You're my pudding🍮

Комната Хёнджина, еще недавно бывшая лишь его личным убежищем, за эти несколько дней превратилась в некое сакральное пространство, где каждый предмет пропитался их общим дыханием и тихим смехом. Минхо, который раньше ютился на импровизированном лежбище из матраса на полу, теперь занимал место рядом с Хёнджином, и эта близость ощущалась чем-то совершенно естественным, почти предначертанным. За окном неспешно сгущались сумерки, окрашивая стены в мягкие тона индиго, а внутри дома царила та особенная, приглушенная атмосфера. Однако завтрашний день висел над ними тяжелым мечом: врачи окончательно подтвердили, что здоровье Минхо вне опасности, а значит, пришло время возвращаться в собственное, одинокое жилище. Хёнджин, чувствуя, как внутри него растет глухое сопротивление этой неизбежности, осторожно, словно боясь спугнуть птицу, обнял Минхо за талию, притягивая его к себе. Минхо на мгновение напрягся — его природная сдержанность и привычка всегда быть начеку все еще давали о себе знать — но Хёнджин лишь сильнее прижал его к своей груди, негромко прошептав: — Мы ведь уже официально вместе, так что нечего тут капризничать и пытаться сбежать из моих объятий. Ли почувствовал, как к лицу приливает предательский жар, а кончики ушей окрашиваются в розовый, но он не отстранился, позволив Хёнджину чувствовать размеренный стук своего сердца, который сейчас звучал в унисон с его собственным. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — признался Хёнджин, зарываясь носом в мягкие волосы Минхо, от которых пахло шампунем и чем-то неуловимо домашним. — Мне кажется, если ты сейчас уйдешь, то всё это сказочное спокойствие просто растворится в воздухе, как дым от свечи. Минхо издал короткий, усмешливый вздох, в котором, однако, слышалась скрытая печаль: — Глупости не говори. Я же не могу жить здесь вечно, у меня есть свой дом, свои дела, да и отец... скоро должен вернуться. При упоминании отца голос Минхо потускнел, в нем проскользнули холодные нотки горечи, а взгляд, устремленный в одну точку, стал стеклянным. Хёнджин сразу почувствовал, как Минхо словно возводит вокруг себя невидимую стену, пытаясь закрыться от болезненных воспоминаний, и поэтому лишь сильнее прижал его к себе, не давая этой дистанции увеличиться. — Минхо... — позвал он тихо, дожидаясь, пока Ли медленно переведет на него взгляд, в котором читалось смешение усталости и негласного вопроса. Хёнджин нервно прикусил губу, его глаза непроизвольно скользнули вниз, задерживаясь на четко очерченных, чуть приоткрытых губах Минхо. — Слушай... можно я тебя поцелую? — вопрос прозвучал глухо, почти как мольба, нарушая хрупкую тишину комнаты. Минхо от неожиданности даже перестал дышать, его лицо в одно мгновение вспыхнуло так, будто на него пролили кипяток, и он нервно дернулся: — Что? Ты серьезно? Прямо сейчас, когда я пытаюсь собраться с духом перед уходом? Нет! Хёнджин, видя эту панику, хитро прищурился и, решив пойти ва-банк, выпалил: — Хорошо, тогда десять пудингов. С карамелью, тех самых, которые ты так любишь. Минхо замер, его глаза округлились, а выражение лица сменилось с шокированного на полное недоумение: — Ты что, сейчас серьезно пытаешься купить мой поцелуй пудингами? Ты совсем с ума сошел, Хван? Хёнджин, не моргнув глазом, лишь ухмыльнулся, чувствуя, как ситуация начинает играть ему на руку: — Пятнадцать. И они будут у тебя в холодильнике завтра утром, до того как ты уедешь. Минхо сглотнул, чувствуя, как его решимость тает под напором этого абсурдного, но такого соблазнительного предложения. Черт возьми, этот парень прекрасно знает, как им манипулировать, и самое страшное — Минхо сам был готов поддаться этой манипуляции. — Пятнадцать штук? — переспросил он, пытаясь сохранить остатки гордости, но голос предательски дрогнул. — Договорились, но только если они будут свежими. Хёнджин, видя, как рухнула последняя баррикада Минхо, не смог удержать победную улыбку: — Ну конечно будут. Ты же знаешь, я слов на ветер не бросаю. Он медленно, с какой-то почти пугающей осознанностью, начал наклоняться вперед, сокращая то мизерное расстояние, что оставалось между ними, чувствуя, как дыхание Минхо становится прерывистым и горячим. Время будто замедлилось: он видел каждую ресничку, каждую едва заметную тень на лице Минхо, и чувствовал, как воздух вокруг них становится наэлектризованным, готовым вспыхнуть от малейшего прикосновения. Хёнджин не торопился, давая Минхо возможность передумать, но тот, вопреки своим протестам, лишь крепче сжал край футболки Хёнджина, не позволяя ему отстраниться. Когда их губы наконец соприкоснулись — это был взрыв, который смел все страхи, все невысказанные обиды и весь тот холод, который Минхо старательно копил в себе годами. В этом поцелуе не было спешки, только жадное узнавание друг друга, поиск того самого тепла, которое они оба так долго отрицали, пытаясь выглядеть сильнее и равнодушнее, чем были на самом деле. Минхо ответил на поцелуй неуверенно, почти робко, но с каждой секундой его движения становились всё более смелыми, словно