You're my pudding🍮

С того памятного вечера на крыше привычный уклад их «не-совсем-дружбы» претерпел странную, почти магическую метаморфозу. Бетонные плиты высоток, которые раньше казались холодными и чужими, стали для них чем-то вроде святилища, где каждый кирпич хранил отголоски их смеха и тихих разговоров. Теперь они всё чаще проводили время на капоте старой, вросшей в землю «девятки», припаркованной в глубине двора, а иногда выбирались на край крыши гаражного кооператива, откуда открывался вид на уставший от дневного шума город. Солнце каждый раз неизменно садилось за рваный контур панельных домов, разливая по горизонту персиковые и лиловые краски, а из старенькой колонки, валяющейся рядом, неизменно доносились мотивы песни «Юность», которые стали гимном их странных отношений. Между ними, как всегда, лежал стаканчик с пудингом — их маленькая, почти нелепая традиция, ставшая своего рода паролем, знаком того, что сегодня они снова здесь, снова вместе и снова в безопасности от остального мира. Сумерки сгущались быстро, превращая небо в грязно-розовое полотно, на котором робко проступали первые, еще холодные звезды. Хёнджин, привычно одетый в черные шорты и простую футболку с логотипом Adidas, сидел на узком бетонном парапете, свесив ноги в пустоту, и не мог унять свою вечную, бьющую через край энергию. Он увлеченно рассказывал о каком-то новом треке, активно жестикулируя, словно пытаясь руками прочертить в воздухе все те звуковые частоты, о которых говорил. — ...и там такой переход, понимаешь? Бас падает, и прям в грудь бьет, будто тебя кто-то толкает изнутри! — Хёнджин резко развернулся, вкладывая в этот жест весь свой энтузиазм, но в этот момент рука, взметнувшаяся ввысь, по закону подлости задела локоть Минхо. Минхо, который до этого момента с легкой улыбкой слушал его, дернулся, и стаканчик с пудингом, удерживаемый его пальцами, предательски выскользнул, падая вниз и разбиваясь об асфальт внизу. Хёнджин замер, его лицо мгновенно вытянулось, и он принялся извиняться с такой скоростью и искренним ужасом, будто совершил не случайную оплошность, а тяжкое преступление. — О господи, Минхо, прости! Я такой идиот, честное слово, я не хотел, я просто... Давай я сейчас сбегаю в магазин, куплю другой, нет, десять штук куплю, только не злись, пожалуйста! — он метался взглядом по пустому асфальту, готовый спрыгнуть вниз, чтобы собрать эти несчастные остатки десерта. Минхо, глядя на это суетливое мельтешение, на секунду прикусил губу, пытаясь сохранить выражение непробиваемой обиды, хотя внутри него уже закипал смех. — Ну вот, молодец, — проворчал Минхо, театрально надувшись и отворачиваясь в сторону. — Это был последний пудинг, а я ведь даже не успел попробовать нормально. Хёнджин затих, глядя на Минхо сбоку, и его взгляд вдруг смягчился, став почти осязаемо теплым, лишенным той привычной дерзости, которая была его визитной карточкой. Он смотрел на обиженно поджатые губы Минхо, на то, как тот слегка нахмурил брови, и внутри него что-то болезненно, но очень нежно екнуло. — Слушай... ты сейчас такой милый, когда обижаешься, — выпалил он прежде, чем успел подумать о последствиях, и тут же сам испугался своих слов. Минхо резко повернул голову, его глаза расширились, а на лице отразилось полное замешательство. — Что? — переспросил он, чувствуя, как внутри него разливается странное тепло. — Что тысказал? Хёнджин мгновенно покраснел, его уши стали пунцовыми, и он смущенно отвел взгляд в темноту, пытаясь оправдаться. — А... да ничё. Просто... показалось, забудь, — пробормотал он, нервно теребя край футболки. Между ними повисла тишина — не та комфортная тишина, к которой они привыкли, а густая, напряженная, наполненная невысказанными вопросами, которые висели в воздухе, словно наэлектризованные частицы перед грозой. Минхо долго молчал, перебирая в голове недавние события, а потом медленно повернулся к Хёнджину, глядя прямо ему в глаза. — Знаешь что, Хван? Я перестану на тебя обижаться, если ты ответишь мне на один вопрос. Честно, без всяких твоих уверток и шуточек. Хёнджин, чувствуя, что деваться некуда, кивнул, хотя его сердце забилось где-то в горле. — Хорошо. Спрашивай. Что угодно. Минхо замялся, его пальцы нервно сжали край бетонного парапета, и он неловко, почти шепотом произнес: — Я... я тебе нравлюсь? Хёнджин замер. В эту секунду мир вокруг него перестал существовать, остались только шум ветра в ушах и этот вопрос, который ударил сильнее любого баса из трека, о котором он только что восторженно вещал. — Что? Ну... Это... — он начал заикаться, не в силах выстроить ни одной связной мысли, но видя ожидание в глазах Минхо, он вдруг сдался под напором собственной правды. — Нет! Да! — он резко закрыл лицо руками, чувствуя, как жар приливает к лицу, и пробормотал сквозь пальцы: — Да, черт возьми, нравишься... Минхо лишь согласно кивнул, его собственные глаза слегка потемнели, но на лице проступила легкая, понимающая улыбка. — Я знал, — тихо сказал он. Хёнджин убрал руки от лица, посмотрев на него с таким отчаянием, что Минхо стало даже немного жалко его. — Неужели всё так понятно? Неужели это видно со стороны? — Хёнджин был на грани того, чтобы просто спрыгнуть с этой крыши от стыда. Минхо усмехнулся, глядя на него с долей нежности. — У тебя всё на лице написано, Хван. Тебе бы в покер не играть с таким выражением. Хёнджин неловко посмотрел на него, ожидая чего угодно — насмешки, отторжения, какой-то ироничной тирады, — но в глазах Минхо не было ни капли злости. — И... и что ты об этом думаешь? — спросил Хёнджин, едва выговаривая слова, его голос дрожал от неизвестности, которая пугала его больше, чем любая драка. Минхо, которому самому сейчас было чертовски неловко, отвел взгляд, глядя на огни города, и после долгого молчания произнес: — Мне нужно подумать, Хёнджин. Это всё... это всё слишком внезапно, даже если я о чем-то догадывался. Он поднялся, стряхнув пыль с брюк, и Хёнджин остался сидеть на парапете, чувствуя, как внутри него рушится одна стена, чтобы на её месте тут же выросла другая, еще более высокая и непонятная. Минхо медленно пошел к выходу, не оглядываясь, и Хёнджин остался один в наступившей ночи, понимая, что этот честный ответ был самым страшным шагом в его жизни, но теперь, когда карты были вскрыты, он уже не мог вернуться к тому, что было раньше, и эта неизвестность была самым захватывающим чувством, которое он когда-либо испытывал.

