошлой жизни. Макс тихо выдохнул через нос.  К Шарлю его тянуло постоянно, без передышки и без выходных. Он просыпался с этой мыслью, засыпал с ней, существовал с ней каждую минуту. Всё тело само рвалось в его сторону так сильно, что временами это начинало Макса по-настоящему пугать. Прикипеть к другому человеку настолько казалось ему чем-то тревожным и выбивающим землю из-под ног. Но раз уж теперь было можно, то почему бы и нет? Он ведь и сейчас мог встать, натянуть штаны, накинуть кофту и пойти. И Шарль, скорее всего, был бы совсем не против, выполз бы из спальни открывать, весь заспанный, растрёпанный, разморённый. Без единого лишнего слова уволок бы его в спальню, обвился бы вокруг кольцом, зацепился бы лапками, как ленивец, уткнулся бы носом куда-нибудь под ухо и тут же провалился обратно в сон. Вот только будить его среди ночи Макс не стал бы ни за какие коврижки. Заявиться вот так, без всякого толкового повода, и растормошить Шарля, когда тот видел уже десятый сон, он попросту не мог себя заставить. Вместо этого он решил просто написать. До зуда под кожей хотелось сказать что-нибудь тёплое, дурацкое, нежное, чтобы Шарль с утра растянулся в улыбке до ушей от сообщения. Макс уже прикидывал, заранее заливаясь краской, что бы такого ему отправить. Что уже соскучился. Что весь вечер думал о нём. Что хотел поскорее оказаться рядом, прижаться, поцеловать, и не только, но дальше расписывать даже в собственной голове не стал, потому что лицо и без того полыхало жаром.  Одновременно с этим он бесился на себя за эту дурацкую краску, заливавшую его от любой мысли, и втайне ей радовался, потому что от подобных эмоций его, оказывается, по-настоящему вело и кружило с непривычки. Слишком долго он учился ничего не показывать наружу, давить всё внутри, не реагировать, держать лицо ровным, а с Шарлем все эти привычки летели к чертям. Всё лезло наружу само, без спроса, потому что внутри стало невыносимо тесно, места не осталось вовсе. Как он вообще мог жить раньше каким-то иным образом, Макс уже даже сообразить толком не мог. Он захлопнул ноутбук, выбрался из-под одеяла и прошлёпал босиком по холодному полу к комоду, на который скинул джинсы вместе с оставшимся в кармане телефоном. Выудил аппарат, торопливо разблокировал и открыл мессенджер. Палец на чистом автомате потянулся к самому верхнему чату, потому что с такой завидной регулярностью, как Шарль, ему не писал больше никто, и тот вечно болтался в самом верху списка. Но стоило чату раскрыться, как брови сами собой съехались к переносице. На месте привычной переписки, висело какое-то непомерно длинное сообщение с незнакомого номера. Чтобы найти, где оно начиналось, пришлось проматывать экран вверх, и уже там, с первых строчек всё стало предельно ясно.  Ему писал отец.