он наконец разрешил себе быть собой рядом с Хёнджином. Они были как два путника, нашедшие друг друга в бескрайней пустыне, где каждый шаг был борьбой, и теперь, в этом маленьком мире, ограниченном стенами спальни, они наконец-то могли позволить себе роскошь быть слабыми. Хёнджин отстранился лишь на долю секунды, чтобы перевести дыхание, и снова накрыл губы Минхо своими, углубляя поцелуй, который теперь казался им обоим единственно верным ответом на все вопросы, что мучили их в последнее время. Минхо издал невнятный звук, где-то между стоном и вздохом, и это было лучшее признание, которое Хёнджин мог бы пожелать. Когда они наконец разорвали поцелуй, Хёнджин прижался своим лбом к лбу Минхо, и оба тяжело дышали, чувствуя, как бешено колотящиеся сердца постепенно входят в ритм. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь гулом далекого города за окном — она была наполнена их общим дыханием и тихим, почти невидимым светом, исходящим от их соприкосновения. Минхо, всё еще не открывая глаз, прошептал: — Ты всё-таки невыносим, Хван. Зачем было превращать всё это в сделку с пудингами? Хёнджин рассмеялся, и это был самый искренний, самый счастливый смех за последние годы: — Потому что только так я мог заставить тебя перестать думать о своем доме и начать думать обо мне, хотя бы на пару минут. Минхо открыл глаза и посмотрел на него взглядом, в котором сквозило такое доверие, что у Хёнджина перехватило дыхание. Он понял, что пятнадцать пудингов — это лишь предлог, крошечный шаг в их большой совместной истории, которую они теперь будут писать вместе, вопреки любым обстоятельствам. Они легли обратно, переплетая пальцы рук, и вскоре комната погрузилась в сон, в котором не было места боли, а были только они — двое парней, которые наконец-то нашли то, что искали всю свою сознательную жизнь. Завтрашний день принесет свои заботы, возможно, потребует новых решений, но сейчас, в эту ночь, всё было правильно, всё было на своих местах, и Хёнджин знал: что бы ни случилось, он никуда не отпустит этого парня, который стал для него не просто первой любовью, а целым миром, наполненным вкусом пудингов и бесконечной нежностью.

***

Возвращение в отчий дом для Минхо оказалось не просто возвращением в привычные стены, а настоящим падением обратно в ледяную воду, из которой он так отчаянно пытался выбраться последние несколько дней. В квартире пахло застоявшимся табаком, дешевым алкоголем и той гнетущей пылью, которая оседает на вещах, когда в доме давно не звучит ничего, кроме пьяных перепалок и звона пустых бутылок. Отец, чье лицо за время отсутствия приобрело нездоровый, сероватый оттенок, а глаза постоянно бегали по углам, будто преследуемые призраками прошлого, слонялся по кухне, словно неприкаянный дух. Его жизнь свелась к примитивному циклу: выпить, уснуть, проснуться, снова выпить, и этот ритм, казалось, поглощал всё пространство вокруг, не оставляя места даже для элементарного человеческого участия. Когда Минхо, пересилив внутреннюю дрожь, решился задать вопрос, который жег его изнутри — о долгах, о тех людях, что чуть не разорвали его в подворотне, — он ожидал услышать хоть что-то, кроме гробового молчания. Отец, тяжело опустившись на покосившийся стул, с грохотом поставил стакан на стол, глядя на сына мутным, отстраненным взглядом, прежде чем выплюнуть страшную правду: — Долг? Какой еще долг, Минхо? Ты о чем вообще болтаешь? Работу я бросил. Слишком много нервов, слишком мало платят, да и надоело мне гнуть спину на этих дармоедов. Минхо застыл, чувствуя, как внутри него что-то надламывается, будто тонкая льдина под весом тяжелого камня. — Бросил? Ты серьезно? А на что нам теперь жить, отец? Нам есть нечего, нам угрожают, те люди... они придут сюда снова, если ты не начнешь что-то делать! — Минхо пытался кричать, но голос сорвался на хрип, отражая всё его бессилие перед этой стеной эгоизма. Отец лишь отмахнулся, издав хриплый, неприятный смешок, в котором сквозило полное презрение к сыну, пытающемуся воззвать к его совести. — Опять ты за свое? Всегда одно и то же: нытье, требования, счета. Ты ведь сам не работаешь, только тратишь мои деньги, живешь здесь, ешь мой хлеб, а еще смеешь учить меня, как жить! Ты не понимаешь, каково это — быть на моем месте, когда весь мир ополчился против тебя, когда нет ни сил, ни желания что-то менять. Вечно ты был обузой, никогда не ценил того, что я для тебя делаю, — его слова летели в лицо Минхо, как удары плетью, оставляя невидимые, но глубокие рубцы на его душе. Минхо слышал лишь эти нескончаемые жалобы, лишь бесконечное самооправдание человека, который давно потерял право называться главой семьи, и в этот момент он почувствовал такую острую, жгучую тоску по той чистоте и теплу, которые он испытал в комнате Хёнджина, что дышать стало физически больно. Он хотел сказать, что готов пойти работать, готов взять на себя любые обязанности, лишь бы прекратить этот кошмар, лишь бы обезопасить себя и хотя бы попытаться вернуть хоть какую-то стабильность. Но отец, не дослушав его, лишь проигнорировал, снова потянувшись к бутылке, окончательно отгораживаясь от сына этой стеклянной преградой, за которой для него не существовало ничего, кроме собственной жалости. Поняв, что этот разговор — лишь биение головой о стену, Минхо медленно развернулся и, стараясь не слышать очередного потока обвинений, побрел в свою комнату. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине этой проклятой квартиры, став единственной границей, отделяющей его от того разрушения, которое принес с собой отец. Опустившись на кровать, Минхо почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Он смотрел в потолок, на трещины, которые напоминали карту его собственного разрушенного мира, и понимал, что если останется здесь хоть на минуту дольше, то просто растворится в этой безнадежности. Его пальцы, всё еще дрожащие от недавнего стресса, судорожно схватили телефон, который казался единственным якорем в этом бушующем океане хаоса. Экран засветился, ослепляя его своим холодным, искусственным светом, и он, не раздумывая, набрал сообщение, в котором была вся его боль, вся его жажда спасения: • Хван Хёнджин • — Хёнджин, я больше не могу здесь находиться. Мне нужно увидеть тебя. — Пожалуйста, давай погуляем? Ответ пришел почти мгновенно, так, будто Хёнджин сам сидел перед экраном и ждал, чувствуя его незримый призыв о помощи. • Хван Хёнджин • — Конечно. — Встретимся на нашем месте в 10, я буду ждать тебя там. Это простое, короткое сообщение сработало лучше любого успокоительного: внутри Минхо наступила странная, пугающая тишина, сменившая панику. Он выключил телефон, отложил его в сторону и прикрыл глаза, пытаясь удержать в памяти образ лица Хёнджина, его улыбку и тот момент, когда он был по-настоящему свободен. Теперь у него была цель, был ориентир в этой темной ночи, и он знал, что когда часы пробьют десять, он выйдет из этой квартиры — если не навсегда, то хотя бы на время, — чтобы встретиться с единственным человеком, который видел в нем не проблему, а жизнь.

***

Городская крыша, обдуваемая ночным ветром, была их единственным убежищем от суеты, где бетон казался мягким, а гул машин внизу — убаюкивающим шепотом. Минхо поднялся по лестнице ровно в десять, и как только он увидел знакомый силуэт Хёнджина, очерченный тусклым светом фонарей, его выдержка, которую он с таким трудом поддерживал последние несколько часов, окончательно рухнула. Он бросился в объятия, впиваясь пальцами в худи Хёнджина так, будто это был единственный предмет, удерживающий его на краю пропасти, и почувствовал, как тот, крепко обняв его в ответ, нежно коснулся губами виска. — Черт, как же я соскучился, хотя прошло всего-то ничего,— прошептал Хёнджин, и в этом признании было столько искреннего тепла, что Минхо наконец-то позволил себе расслабиться, чувствуя, как уходит напряжение, сковывавшее мышцы весь день. Они опустились на холодный бетонный настил, устремив взгляды на пульсирующий огнями город, который раскинулся перед ними подобно огромному живому организму. Минхо глубоко вдохнул прохладный воздух, смешанный с запахом гари и близости дождя, и тихо произнес: — Спасибо, что пришел. Мне просто нужно было выбраться из того ада, иначе я бы сошел с ума. Хёнджин, не сводя с него глаз, улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Минхо внутри всегда расцветало что-то теплое и правильное. — Да какие проблемы, Минхо? Я только рад быть с тобой, в любое время, в любом месте. — Хёнджин легонько подтолкнул его плечом: — Слушай, а давай ляжем? Отсюда небо кажется ближе, чем с земли. Минхо засомневался, смущенно оглядываясь, но Хёнджин уже плавно опустился на спину, и Минхо, недолго думая, последовал его примеру. Над ними раскинулось темное, тяжелое полотно неба, где из-за смога и уличных огней звезды лишь едва пробивались сквозь пелену, но для них это было самое красивое зрелище в мире. В этой тишине, нарушаемой лишь далеким шумом ночной жизни, Хёнджин осторожно, почти не дыша, заговорил: — Расскажешь, что случилось? Ты ведь не просто так позвал меня. Ты можешь рассказать всё, как есть, я обещаю выслушать. Минхо долго молчал, глядя в бесконечность ночи, прежде чем его голос, ставший ломким и сухим, прорезал тишину: — Мой отец... он уволился. А теперь сидит дома и глушит бутылку за бутылкой, как будто это единственное, что у него осталось в жизни. Он даже не думает о долгах, о том, что нам скоро нечего будет есть, так что мне придется искать работу, чтобы хоть как-то покрыть этот долг, иначе нас сожрут. Хёнджин приподнялся на локтях, вглядываясь в профиль Минхо, который в свете луны казался высеченным из камня, но таким хрупким, что его хотелось спрятать от всего мира. — Ты уверен, что потянешь всё сразу? У нас скоро экзамены, учеба, ты же понимаешь, что это не игрушки? — Хёнджин нахмурился, чувствуя, как внутри него вскипает беспокойство за будущее Минхо. Минхо нервно улыбнулся, и в этой улыбке было столько горького осознания своей «взрослости», что у Хёнджина сжалось сердце. — Я справлюсь, Хёнджин. Я же не маленький, многие в моем возрасте уже давно работают и учатся одновременно, так