***

Хёнджин вернулся домой через час после того, как покинул гаражный кооператив, и в его голове всё ещё крутилось эхо собственного признания. Однако, как только он переступил порог квартиры, вся его задумчивость улетучилась, сменившись смесью раздражения и неловкости. В гостиной, прямо на диване, разворачивалась сцена, которую он меньше всего хотел видеть: Бан Чан и его учитель Со Чанбин были настолько поглощены друг другом, что не сразу услышали щелчок замка. Они целовались с той отчаянной страстью, которая бывает у людей, долго сдерживавших свои чувства, и Чан уже успел запустить ладони под футболку Чанбина, пытаясь её стянуть, когда внезапно замер, открыв глаза. — Ёптваю, Хван! — Чан отстранился, его лицо пылало, а голос сорвался на полукрик. — Можно же хоть немного шуметь, когда входишь в квартиру! Ты же не призрак, в конце концов. Чанбин, сидевший рядом с ним, выглядел так, будто готов был провалиться сквозь пол. Его обычно суровое, волевое лицо учителя, которое каждое утро в школе внушало трепет десяткам учеников, сейчас выражало крайнюю степень замешательства и стыда. Хёнджин, не выразив ни грамма раскаяния, просто цокнул, прошел мимо них и тяжело опустился на кресло, лениво протянув руку к пульту от телевизора. — Ну да, конечно, это я виноват, что застал вас за этим «уроком» анатомии, — проворчал Хёнджин, злорадно наблюдая за тем, как Чанбин пытается одернуть свою мятую одежду. — Вы бы видели себя: в школе, учитель Со, вы строите из себя вершителя судеб и воплощение дисциплины, а здесь, дома, вы, оказывается, любите совсем другие игры. Чан, мгновенно сменив гнев на еще большую суровость, подошел к нему и отвесил короткий подзатыльник, от которого голова Хёнджина дернулась в сторону. — Не разговаривай так с ним, — отрезал Чан, в его голосе звенела сталь. — И не смей хамить, слышишь? Никакого уважения к старшим, я тебя этому не учил. Хёнджин лишь ойкнул, потирая затылок, и даже не подумал извиняться; он чувствовал, как внутри него снова закипает та старая, застарелая обида, которая никуда не исчезла. Чанбин, тяжело дыша и не встречаясь взглядом ни с кем, поднялся с дивана, чувствуя, что атмосфера в квартире стала невыносимо ядовитой. — Слушай, Чан, мне, наверное, пора, — пробормотал Чанбин, оправляя воротник. — Не стоит продолжать, ситуация... ты сам понимаешь. Чан тяжело вздохнул, его плечи опустились от усталости, которая была гораздо глубже обычной дневной рутины. — Тебе не обязан извиняться из-за этого балбеса, Бинни, — сказал он, смягчаясь и делая шаг к выходу за ним. — Я провожу тебя, нам нужно поговорить. Чанбин лишь выдавил из себя слабую, вымученную улыбку, уже стоя у порога и натягивая ботинки. — Да ладно, я сам доберусь, вечер сегодня спокойный, — он поднял глаза на Чана, и в них отразилась какая-то необъяснимая грусть. Чан обнял его, притянул к себе и коротко чмокнул в губы, игнорируя присутствие Хёнджина в другой комнате. — Хорошо добраться, — прошептал он, едва касаясь его щеки. — Обязательно напиши, как будешь дома. И... извини за этого несносного ребенка, он просто не в духе сегодня. Чанбин кивнул, бросил короткий, быстрый взгляд в сторону гостиной и, не сказав больше ни слова, вышел из квартиры, закрыв за собой дверь. Чан проводил его взглядом, постоял несколько секунд в прихожей, собираясь с мыслями, и снова направился в гостиную, где Хёнджин, включив какое-то бессмысленное вечернее шоу, гипнотизировал экран телевизора. — И что это сейчас было? — спросил Чан, становясь напротив него и скрестив руки на груди. — Почему ты снова ведешь себя так, будто он твой личный враг? Хёнджин фыркнул, не оборачиваясь, и его глаза, обычно полные дерзости, сейчас были затуманены какой-то темной, густой яростью. — Не делай вид, что ты не понимаешь, почему я с ним так разговариваю, — ответил он, и в его голосе отчетливо прозвучал надлом. Чан присел рядом, его голос стал тише, почти умоляющим. — Я знаю, почему ты злишься, Хёнджин, но это не повод для такой грубости. Он извинился за тот случай, он действительно старается наладить с тобой контакт. Почему ты не можешь просто дать ему шанс? Когда ты, наконец, поймешь, что он искренен? Хёнджин резко повернулся к нему, его лицо исказилось от боли, которую он пытался спрятать за маской ярости. — Я пытаюсь! Пытаюсь, черт возьми, каждый раз, когда вижу его! — он сорвался на крик, и его голос сорвался, превратившись в хрип. — Но понимаешь, как это выглядит? Он мой учитель! Он тот, кто должен был защитить меня, когда те ублюдки прижали меня к стенке, но что он сделал? Он сбежал, Чан! Сбежал, как последний трус, оставив меня на растерзание, даже не оглянувшись! Чан тяжело вздохнул, сел ближе и по-отечески обнял Хёнджина, чувствуя, как его плечи начинают дрожать под его руками. — Эй, всё хорошо, успокойся... Ты имеешь право на боль, я не спорю. Ты можешь выплакать, если тебе от этого станет легче. Хёнджин больше не сдерживался, и этот плотный кокон, который он строил вокруг себя годами, внезапно лопнул. Его слезы, горячие и горькие, как расплавленный свинец, покатились по щекам, когда он вспомнил тот день: как он звал на помощь, как молил о спасении, видя, как Чанбин, его наставник, скрывается за углом здания, оставляя его одного против целой своры озлобленных парней. — Мне было так страшно, Чан... — всхлипывал Хёнджин, вцепившись в футболку опекуна, словно в единственный якорь в этом бушующем океане ненависти к себе и другим. — Я умолял его, я смотрел ему прямо в глаза, а он просто развернулся и ушел. Он оставил меня там, чтобы меня били, и теперь он думает, что может просто прийти и извиниться? Что это исправит? Чан обнимал его крепко, почти до хруста костей, чувствуя, как внутри него самого разрывается сердце от осознания того, какую травму нес этот мальчишка всё это время. — Прости меня, что я был груб, — мягко шептал он, поглаживая его по волосам. — Ты имеешь полное право злиться, Хёнджин. Но послушай... он был тогда совсем другим человеком. Молодым, испуганным, он совершил ошибку, за которую до сих пор не может простить сам себя. Он не оправдывается, он просто пытается искупить свою вину перед тобой, хотя знает, что это почти невозможно. Хёнджин затих, прислушиваясь к ровному биению сердца Чана, и впервые за долгое время почувствовал, как этот тяжелый груз в груди становится чуть легче, но та глубокая рана, которую нанес ему Чанбин, всё ещё была открыта и кровоточила. Он понимал, что прощение — это не то, что происходит за один день, особенно после того, как тебе показали, что твоя жизнь для другого человека оказалась менее важной, чем его собственная безопасность. Хёнджин медленно отстранился от плеча Чана, чувствуя, как внутри него постепенно утихает буря, оставляя после себя лишь липкое ощущение опустошенности и легкого стыда. Он отвел взгляд, сфокусировавшись на пятне от пролитого чая на ковре, и неловко заерзал, пытаясь собрать мысли в кучу после внезапного эмоционального срыва. Чан, глубоко вздохнув, снова повернулся к нему, его лицо светилось мягкостью, которая всегда была для Хёнджина единственным спасательным кругом в океане его подростковых катастроф. — Послушай, Джинни, я ведь правда люблю его, — произнес Чан, и в его голосе прозвучало нечто настолько честное, что у Хёнджина не осталось аргументов. — И да, я был зол на него, чертовски зол, когда всё это случилось. Ты для меня — семья, Хёнджин, даже если в наших жилах не течет одна кровь, и тот факт, что он тогда просто сбежал, бросив тебя в беде, чуть не стоил ему нашего общения навсегда. Чан сделал паузу, внимательно изучая реакцию младшего, который всё еще выглядел как загнанный зверек, не готовый поверить в чужое искупление. — Но я простил его, потому что увидел, как он пытается искупить свою вину, — продолжил Чан, мягко жестикулируя. — Он каждый день, в любую погоду, стоял у нашего двора, надеясь просто увидеть тебя, просто убедиться, что с тобой всё в порядке. Он постоянно присылает тебе подарки на праздники, передает лекарства и еду, когда узнает, что ты приболел, хотя знает, что ты можешь всё выбросить в мусорку. Он не пытается купить твое прощение, он просто хочет быть рядом, чтобы однажды, может быть, ты смог посмотреть на него без такой ненависти. Хёнджин замер, его дыхание стало ровнее, и в голове пронеслись воспоминания: тот пакет с витаминами у двери, который он тогда грубо проигнорировал, и та смущенная фигура учителя под дождем, которую он видел из окна. — Правда?.. Он правда всё это делает? — тихо переспросил Хёнджин, не поднимая головы, чувствуя, как его внутренние барьеры, выстроенные с таким трудом, начинают потихоньку трещать под напором этой новой правды. Чан утвердительно кивнул: — Правда, Хёнджин. Он действительно очень старается, и я вижу, как сильно он корит себя за ту слабость. Подумай об этом, ладно? Не давай злости полностью перекрыть тебе кислород, потому что иногда люди способны меняться, даже если они когда-то совершили непростительную ошибку. Они просидели в тишине несколько минут, пока тиканье настенных часов не стало казаться оглушительным, заполнив всё пространство гостиной, пропитанной запахом старых книг и уюта. Внезапно Хёнджин, глядя куда-то в пустоту, произнес совсем тихо, почти шепотом: — Знаешь, я ведь сорвался на нем не только из-за той истории. Просто я и так был не в духе, весь день всё валилось из рук, и когда я пришел домой и увидел, как вы любите друг друга... меня просто накрыло. Мне стало до боли завидно, что ты нашел такую любовь, понимаешь? А я... я даже не могу просто нормально дружить с Минхо, не говоря уже о чем-то большем. Чан печально улыбнулся, приобнимая его за плечи и притягивая ближе, понимая, насколько хрупким может быть мир подростка, где каждое переживание воспринимается как конец света. — Хёнджин, это абсолютно нормально, — мягко ответил он. — В вашем возрасте — да даже в любом — мы все совершаем ошибки, говорим лишнее, потом жалеем об этом, мучаемся от зависти и непонимания. Это часть пути, и то, что ты чувствуешь это, лишь доказывает, что ты живой человек, а не робот, который всегда всё делает «как надо». Хёнджин кивнул, кусая губы, и его взгляд стал еще более смущенным, когда он продолжил: — Я ведь пытаюсь быть идеальным для Минхо. Стараюсь следить за тем, что говорю, как выгляжу, как веду себя... Он ведь моя первая любовь, Чан-хён. Я никого в этой чертовой жизни не любил так сильно, я клянусь! Чан внимательно выслушал его, понимая, что за этой бравадой скрывается оголенный нерв. — Я понимаю, я тоже через это проходил, поверь мне, — ответил Чан, вглядываясь в глаза Хёнджина. — Но знаешь, Джинни, идеальным быть не обязательно. Вся эта «идеальность» — лишь ширма, за которой ты прячешь настоящего себя. Главное — быть искренним. Если Минхо действительно любит тебя, он примет тебя любым: со всеми твоими заскоками, со всеми твоими ошибками и вспышками гнева. Доверие строится не на идеальных поступках, а на готовности быть настоящим перед человеком. Воодушевленный этой мыслью, Хёнджин вдруг решил рассказать о сегодняшнем вечере: о прогулке, о том самом моменте на крыше и о том вопросе, который он, наконец, осмелился задать. — Чан-хён, он спросил меня, нравится ли он мне, — Хёнджин запнулся, чувствуя, как щеки снова заливает краска. — И я ответил «да», я больше не мог молчать. А потом он сказал, что ему нужно подумать. Как ты думаешь... какой шанс, что он ответит мне положительно? Что это всё не было просто игрой с его стороны? Чан улыбнулся, глядя на то, как Хёнджин нервно теребит край своей футболки, не в силах скрыть дрожь в пальцах, вызванную накопившимися эмоциями. — Хёнджин, шансы всегда 50 на 50, но ты сделал самое главное — ты перестал бежать и начал строить тот самый мост, о котором мы говорили, — Чан подмигнул ему, пытаясь разрядить обстановку. — Чанбин мне говорил, что Минхо не из тех, кто разбрасывается словами. Если он сказал, что ему нужно подумать, значит, он действительно обдумывает то, как впустить тебя в свою жизнь еще глубже. Не дави на него, дай ему время, и, поверь мне, если он тебе ответит, это будет намного честнее, чем если бы он согласился сразу на эмоциях. Хёнджин слушал его, чувствуя, как напряжение, которое сдавливало его грудь весь этот вечер, понемногу отступает, уступая место робкой, почти детской надежде. Он смотрел на Чана и видел в нем не только своего опекуна, но и того человека, который прошел через похожий ад и вышел из него с любовью, за которую стоило бороться. — Спасибо, хён, — выдохнул он, чувствуя, как слезы, на этот раз светлые и приносящие облегчение, подступают к глазам. — Я попробую. Я буду ждать, столько, сколько потребуется. Чан похлопал его по спине, и в этой комнате, где еще час назад царило напряжение и недопонимание, вдруг стало по-настоящему тепло, почти по-домашнему. Хёнджин понял, что завтрашний день — это новый лист, на котором он больше не будет стараться нарисовать идеальную картинку, а просто позволит реальности развиваться своим чередом, и в этом осознании было больше силы, чем во всех его попытках казаться крутым и независимым парнем с района. Он знал, что впереди еще много препятствий, и что его сердце может быть разбито вдребезги, но сейчас, сидя в безопасности своего дома, он был готов рискнуть всем ради того одного ответа, который мог изменить всё. Ночь за окном продолжала свой вечный бег, а в душе Хёнджина, наконец, наступило долгожданное затишье, предвещающее перемены, о которых он даже боялся мечтать еще совсем недавно. ​