что мне давно пора было начать эту чертову взрослую жизнь. Хёнджин решительно перехватил его руку, сплетая свои пальцы с пальцами Минхо так крепко, словно давая клятву верности. — Тогда мы сделаем это вместе. Я устроюсь на ту же работу, что и ты, чтобы постоянно быть рядом и чтобы те ублюдки больше никогда не посмели подойти к тебе на пушечный выстрел. Минхо попытался слабо протестовать, умоляюще глядя на него: — Нет, Хёнджин, не надо. Это мои проблемы, мой отец, мой долг, я не хочу втягивать тебя в это дерьмо из-за своей никчемности. Но Хёнджин лишь пододвинулся ближе, его взгляд стал мягким, но в то же время непреклонным, и он начал говорить — тихо, медленно, открывая ту часть себя, которую он скрывал от всех остальных. — Знаешь, я ведь тоже был в таком положении. Мой отец когда-то был точь-в-точь такой же, как твой: пьяный, злой, не работающий, с горой долгов, которые росли как снежный ком. Я помню этот страх, когда каждый звук за дверью заставлял тебя подпрыгивать, и помню, как тяжело было дышать, когда помощи ждать было не от кого. Но потом мой отец умер, и в самый критический момент появился Чан-хён... Если бы не он, я не знаю, где бы я был сейчас. Голос Хёнджина дрогнул, но он продолжал, глядя на Минхо с такой пронзительной искренностью, что тот перестал дышать: — Поэтому я прекрасно понимаю, через что ты сейчас проходишь. Да, возможно, тебе кажется, что ты взрослый, что пора нести ответственность, но тебе всего восемнадцать, Минхо! Ты всё еще ребенок, который имеет право на помощь, право на нормальную жизнь. Ты не должен проходить через этот ад в одиночку, это слишком большая ноша для плеч, которые должны нести рюкзак с учебниками, а не груз чужих грехов. Минхо почувствовал, как к горлу подкатил ком, а глаза предательски защипало от слез, которые он сдерживал всё это время. — Ребенок... — прошептал он, и голос его сорвался. — Я просто... я так устал быть сильным, когда всё внутри меня хочет просто спрятаться и не видеть этого кошмара. Хёнджин мягко притянул его к себе, позволяя уткнуться лицом в свою грудь, и стал гладить его по волосам, успокаивая, как маленького, нуждающегося в защите. — Я знаю, любимый. Я знаю. Поэтому я здесь. Я помогу тебе найти работу, и мы вместе придумаем, как расплатиться с этим долгом, чтобы ты больше никогда не просыпался в страхе. Просто позволь мне быть рядом, позволь мне нести эту ношу вместе с тобой, потому что один ты не справишься, да и не должен. Минхо закрыл глаза, чувствуя, как слезы наконец вырываются наружу, но это были не слезы бессилия — это были слезы облегчения от того, что он наконец-то не один. Он прикусил губу, понимая, что Хёнджин прав: он всего лишь мальчишка, который слишком рано столкнулся с жестокостью, и ему жизненно необходима была рука, за которую можно было ухватиться. Хёнджин, ощущая его дрожь, лишь крепче обнял его, улыбаясь в темноту ночи, зная, что пока они вместе, никакой отец, никакой долг и никакой мир не смогут окончательно их сломить. Они лежали так долго, слушая ритм сердец друг друга и наблюдая, как город постепенно затихает, готовясь к новому дню, который, они были уверены, станет для них началом чего-то светлого. Этот момент был их якорем, их точкой невозврата к прежней боли и одиночеству, и Минхо впервые за долгое время почувствовал не страх перед завтрашним утром, а странную, почти детскую веру в чудо. Хёнджин прошептал ему на ухо слова поддержки, которые казались дороже всех богатств мира, и Минхо понял, что пока в его жизни есть Хёнджин, он готов встретить любую бурю, не боясь разбиться. Хёнджин почувствовал, как напряжение, сковывавшее Минхо, начало медленно отступать, и решил, что пришло время сменить обстановку. Он внезапно подался вперед и, не дожидаясь согласия, запустил пальцы в бока Минхо, заставляя того вздрогнуть и выгнуться дугой от неожиданной щекотки. — Ха-ре! Хёнджин, прекрати, ну ты чего, серьезно! — Минхо пытался отбиваться, его голос то и дело срывался на смех, несмотря на попытки сохранить серьезное выражение лица. — Нечестно! Ты же знаешь, что я боюсь щекотки, это... это подло с твоей стороны! Хёнджин рассмеялся, отпуская его, и, поправив свою худи, встал на ноги, чтобы подойти к рюкзаку, небрежно брошенному на бетон. Его движения были наполнены какой-то особенной, предвкушающей радостью, когда он выудил из недр сумки объемный пакет, который явно был тяжелее, чем казалось на первый взгляд. Он вернулся к Минхо и с широкой, почти мальчишеской улыбкой протянул ему этот увесистый сверток. — Что это? — Минхо озадаченно посмотрел на него, приподняв бровь, хотя в глубине души уже догадывался о происхождении этого подарка. — Я же обещал, помнишь? Пятнадцать штук, как и договаривались, — Хёнджин довольно блеснул глазами, наблюдая, как Минхо осторожно развязывает шуршащий пакет. Внутри, плотно прижатые друг к другу, лежали пудинги в пластиковых стаканчиках — настоящий клад для человека, который последние дни жил на грани нервного срыва. Минхо замер, его глаза на мгновение расширились, а на дне зрачков заплясали искры искреннего