***

Школьные коридоры в этот час напоминали растревоженный улей: повсюду раздавался гул голосов, топот кроссовок по линолеуму и звонкий смех, который вплетался в общую какофонию школьной жизни. Хёнджин, чья фигура в просторной толстовке казалась непривычно спокойной, неспешно прогуливался вдоль окон с друзьями, лениво перебрасываясь с ними шутками, когда его взгляд внезапно зацепился за знакомый силуэт. Учитель Со Чанбин шел по противоположной стороне коридора, его широкие плечи были привычно расправлены, а взгляд — сосредоточен на стопке тетрадей, которую он прижимал к груди. В этот момент внутри Хёнджина словно что-то щелкнуло, вырывая его из повседневного ритма: вчерашний разговор с Чаном всё ещё пульсировал в висках, заставляя смотреть на мир под другим углом. Хёнджин на мгновение замер, провожая учителя взглядом, а затем, не дожидаясь ответа от друзей, круто развернулся и решительно направился в сторону Чанбина, чувствуя, как с каждым шагом растет напряжение в груди. — Учитель Со! — громко, но подчеркнуто вежливо позвал он, и Чанбин, остановившись, с явным удивлением обернулся, его темные глаза на миг вспыхнули нескрываемым изумлением. — Можно вас попросить об одной минуте? Нам нужно поговорить, если вы не против. Чанбин медленно кивнул, его лицо на мгновение приняло настороженное выражение, которое обычно бывает у людей, ожидающих удара, но он сразу же отложил тетради на подоконник. — Конечно, Хёнджин. Пойдем в лаборантскую, там сейчас никого нет, — ответил он тихим, непривычно мягким голосом, в котором сквозила странная для учителя осторожность. Они прошли по пустому коридору в тихую, залитую предполуденным светом лаборантскую, где запах мела и реактивов всегда вызывал у Хёнджина легкую ностальгию по тем временам, когда всё было проще. Когда дверь за ними плотно закрылась, отрезая шум школы, наступила тяжелая, звенящая тишина, в которой Хёнджин с каждой секундой чувствовал, как сжимаются его губы, а пальцы предательски дрожат от неловкости. Он смотрел в пол, собираясь с духом, и наконец, подняв глаза на Чанбина, который стоял у стола, сложив руки на груди, решился на то, что казалось невозможным ещё вчера. — Я... я хотел извиниться, — слова давались ему с трудом, словно он вытаскивал их из самых глубин своего нутра, где они долгое время гнили от обиды. — За всё. За то, что я постоянно вам грубил, за то, что каждый раз, когда вы пытались помочь, я отворачивался, будто вы — враг, и за то, что игнорировал любые ваши попытки сделать шаг навстречу. Я... я понял некоторые вещи, и теперь мне стало намного легче, честно говоря. Чанбин слушал его молча, и в этот момент его лицо, обычно скрытое за маской учительской строгости, дрогнуло, обнажая глубокое, застарелое чувство вины. — Хёнджин, — учитель сделал шаг вперед, но тут же остановился, словно боясь нарушить хрупкое равновесие, — это мне нужно извиняться. В тот день... я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Я не должен был бежать. Я видел, что с тобой делают, и вместо того, чтобы защитить, я трусливо отступил, думая лишь о своей шкуре. Это чувство вины грызет меня каждую ночь, и я не ждал, что когда-нибудь смогу увидеть в твоих глазах что-то, кроме ненависти. Мне правда жаль, Хван, я не ищу оправданий, просто хочу, чтобы ты знал: это было самое подлое решение в моей жизни. Хёнджин смотрел на него, и в глубине души вдруг почувствовал, как этот тяжелый, свинцовый камень, который он носил в груди несколько лет, начинает рассыпаться в песок. Он увидел в учителе не того «сильного взрослого», который обязан был его спасти, а обычного человека, который тоже совершил ошибку, тоже испугался и тоже несёт свой крест, не в силах избавиться от последствий своего малодушия. Хёнджин слабо улыбнулся — это была искренняя, хоть и немного вымученная улыбка, отражающая его внутреннее освобождение. — Знаете, теперь всё в порядке, правда, — произнес он, и в этих словах было больше правды, чем во всех его гневных тирадах за последние месяцы. — Мы не можем изменить прошлое, но мы можем перестать кормиться этой злобой, которая разрушает нас обоих. Не так ли? Чанбин с видимым облегчением выдохнул, и его плечи, казалось, стали меньше давить на него, он едва заметно кивнул, его глаза на мгновение увлажнились. — Ты прав, Хёнджин. Спасибо, что нашел в себе силы сказать это, я этого действительно не заслуживал, но бесконечно ценю. Давай забудем всё, что было между нами как между учителем и учеником, и попробуем начать с чистого листа, если ты не против? Хёнджин прислонился к столу, чувствуя, как воздух в комнате стал легче, прозрачнее. — Я не против, — кивнул он, возвращаясь к своему привычному тону. — Но только при условии, что вы обещаете угостить меня чем-то вкусным после уроков, а то я сегодня почти ничего не ел. Чанбин рассмеялся, и этот звук показался Хёнджину таким естественным, почти родным, в стенах этой пыльной лаборантской. — Договорились, — сказал учитель, снова становясь тем человеком, которым он был до того страшного случая. — Знаю одно место, там делают лучшие токпокки в округе, ты не откажешься, обещаю. Хёнджин вышел из лаборантской, чувствуя себя так, будто с его плеч сняли непомерно тяжелый рюкзак, и направился обратно к своим друзьям, которые ждали его у лестницы. Весь мир вокруг, казалось, изменился: школьные коридоры больше не давили, гул голосов перестал раздражать, и даже солнце, пробивающееся сквозь мутное стекло окон, светило как-то по-новому, обещая, что этот день станет началом чего-то гораздо более светлого, чем вся его прошлая жизнь.

***

Вечерний воздух был пропитан запахом остывающего асфальта и предчувствием приближающейся грозы, когда Хёнджин, медленно вышагивая по тротуару, размышлял об ужине с Чанбином. Встреча, которая поначалу казалась ему сущим кошмаром, превратилась в странный, но необходимый диалог, где они, к собственному удивлению, не только помирились, но и нашли время обсудить Чана — их общую точку соприкосновения. Хёнджин сам не заметил, как ноги принесли его к знакомому дому, где жил Минхо, и он остановился, глядя на тусклый свет в окнах, задаваясь вопросом, спит ли тот или сейчас, как и он сам, смотрит в пустоту, размышляя о будущем. Однако, понимая, что сейчас не время для внезапных визитов, Хёнджин, глубоко вздохнув, развернулся и направился к перекрестку — кратчайшему пути к дому, еще не зная, что этот выбор станет самой важной развилкой в его жизни. На подходе к пустынному перекрестку, освещенному лишь мигающим желтым фонарем, он замер, почувствовав, как внутри всё похолодело: в тени рекламного щита происходило нечто страшное. Группа мужчин, чьи грубые силуэты и запах дешевого табака выдавали в них людей, живущих вне закона, обступили кого-то, кто лежал на земле в неестественной позе. Это был Минхо. Его пинали — методично, с какой-то звериной жестокостью, и Хёнджин услышал его сдавленный, хриплый голос, умоляющий о пощаде: «Я не знаю... я правда не знаю, где он, пожалуйста, хватит...». У одного из нападавших под глазом красовался свежий, набухший синяк — след от того, как отчаянно Минхо пытался защитить себя в первые секунды, но сейчас, истощенный и подавленный, он уже не мог сопротивляться. Один из мужиков, грубо схватив Минхо за волосы, рассмеялся: — Слышь, щенок, если батя твой слился, отрабатывать долги придется тебе! Вон, полно контор, где такие мордашки ценятся, пойдешь под мужиков лежать, как миленький, пока счет не обнулится! Кровь ударила Хёнджину в голову с такой силой, что мир вокруг окрасился в багровые тона. Он не помнил, как преодолел расстояние, как его кулак врезался в челюсть ближайшего ублюдка, но звук удара — влажный, хрустящий — стал сигналом к началу безумной схватки. — Отойдите от него, вы, гнилые подонки! — взревел Хёнджин, и нападавшие, опешившие от внезапного нападения, на мгновение отпрянули, глядя на него как на сумасшедшего. Один из них, потирая разбитую губу, осклабился: — А ты еще откуда вылез, щегол? Решил поиграть в героя? Их было трое, они были крупнее, тяжелее и привыкли к подобным разборкам, в то время как Хёнджин, пусть и закаленный уличными драками, был один против превосходящей силы. Он отбивался яростно, превратившись в сгусток боли и адреналина: ему удалось сбить одного с ног точным ударом в кадык, но в тот же миг двое других навалились на него всей массой, втаптывая в дорожную пыль. Тяжелые ботинки били по ребрам, по лицу, по рукам, которыми он пытался закрыть голову, но Хёнджин чувствовал лишь одно — страх за Минхо, который лежал рядом, почти бездвижный. Он пытался дотянуться до него, чтобы хоть как-то прикрыть своим телом, когда вдруг вдали раздался пронзительный, скрежещущий вой полицейской сирены, который эхом разнесся по пустым улицам. Нападавшие, поняв, что время на исходе, нанесли еще пару финальных, ожесточенных ударов по животу Хёнджина и, выругавшись, растворились в темноте переулков, оставив их лежать в пыли. Хёнджин с трудом присел, его легкие горели от каждого вдоха, а перед глазами плыли цветные пятна, но он тут же пополз к Минхо, чье лицо было обезображено ссадинами и кровью. — Минхо... эй, ты слышишь меня? Открой глаза, пожалуйста! — шептал Хёнджин, его пальцы дрожали, когда он пытался убрать прилипшие к лицу Минхо волосы. Минхо, с огромным трудом приоткрыв опухшие веки, посмотрел на него сквозь пелену боли, и его губы, разбитые в кровь, едва заметно дрогнули, складываясь в слова, которые прозвучали как нежное проклятие: — Хёнджин... я ведь... я... Я люблю тебя... Хёнджин замер, его сердце на мгновение пропустило удар: такое признание в самый неподходящий, самый кровавый и кошмарный момент жизни казалось сюрреалистичным, почти невозможным. Прежде чем он успел что-либо ответить, Минхо обмяк, его голова безвольно откинулась на асфальт, и он, кажется, окончательно провалился в небытие, лишившись сознания. Хёнджин в отчаянии поднял его — легкого, почти невесомого, несмотря на свои размеры — и, шатаясь, понес к дороге, где уже затормозил патрульный автомобиль с мигалками. — Помогите! Нас избили, он без сознания, срочно в больницу! — кричал Хёнджин, срываясь на визг, и полицейские, увидев состояние парней, не задавая лишних вопросов, начали действовать. Когда их укладывали на заднее сиденье, Хёнджин прижал руку Минхо к своей груди, чувствуя его прерывистое, слабое дыхание, и в этой суматохе, под холодным светом фар, он вдруг осознал, что всё, что было до этого вечера — все их ссоры, все признания и все «мосты» — было лишь прелюдией к настоящей борьбе. Он смотрел на бледное лицо Минхо и клялся себе, что, если тот выживет, он никогда, ни при каких обстоятельствах не позволит больше никому так обращаться с человеком, который только что признался ему в любви среди ночи, под звуки полицейских сирен и вкус собственной крови во рту.