восторга, которые не смогли бы скрыть даже самые суровые обстоятельства. — Ёптвою... Хёнджин! Ты что, реально купил их все? Ты просто лучший, клянусь, я сейчас расплачусь от счастья, — в порыве чувств Минхо подался вперед и крепко обнял Хёнджина, внезапно сократив дистанцию до минимума и быстро, почти невесомо чмокнув его в губы. Хван застыл, словно его ударило током, и в следующую секунду его лицо расплылось в такой широкой, светящейся от эйфории улыбке, что казалось, он сейчас сам начнет излучать свет. Минхо, заметив эту реакцию, тут же смущенно отстранился, чувствуя, как жар приливает к скулам, и пробубнил: — Ну чего ты так смотришь? Это чертовски смущает... — А как иначе игнорировать, когда мой парень — самый красивый человек на свете — целует меня так внезапно, — усмехнулся Хёнджин, притягивая его за талию обратно к себе, не давая никакой возможности улизнуть. Минхо отвернулся, пряча покрасневшее лицо в воротник своей куртки, и проворчал, пытаясь скрыть за ворчливостью свое смущение: — Чего ты начал флиртовать так резко? Я просто... это была благодарность за пудинги, и всё! Хёнджин игриво повел бровями, его глаза заблестели от предвкушения, и он аккуратно, но настойчиво взял Минхо за подбородок, заставляя того снова смотреть на него. — Благодарность? Значит, если я куплю еще пятнадцать, то получу поцелуй? А почему только чмок, а не что-то посерьезнее? — он медленно начал приближать свое лицо к лицу Минхо, чувствуя, как воздух между ними становится почти осязаемым от напряжения. Минхо хотел что-то ответить, но слова застряли у него в горле, когда Хёнджин решительно накрыл его губы своими, на этот раз не давая ему шанса на отступление. Поцелуй был долгим, тягучим, пропитанным тем отчаянием и нежностью, которые они оба так долго хранили внутри, боясь выпустить наружу. Хёнджин, собравшись с духом, решил рискнуть и чуть приоткрыл рот, осторожно пробуя углубить поцелуй, касаясь языком края губ Минхо. Тот ахнул от неожиданности, его пальцы вцепились в плечи Хёнджина, но уже через секунду он с готовностью ответил, поддаваясь этому странному, головокружительному ритму, который перевернул всё внутри. Это было похоже на падение в бездну, где время перестало существовать, оставляя только их дыхание, смешивающееся в ночном воздухе, и вкус пудингов на губах, который только добавлял этой близости какой-то сладости. Хёнджин, охваченный эмоциями, которые он больше не мог контролировать, почувствовал, как рука сама собой потянулась вверх, скользя под футболку Минхо и находя горячую, гладкую кожу на его животе. Его пальцы двигались медленно, исследуя каждый изгиб, поднимаясь выше, к ребрам, и это прикосновение было настолько интимным, что Минхо вздрогнул, прерывая поцелуй на полуслове. Он тяжело дышал, его глаза, широко распахнутые и полные замешательства, смотрели на Хёнджина, пока он медленно отстранялся, пытаясь привести мысли в порядок. — Хван... ты что делаешь? — спросил он хрипло, его голос дрожал, выдавая бурю чувств, которая до сих пор бушевала внутри. Хёнджин замер, его рука всё еще находилась под тканью футболки, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы сфокусировать взгляд на лице Минхо, которое казалось почти неземным в тусклом свете ночного города. Он сглотнул, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и медленно, с глубоким сожалением, убрал руку, опуская глаза в пол. — Прости... я просто отдался эмоциям. Прости, Минхо, я не хотел... я просто... я больше не могу себя контролировать, когда ты рядом. Хёнджин замер, его ладонь, еще мгновение назад покоившаяся под краем футболки Минхо, мелко дрожала, и он поспешно отдернул ее, сглатывая подступивший к горлу ком стыда. Он чувствовал, как пульсирующая кровь тяжело бьет в виски, а все тело, охваченное внезапным, почти первобытным жаром, предательски выдавало его состояние, вынуждая его неловко прикрыться низ, чтобы хоть как-то скрыть свое возбуждение. Минхо, чье дыхание всё еще оставалось прерывистым и неровным после того поцелуя, рвано выдохнул, и в этом звуке смешалось столько противоречивых эмоций — страх, жажда, смущение — что Хёнджин на мгновение потерял дар речи, глядя на него снизу вверх. Однако то, что произошло дальше, заставило мир вокруг Хёнджина окончательно перестать существовать: Минхо, преодолев свою природную скованность, сам взял ладонь Хёнджина и, не сводя с него пристального, глубокого взгляда, медленно положил ее на свою грудь, приподняв вторую руку, чтобы сбросить ткань футболки. — Хёнджин, перестань извиняться, — прошептал Минхо, чьи пальцы, мягко коснувшись скулы Хвана, заставили того замереть на месте. — Просто поцелуй меня. Сделай то, что ты хотел, и не думай ни о чем другом. Эти слова подействовали на Хёнджина как спусковой крючок; он, словно под гипнозом, вновь наклонился, его губы встретились с губами Минхо, и в этот раз поцелуй не был осторожным — он был жадным, полным необузданной подростковой страсти, которая сносила все барьеры. Хёнджин, повинуясь какому-то инстинктивному порыву, чуть сильнее сжал ладонью грудь Минхо, и когда тот