***

Больничная палата встретила их стерильной тишиной, которая казалась Хёнджину почти невыносимой после того хаоса, что творился в подворотне. Запах хлорки, смешанный с легким ароматом лекарств, буквально въедался в легкие, а холодный свет люминесцентных ламп неприятно резал глаза. Хёнджин лежал на соседней койке, чувствуя, как по всему телу разливается ноющая боль, а к вене подключена капельница, медленно дозирующая успокоительное. Он постоянно поворачивал голову в сторону Минхо, чье лицо, теперь очищенное от крови и припудренное антисептиками, выглядело пугающе спокойным. Доктора, проводившие осмотр и делавшие рентген, заверили его, что переломов нет, только сильные ушибы и сотрясение мозга, и теперь Минхо просто находился в глубоком медикаментозном сне, ожидая момента, когда его организм восстановит силы. Хёнджин смотрел на его длинные, подрагивающие ресницы и думал о том, как странно устроена жизнь: всего час назад они были на грани жизни и смерти, а сейчас лежат в этих казенных постелях, отделенные друг от друга лишь узким проходом. Дверь в палату резко распахнулась, и на пороге появился Чан, чье лицо было искажено такой неподдельной тревогой, что Хёнджин на секунду даже забыл о собственной боли. Он влетел в комнату, чуть не сбивая с ног медсестру, и сразу бросился к койке Хёнджина, оглядывая его с головы до пят, словно пытаясь найти скрытые увечья. — Хёнджин! Боже мой, ты как? Что они с тобой сделали, придурок? — Чан тяжело дышал, его руки, которыми он ощупывал плечи сына, заметно дрожали. Хёнджин слабо улыбнулся, стараясь не морщиться от боли в разбитой скуле. — Я в порядке, правда, хён. Не стоит так волноваться, это просто ссадины, пройдет через пару дней. Чан, наконец, перевел взгляд на соседнюю койку, где безмятежно спал Минхо, и на мгновение замер, изучая его черты лица. Он видел перед собой того самого парня, о котором Хёнджин твердил последние месяцы, чье имя заставляло его приёмного сына то светиться от счастья, то мрачнеть от тоски. — Так это и есть он? — Чан тихо спросил, смягчая тон, и внимательно присмотрелся к Минхо. — Хм, а Хван знает толк в красоте. Он действительно очень симпатичный, даже несмотря на пластыри и синяки. С ним-то всё точно в порядке, врачи ничего плохого не говорили? Хёнджин кивнул, глядя на спящего Минхо с такой нежностью, что Чан на мгновение отвел взгляд, чувствуя себя лишним в этом маленьком, интимном пространстве. — Доктор сказал, что он просто очень сильно вымотан и получил удар по голове, но скоро должен проснуться. Я жду, когда он откроет глаза, чтобы удостовериться, что он помнит, что произошло. Чан довольно выдохнул, чувствуя, как тяжелый камень спадает с его души, и удобно расположился на стуле рядом с кроватью Хёнджина. — Ну, раз врач сказал, что всё будет хорошо, значит, так оно и есть. Мы подождем, сколько потребуется, и как только его выпишут или разрешат транспортировку, я лично отвезу вас обоих домой, — твердо заявил он, поправляя одеяло Хёнджина. — А пока ты здесь лежишь, я схожу вниз, в буфет, возьму нормальной еды и воды, а то ты выглядишь так, будто тебя неделю не кормили. Хёнджин, чувствуя, как успокоительное наконец-то начинает действовать, расслабленно откинулся на подушку и прошептал: — Спасибо, хён. Я даже не думал, что так сильно хочу есть, пока ты не сказал. Чан ободряюще похлопал его по плечу и направился к выходу, пообещав вернуться через десять минут, оставив Хёнджина в полумраке палаты. Тот снова перевел взгляд на Минхо, и в тишине больничной палаты, нарушаемой лишь ритмичным писком монитора, ему вдруг стало удивительно спокойно. Он прокручивал в голове слова Минхо перед потерей сознания — «я тебя люблю» — и чувствовал, как этот простой факт перевешивает любую физическую боль, любую опасность и любую неопределенность, с которой им пришлось столкнуться. Минхо был здесь, он был жив, и это было самым важным в мире, даже важнее всех секретов, долгов и бандитских разборок. Хёнджин закрыл глаза, чувствуя, как сон начинает медленно затягивать его в свои сети, но даже во сне он крепко держал в памяти образ этого парня, ожидая момента, когда их глаза снова встретятся, чтобы уже никогда не отпускать друг друга в этом жестоком, но теперь таком значимом для них обоих мире.

***

Больничная палата, окутанная предрассветным полумраком, казалась совершенно иным миром, где время будто застыло в ожидании. Минхо пришел в себя спустя два часа, когда тишина вокруг стала почти осязаемой; он долго лежал с закрытыми глазами, пытаясь осознать, почему его тело чувствует себя так, будто его пропустили через мясорубку, а в голове пульсирует навязчивая, глухая боль. Когда он с трудом приподнялся, опираясь на локти, пространство вокруг него опасно качнулось, и резкий приступ тошноты заставил его на секунду зажмуриться, но тут же он услышал шорох простыней и быстрые шаги. Хёнджин, до этого дремавший на соседней койке, вскочил мгновенно, подлетая к нему с таким выражением лица, будто Минхо вот-вот снова исчезнет в темноте. Его глаза, обычно яркие и дерзкие, сейчас были полны чистого, незамутненного страха, и он, не решаясь коснуться Минхо, замер в паре сантиметров, лихорадочно осматривая его бледное, перечеркнутое пластырями лицо. — Минхо? Эй, ты как? С тобой всё хорошо? Ничего не болит, может, тебе позвать доктора, я могу нажать на кнопку, только скажи! — Хёнджин тараторил без остановки, его руки непроизвольно тянулись к плечам Минхо, но он отдергивал их, словно боясь причинить ему боль. Минхо, едва сфокусировав зрение на этом встревоженном лице, медленно покачал головой, чувствуя, как в висках отдается каждый удар сердца, и прохрипел: — Всё норм. Просто... голова гудит немного. Не надо никого звать. Он замолчал, глядя в сторону, и в палате снова повисло напряжение, которое Минхо, несмотря на свою привычную колкость, счел нужным прервать. — Спасибо, — тихо сказал он, наконец глядя Хёнджину прямо в глаза. — Ты тогда... если бы не ты, меня бы там просто убили. Хёнджин улыбнулся, но в этой улыбке было столько облегчения, что Минхо невольно отвел взгляд, чувствуя себя неуютно под таким пристальным вниманием. — Я бы не смог пройти мимо, понимаешь? Даже если бы хотел, — Хёнджин пожал плечами, стараясь перевести тему, чтобы сбросить это тяжелое чувство неловкости, нависшее над ними. — Давай, выпей воды, мой хён оставил еду, тебе нужно подкрепиться, чтобы хоть немного прийти в себя. Минхо послушно взял протянутый стакан, чувствуя, как прохладная влага немного проясняет сознание, и принимая заботу Хёнджина, которая сейчас была единственной опорой в этом странном, болезненном пространстве. Минут через десять, когда Минхо немного поел и цвет его лица перестал быть пугающе белым, Хёнджин, который всё это время не сводил с него глаз, вдруг решился на то, что заставляло его сердце колотиться с бешеной скоростью. Он вспомнил те слова — «я тебя люблю» — которые прозвучали в подворотне, в грязи и крови, и эта мысль жгла его изнутри сильнее любого пожара. — Минхо... а помнишь, что ты сказал там, перед тем как потерял сознание? Ты ведь... ты правда это имел в виду? Или это просто был бред из-за удара по голове? Минхо, будто его ударило током, весь вспыхнул, начиная от шеи и заканчивая кончиками ушей, и попытался отвернуться, уставившись в окно, где начинало светать. — Забудь, — отрезал он, но Хёнджин, не желая сдаваться, подался вперед, нарушая все границы, и почти выдохнул: — Да? Или нет? Ответь мне, Минхо, это важно. Хёнджин не дождался официального «да», Минхо просто едва заметно кивнул, кусая губы, и этого жеста хватило, чтобы в груди Хёнджина что-то окончательно взорвалось. Он подался вперед, сжимая руки в кулаки, и выпалил, почти крича от избытка чувств, которые он больше не мог прятать за масками: — Тогда слушай меня! Я люблю тебя, Минхо! Очень сильно, я врал себе, я пытался бежать от этого, но это правда, черт возьми, правда... Минхо отшатнулся, ошарашенный такой откровенностью в стенах больничной палаты, и поспешно приложил палец к губам Хёнджина, озираясь по сторонам: — Потише ты, идиот! Мы в больнице, здесь люди спят, а не на трибунах! Хёнджину было плевать на весь мир, на докторов, на соседей по палате и на то, что будет завтра; он видел только Минхо, видел этот румянец на его щеках, который делал его таким невероятно живым. — Мне плевать, где мы, — прошептал Хёнджин, перехватывая руку Минхо и не отпуская её. — Я так волновался, когда увидел тебя там, я думал, что потеряю тебя навсегда, понимаешь? Я больше не хочу играть в игры. Минхо смотрел на него долго, вглядываясь в каждое движение, в каждую искру в его глазах, и, наконец, сдавшись под напором этой бешеной искренности, едва слышно произнес: — Всё в порядке, Хёнджин. Я... я тоже. Тоже тебя люблю. Для Хёнджина эти слова прозвучали как небесная музыка, но он всё еще не мог до конца поверить, что это происходит на самом деле, будто всё это было сном, который вот-вот развеется. — Повтори, — попросил он, и в его голосе было столько детской мольбы, что Минхо не смог сдержать легкой усмешки, переходящей в смущение. — Нет, я не буду повторять, ты что, глухой? — Минхо отвернулся, пряча улыбку, но Хёнджин уже видел, что он просто смущается, и это осознание доставляло ему какое-то садистское удовольствие. — Ты смущаешься, да? — Хёнджин подался ближе, сокращая расстояние между их лицами до минимума, чувствуя, как участилось дыхание Минхо. — А можно... можно я тебя поцелую? Минхо резко выпрямился, удивление сменилось почти паникой, и он начал протестовать: — Что? Нет! Точнее, я хочу... ну, то есть, мы в больнице, тут же везде камеры, и доктора могут зайти в любую секунду, это вообще-то... Но Хёнджин, услышав это «точнее, я хочу», не дал ему договорить. Он нежно, почти благоговейно коснулся губ Минхо своими, совершая самый долгий и нежный «чмок», в котором не было ни грамма пошлости, но была вся та нежность, которую он накопил за эти долгие, полные обид месяцы. Это было просто прикосновение — мягкое, теплое, почти невесомое — но для обоих оно ощущалось как электрический разряд, проходящий через всё тело. Минхо замер, его глаза сами собой закрылись, и он позволил этому моменту растянуться, забыв про боль, про больничные стены и про весь остальной мир, который перестал существовать. Когда Хёнджин отстранился, Минхо еще несколько секунд сидел с закрытыми глазами, не в силах сразу вернуться в реальность, а потом, открыв их, бросил на Хёнджина взгляд, полный такого возмущения, что тот невольно рассмеялся. — Чертов Хван, — проворчал Минхо, пытаясь скрыть дрожь в голосе за очередной порцией колкости. — Ты просто невыносим, ты знаешь это? Как же ты меня бесишь. Но в его глазах, несмотря на все эти слова, плясали искры тепла, которые говорили гораздо больше, чем любые признания. Хёнджин сидел, светясь от счастья, и знал, что это только начало: впереди их ждет еще много таких неловких, странных и прекрасных моментов, но теперь они будут встречать их вместе, держась за руки, даже если весь мир вокруг будет