глухо замычал в ответ, это прикосновение отозвалось в теле Хвана таким мощным разрядом электричества, что он едва не потерял равновесие. Для них обоих это было нечто запредельное, пугающе интимное, выходящее далеко за рамки того, что они знали о близости до этого момента; каждый вдох, каждый судорожный всхлип Минхо, когда Хёнджин начал несмело, но уверенно исследовать его тело, казался им нарушением всех мыслимых границ. Постепенно неловкость начала уступать место чему-то более глубокому и требовательному; эмоции, копившиеся в них неделями, наконец прорвались наружу, превращая их в единый хаотичный узел из тел, дыхания и невысказанных желаний. Хёнджин, чувствуя, что Минхо не только не сопротивляется, но и жаждет этого продолжения, решительно надавил на плечи, заставляя его медленно опуститься на бетон крыши, и навис сверху, накрывая его всем своим весом. Их губы продолжали сливаться в глубоких, влажных поцелуях, наполненных привкусом ночного ветра и той пьянящей сладости, которая бывает только в первый раз, когда всё кажется таким запретным, но чертовски правильным. Хёнджин, полностью отдавшись во власть момента, начал легко сжимать соски Минхо, и когда тот в очередной раз вздрогнул, издавая тихий, полный боли и восторга звук, Хёнджин почувствовал, как его собственное желание достигает точки невозврата. — Черт, Хёнджин... я... — Минхо попытался договорить, но его слова утонули в новом, еще более глубоком поцелуе, в котором Хёнджин не стеснялся использовать язык, исследуя полость рта Минхо с такой настойчивостью, от которой у обоих кружилась голова. Они замерли лишь через несколько минут, когда осознание того, насколько далеко они зашли, внезапно ударило по обоим, вынуждая их одновременно открыть глаза. В ночной тишине, нарушаемой лишь их тяжелым, сбивчивым дыханием, они осознали, что оба находятся в одном состоянии — их тела были напряжены, они чувствовали взаимное возбуждение, ставшее настолько явным, что скрывать его было уже просто невозможно. Это осознание принесло с собой волну жгучего смущения, окрасившего их лица в темноте в ярко-алый цвет; они лежали, глядя друг на друга, словно каменные изваяния, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить эту хрупкую, пропитанную электричеством атмосферу. Что делать дальше? Как продолжать после того, как они оказались так близко к грани, за которой нет пути назад? Это было настолько смущающе, что казалось, весь город может услышать, как бешено колотится их сердце. Хёнджин, первым набравшись смелости, неловко перевел взгляд на Минхо, его голос дрожал, когда он наконец решился нарушить это гнетущее, но по-своему прекрасное молчание: — Может... ты хочешь, чтобы я тебе помог? Минхо сглотнул, его горло пересохло, и он почувствовал, как сердце ухнуло куда-то глубоко в пятки. — Чем? — спросил он, хотя прекрасно понимал смысл этих слов. Хёнджин нервно запустил пальцы в свои волосы, чувствуя, как от стыда его снова бросает в жар, и пробормотал, едва слышно: — Ну... ты же знаешь. Тем самым. Я просто... черт, я так сильно возбужден, и мне кажется, что ты тоже, и было бы... не знаю, было бы хорошо, если бы мы могли... — он запнулся, его лицо приобрело цвет спелой вишни, и он добавил с ноткой отчаяния, — Господи, я сейчас звучу как последний извращенец, прости меня, я не должен был это предлагать! Хёнджин отвернулся, чувствуя, как внутри него всё сжимается от унижения, ожидая, что Минхо сейчас рассмеется или, что еще хуже, оттолкнет его, посчитав всё это грязным. Однако, вместо этого, он почувствовал на своем плече легкое прикосновение и услышал тихий, едва уловимый смешок, который прозвучал совсем не насмешливо. Минхо медленно развернулся к нему, его глаза, даже в полумраке, светились мягким, почти нежным светом, и он с легкой, почти застенчивой улыбкой ответил: — Если ты извращенец из-за того, что хочешь меня... то тогда я, получается, тоже такой же извращенец, так что можешь не извиняться. Воздух на крыше казался густым и наэлектризованным, словно перед мощным летним грозовым фронтом, от которого по коже бежали мурашки, а сердце билось в ритме бешеного галопа. Хёнджин смотрел на Минхо, пытаясь осознать реальность происходящего: неужели этот парень, такой неприступный и острый на язык, действительно готов сделать следующий шаг? Минхо лишь коротко кивнул, плотнее сжимая губы, хотя по его пылающим щекам и лихорадочному блеску в глазах было ясно — он сгорает от стыда не меньше своего партнера. Тем не менее, скрывать очевидное было бессмысленно, ведь пульсирующее возбуждение между ними стало почти осязаемым, мешая дышать и заставляя мысли путаться в сплошной клубок желаний, которые они больше не могли подавлять. Минхо, нервно сглотнув, слегка развел ноги, и этот невинный, но отчаянный жест окончательно лишил Хёнджина остатков самообладания, превращая его мир в узкую полоску фокуса, сосредоточенную на Ли. — Черт... это просто сводит меня с ума, — прошептал Хёнджин, не в силах отвести взгляд от такой уязвимой и открытой позы своего парня, чье лицо сейчас напоминало разгорающийся