пытаться их разлучить. Этот поцелуй, такой простой и целомудренный, стал для них мостом, о котором когда-то говорил Чан — мостом, по которому они оба наконец-то перешли на ту сторону, где не было страха, а была только их общая, только начинающаяся жизнь. Дверь палаты бесшумно отворилась, и в проеме показался Чан, который, судя по озадаченному выражению лица и пакету с едой, явно не ожидал застать такую атмосферу. Он замер на секунду, наблюдая за ними: Хёнджин, сияющий как начищенная монета, и Минхо, чье лицо все еще напоминало переспелый помидор, выдавали их с потрохами. Чан, обладая интуицией, обостренной годами опекунства, мгновенно понял, что за те десять минут, пока его не было, в этом стерильном пространстве произошло нечто тектоническое, изменившее сам воздух между подростками. Он медленно прошел к кроватям, поставил пакет на тумбочку и, окинув их внимательным, чуть лукавым взглядом, дождался, пока Хёнджин, нервно кашлянув, наконец-то решится нарушить молчание. — Хён, это... — Хёнджин замялся, чувствуя, как уши снова горят от стыда и восторга одновременно. — В общем, это Ли Минхо. Минхо, это Чан, ну... тот самый, про которого я тебе рассказывал. Минхо, несмотря на все еще пульсирующую в голове боль, приложил героические усилия, чтобы приподняться и вежливо полупоклониться, сидя на кровати. — Здравствуйте, Бан Чан-ши, приятно познакомиться, — произнес он, стараясь говорить максимально официально, хотя его голос слегка подрагивал от пережитого стресса и неловкости. Чан, заметив это, мягко махнул рукой, запрещая любые формальности, и его лицо озарила искренняя, теплая улыбка. — Да брось ты это «вы» и «ши», Минхо, я старше вас всего лишь на несколько лет, а не на сто, так что давай проще, — проговорил он, с интересом разглядывая парня, который стал для Хёнджина целой вселенной. Хёнджин, заметив этот оценивающий взгляд, почувствовал, как его уши окрашиваются в ярко-алый цвет, и поспешил вмешаться, чтобы хоть как-то перевести дух. — Хён, не смущай его, мы же не на приеме в высшем обществе, — пробормотал он, нервно теребя край больничной простыни. Минхо лишь неловко улыбнулся, все еще оставаясь пунцовым от недавнего поцелуя, который до сих пор отдавался странным трепетом в груди. — Все равно, вы — опекун Хёнджина, это как второй отец, так что я не могу просто так игнорировать правила приличия, — Минхо попробовал возразить, но в его глазах появилась искра симпатии к человеку, который так явно заботился о Хёнджине. Чан рассмеялся, этот звук был таким уютным и домашним, что больничная палата на мгновение перестала казаться чужим местом. — Какой еще отец? Я больше как старший брат, который волей случая взял на себя ответственность за этого балбеса, — Чан указал на Хёнджина, который демонстративно закатил глаза. — Так что отбрасывай формальности, мы же теперь, можно сказать, одна команда. Минхо, немного расслабившись, все же кивнул, соглашаясь с его доводами, и напряжение, державшее его в тисках с момента пробуждения, наконец-то начало спадать. Чан, видя, как они оба измотаны событиями этой ночи, подошел к окну, приоткрывая его, чтобы впустить свежий воздух с улицы. — Ладно, давайте так: сейчас вас осмотрят врачи, зафиксируют состояние, а потом я заберу вас обоих домой, — Чан повернулся к ним, его взгляд стал серьезным и заботливым. — Я уже обо всем договорился, так что не переживайте, вам нужно будет просто отлежаться пару дней под моим присмотром, а не под капельницами. Они оба синхронно кивнули, чувствуя невероятное облегчение от того, что им не придется оставаться в этой стерильной коробке дольше положенного. Чан подошел к Хёнджину, поправил его одеяло и на секунду задержал руку на его плече, выражая без слов всю свою поддержку и радость за них двоих. — Я вижу, что у вас двоих все стало... определеннее, — Чан подмигнул им, и Минхо снова попытался спрятать лицо в ладонях, вызывая новый приступ смеха у Хёнджина. — Я ведь говорил, что честность — лучший путь, даже если она приходит через такие приключения, как сегодня. Хёнджин смотрел на них, чувствуя себя невероятно счастливым, несмотря на синяки и общую слабость организма. Он понимал, что этот вечер, начавшийся с насилия и крови, заканчивается чем-то глубоко правильным, чем-то, что выведет их отношения на новый, взрослый уровень, где не будет места старым страхам. Чан отошел к двери, чтобы позвать дежурную медсестру, оставив их наедине на те несколько минут, пока врачи будут оформлять документы на выписку. Минхо, наконец, посмотрел на Хёнджина без этого смущенного налета, и в его взгляде читалась та же самая решимость, которую Хёнджин испытывал сам. — Ты ведь правда хочешь, что бы я поехал к тебе? — тихо спросил Минхо, и в этом вопросе было столько доверия, что Хёнджин почувствовал себя самым богатым человеком на земле. Хёнджин, не задумываясь, протянул руку и накрыл ею ладонь Минхо, чувствуя тепло его кожи, которая была такой же настоящей и живой, как и его собственная. — Больше всего на свете, — ответил он, и в этой тишине больничной палаты их слова прозвучали как клятва, которую они давали не только друг другу, но и самим себе. Время до прихода врачей пролетело незаметно; они обсуждали все подряд — от того, как сильно болит голова, до того, что Чан, скорее всего, приготовит им что-то очень простое, но ужасно вкусное, когда они вернутся. Хёнджин не переставал удивляться тому, как легко и естественно Минхо принял эту новую роль в своей жизни, как он перестал строить из себя неприступную крепость, став тем, кем он был на самом деле — парнем, который тоже нуждается в заботе, в тепле и в человеке, который будет держать его за руку, когда мир вокруг рушится. Когда в палату вошла медсестра с бумагами, они сидели так близко, что их плечи соприкасались, и оба совершенно не заботились о том, как это выглядит со стороны. Вся их прошлая жизнь, все те месяцы недомолвок, все те ссоры и неловкие прогулки по дворам — все это подготовило их к сегодняшней ночи, которая стала поворотной точкой в их судьбе. Врачи провели осмотр, убедились, что оба парня в состоянии передвигаться без помощи, и наконец подписали бумаги, позволяющие Чану забрать их под свою опеку. Когда они выходили из больницы в вечерний, прохладный воздух, Хёнджин чувствовал, как каждый шаг дается ему легче, как будто груз, который он нес на своих плечах годами, наконец-то был сброшен. Чан вел машину медленно, аккуратно объезжая кочки, и в салоне царила та самая уютная тишина, которую не нужно было заполнять лишними словами. Хёнджин сидел на пассажирском сиденье, а Минхо прислонился головой к стеклу, наблюдая за проплывающими мимо огнями раннего города, и их руки были спрятаны под общим пледом, который Чан предусмотрительно достал из багажника.