уголек. — Послушай, я... я даже не знаю, как правильно начать. Это всё кажется таким абсурдным, но в то же время единственно верным, что у меня просто нет слов. Минхо, едва пересилив внутренний барьер своего врожденного интровертного стеснения, едва слышно выдохнул, понимая, что Хёнджин действительно растерян, и решился на самый сложный шаг в своей жизни. Его голос дрожал, когда он произносил эти слова, от которых по спине Хёнджина пронеслись ледяные искры: — Просто поцелуй меня... сначала поцелуй, а потом... просто сделай мне приятно. Просто... подрочи мне, Хёнджин, я не могу так идти домой. Хёнджин на секунду испугался, что Минхо сейчас упадет в обморок от избытка эмоций, ведь тот был настолько красный, что казалось, кровь вот-вот зальет его глаза. Чтобы успокоить его и скрыть собственное замешательство, Хёнджин подался вперед, накрывая губы Минхо долгим, требовательным поцелуем, в который вложил всю свою накопившуюся нежность и жажду. Когда они прикрыли глаза, отдаваясь общему ритму, Хёнджин осторожно опустил свою руку с талии ниже, проникая под ткань штанов и чувствуя плотную преграду в виде боксеров, скрывающих горячую плоть. Минхо вздрогнул, его тело вытянулось в струну, а из горла вырвался рваный, прерывистый вдох, когда он почувствовал, как пальцы Хёнджина начали несмело гладить его, изучая контуры того, что вызывало у обоих такую жгучую муку. — Не смотри туда, пожалуйста, не надо, — прохрипел Минхо, крепче вцепляясь в плечи Хёнджина и утыкаясь лицом в его изгиб шеи, пряча свое смущение от глаз Хвана и от себя. Когда рука Хёнджина наконец проникла под резинку белья и коснулась обнаженной кожи, Минхо издал придушенный звук, похожий на стон, и его пальцы больно сжали ткань худи Хёнджина. Любое движение пальцев Хёнджина отдавалось в нижней части живота Минхо острой, почти невыносимой чувствительностью, заставляя его тело судорожно дергаться в попытке унять этот шторм. Хёнджин сам был на грани — его собственное дыхание сбилось, а сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот выпрыгнет из грудной клетки, ударяясь о ребра. Понимая, что его движения слишком резки из-за неопытности и переполняющего возбуждения, Хёнджин попытался чуть отстраниться, чтобы перевести дух, но Минхо лишь плотнее прижался к нему, боясь потерять эту связь даже на мгновение. — Прости меня, я просто... это первый раз, когда я делаю что-то подобное, и мне так страшно сделать тебе больно, — прошептал Хёнджин, его ладонь замерла, когда он осознал всю степень их уязвимости в этот момент. Минхо тут же перебил его, сжимая челюсти и тяжело дыша прямо ему в ухо: — Заткнись, Хёнджин. Просто не останавливайся, прошу тебя, делай что угодно, только не прекращай. Хёнджин кивнул, понимая, что слова сейчас действительно лишние, и начал двигаться медленнее, стараясь подстроиться под дыхание Минхо, превращая прикосновения в медленный, гипнотический танец. Каждое трение, каждый легкий нажим вызывали у Минхо волны сладкой, сводящей с ума дрожи, которая начиналась в кончиках пальцев и разливалась по всему телу, лишая его остатков рассудка. Хёнджин сосредоточенно смотрел в сторону, стараясь не нарушить пространство Минхо, но в то же время он чувствовал каждую реакцию партнера по смене напряжения его мышц под своей ладонью. Это была не просто физиология — это было абсолютное доверие, когда один человек буквально вверяет свою уязвимость другому, зная, что тот не причинит вреда, даже если сам находится на пределе своих сил. Хёнджин медленно увеличивал амплитуду движений, чувствуя, как влага и жар делают процесс всё более интенсивным, заставляя Минхо выгибаться дугой и глухо стонать в его плечо. Всякий раз, когда Хёнджин касался самых чувствительных мест, Минхо захлебывался воздухом, его ногти оставляли едва заметные следы на спине Хёнджина, а тело теряло всякую способность к контролю. Они оба были подростками, чьи гормоны бушевали, как разъяренное море, но в этот момент в них было что-то большее, чем просто желание — была та острая, почти болезненная близость, которая бывает лишь тогда, когда весь мир сужается до двух человек. Хёнджин, чье тело пребывало в состоянии какой-то первобытной, почти болезненной неги, на мгновение замер, чувствуя, как пульсация внизу живота становится невыносимой, и тихим, хриплым шепотом решился на то, что еще час назад казалось ему немыслимым: — Минхо... а ты... ты не мог бы... Пожалуйста, помоги мне тоже. Минхо сглотнул, его кадык судорожно дернулся, а руки, которые до этого лишь судорожно сжимали худи Хёнджина, задрожали с новой силой. Он медленно, с каким-то почти осязаемым трепетом, опустил ладони вниз, добираясь до джинсов Хёнджина, где каждый шов казался непреодолимой преградой, а замок — сложным механизмом, требующим неимоверных усилий. Его пальцы, холодные от волнения, едва справлялись с металлической застежкой, но когда он наконец освободил его, он не решился поднять взгляд, боясь увидеть то, что могло окончательно лишить его самообладания. Он обхватил Хёнджина своей дрожащей ладонью, и этот контакт — живой, горячий, пульсирующий — заставил Хвана издать долгий, прерывистый вдох, в котором смешались облегчение и новая волна желания. — Черт... да, вот так... — прошептал Хёнджин, прикусывая нижнюю губу, чтобы не закричать от переполнявших его ощущений, когда Минхо начал двигать рукой, сначала осторожно и неумело, а затем всё увереннее и быстрее. Теперь их движения синхронизировались в какой-то хаотичный, безумный танец: они дрочили друг другу, не отрываясь от поцелуев, которые стали еще более страстными, влажными и бессвязными. Хёнджин чувствовал, как кожа Минхо под его рукой становится влажной от пота, как его дыхание сбивается в рваные, судорожные всхлипы, и от этого осознания его собственное возбуждение взлетело до небес. Их движения становились всё сильнее, всё быстрее, в них было больше отчаянной нужды, чем нежности, ведь каждый из них пытался избавиться от того груза, который скопился в них за недели боли и страха. В какой-то момент, когда мир начал сужаться до точки невыносимого удовольствия, Минхо резко подался вперед, его тело прошило мелкой дрожью, и он кончил, сжимая руку Хёнджина так сильно, что тот едва не вскрикнул. Однако, даже находясь на грани собственного истощения, Ли не прекратил работать рукой, помогая Хёнджину, который уже не мог сдерживаться, когда его собственные пальцы вплелись в волосы партнера. — Еще чуть-чуть... Минхо, боже, сейчас... — Хёнджин выгнулся дугой, его голос сорвался на хрип, когда мощная волна разрядки наконец накрыла его, заставляя замереть в последнем, почти агонизирующем усилии. Они еще долго лежали неподвижно, прижавшись друг к другу, чувствуя, как колотящиеся сердца постепенно возвращаются в привычный ритм, а реальность ночной крыши медленно возвращается на свои места. Смущение, словно тяжелый туман, начало медленно опускаться на них, заставляя обоих чувствовать себя почти чужими, несмотря на то, что секунду назад они были так откровенно близки. Хёнджин первым отстранился, его руки всё еще мелко дрожали, когда он потянулся к рюкзаку, чтобы достать пачку салфеток. Тишина, воцарившаяся на крыше, была наполнена шорохом ткани и их тихим, рваным дыханием, пока они приводили себя в порядок, стараясь не смотреть друг другу в глаза. Казалось, каждый звук в этой тишине звучит слишком громко, а каждый взгляд — слишком откровенно, но когда они закончили, они просто сели рядом, плечом к плечу, уставившись в бесконечную черноту городского неба. Минхо, чьи руки все еще едва заметно тряслись, неловко взял пакет с пудингом, который одиноко лежал на бетоне, и, глядя куда-то в сторону, нарушил тишину: — Я ведь... я ведь вообще не планировал этого, когда писал тебе. Я просто хотел сбежать из дома, вот и всё. Хёнджин слабо кивнул, его взгляд был прикован к собственным переплетенным пальцам, в то время как внутри него боролись стыд и странное, почти пугающее чувство абсолютной правильности происходящего. — Я знаю, — ответил он тихим, глухим голосом. — Никто из нас об этом даже не думал. Это просто... случилось. Минхо вдруг поднял голову, и в его глазах, несмотря на все еще горящие щеки, промелькнула тень той искренности, которую он так долго скрывал под маской безразличия. — Но если честно... мне всё равно понравилось. Это было... неплохо. Нет, черт возьми, это было даже хорошо! — он осекся, понимая, что сказал, и его лицо снова вспыхнуло, становясь ярко-алым, как будто он вот-вот потеряет сознание от избытка чувств. Хёнджин не сдержался и усмехнулся, глядя на этого парня, который минуту назад был так страстен, а теперь выглядел так, будто готов провалиться сквозь бетон от одного только осознания того, что они натворили. — Как же это абсурдно, правда? — пробормотал Хёнджин, чувствуя, как на губах сама собой появляется легкая, почти горькая улыбка. — Двое парней, крыша какого-то жилого дома, ночное небо и... пудинги. Мы же полные сумасшедшие, Минхо. Минхо посмотрел на него, и в его взгляде, среди смущения и недавней разрядки, отразилось осознание того, что они действительно стоят на пороге чего-то безумного, но очень важного. — Да, — тихо согласился он, снова усмехнувшись, и в этой усмешке было столько смирения перед нахлынувшим хаосом, что Хёнджину стало легче дышать. — Мы точно сумасшедшие. Но, черт возьми, по крайней мере, мы вместе. Они сидели так еще долго, доедая пудинги в абсолютной тишине, и город внизу продолжал шуметь своей жизнью, даже не подозревая о том, что двое подростков на этой крыше только что переписали правила своей собственной вселенной. Хёнджин знал, что завтра всё будет по-прежнему: отец Минхо, долги, экзамены и страх за будущее, но после этой ночи всё это казалось уже не таким пугающим. Они были двое подростков, которые нашли друг друга в самом темном месте города, и эта общая тайна — эта странная, нелепая и такая интимная близость — стала их новым фундаментом. В этот момент им было неважно, как они выглядят со стороны и насколько это «абсурдно», потому что в мире, который постоянно пытался их сломать, это короткое мгновение безумия было их единственным способом остаться живыми и по-настоящему свободными.