По законам древних богов

Докуривая трубку, Максим провожал взглядом стремительно удалявшихся всадников. Группа, во главе с Велимиром отправилась навстречу кортежу князя, который вот-вот должен был появиться у ворот Трёхречья. Это был знак уважения и Левин не стал бы его игнорировать, но прошло ещё недостаточно времени, чтобы ему разрешили вернуться в седло. Приставленный к нему лекарь - ещё почти мальчишка, годов эдак двадцати - и без того косо смотрел в его сторону, когда Максим встал с постели всего через пару дней после операции, разворотившей ему едва ли не всю бочину. Но Максим сделал это не из чистого упрямства, обвинения в котором ждал каждый раз, когда Ангелина исподлобья наблюдала как он передвигался по дому, держась за стены и мебель. Он действительно ощущал в себе силы и желание встать на ноги, когда как в прошлый раз подобное заняло у него чуть ли не месяцы. И в этом была большая разница. Уже сейчас, всего три недели спустя, он всё ещё немного уставал и двигался с осторожностью, но чувствовал себя гораздо лучше и бодрее, чем за весь прошедший год. Ясная голова, крепкий сон, хорошая сытная еда и правильное лечение сотворили настоящее чудо в том, как быстро Максим шёл на поправку и наливался былой силой, вернуть которую уже и не мечтал. И всё это стало возможным благодаря упрямой ведьме, которая не опустила руки, даже когда он сам сделал это. Хлопотавшая над ним Ангелина не хотела много говорить о том, что видела и делала, а он толком не помнил тех страшных дней. Даже боль от извлечения осколка по живому уже после первого пробуждения ощущалась размытой и не совсем про него, будто скрытая полупрозрачной занавеской. Лекарства тому виной или ведьмовство его жены, не суть важно. Возможно, это было благословением богов, потому что Максим видел лица тех, кто прошёл с ним через самые тёмные часы. Настороженность в их глазах читалась ещё некоторое время после того, как они убедились, что он в порядке. Лишь момент, когда с первой кровью на своём мече он уже не мог остановить себя от неоправданной жестокости и злости, остался ясным в памяти. Для воеводы, который славился своей выдержкой и хладнокровием, такая потеря власти над собой была страшнее боли от скальпеля лекаря. Максим понимал, что последствия будут. Его глупость должна быть наказана и гнев князя не заставит себя долго ждать. Маленькая ложь лекарям о том, что его ничего не беспокоит, потянула за собой целую вереницу проблем и вылилась в то, что он подвёл всех - и самого себя, и князя, и жену. Его предчувствия от встречи с Владом были мрачными, несмотря на все подбадривания близких ему людей, знатно повеселевших увидев проблески его прежнего. Савелий был ему другом, хлопал по плечу и говорил, что их князь славится не только своей вспыльчивостью, но и отходчивостью. А Максима он ещё и бесконечно уважает. Велимир был менее восторжен, гораздо лучше понимая другую сторону обмана, на который Максим решился, чтобы не потерять своё призвание. Пусть и не в своём уме, но Левин едва не угробил дело, на которое были потрачены не только время и усилия, но и отданы жизни. И пусть им удалось распутать весь оставшийся клубок лжи и без показаний убитого главаря банды, Максим вряд ли сделал для этого что-то сколь либо полезное. Размышляя над тем, чем обернётся их встреча, Максим знал, Влад не будет к нему снисходителен. Если бы всё дело было только лишь в едва не проваленной военной кампании Максим смирил бы свою гордыню и принял наказание, даже если бы тот решил разжаловать его до простого дружинника. Но между ними было личное, что князь доверил ему и что с самого начала Максим, прикусив язык, подвергал опасности. И хотя Ангелина утверждала, что не дала бы ему причинить себе вред, легче на душе от этого не становилось. В их первую встречу он обещал и себе, и ей, что между ними не будет личного, что претило бы женщине, не выбиравшей его в мужья. Но не справился. А потом и вовсе едва ли не вынудил Ангелину воплотить свои распутные фантазии в жизнь и, хуже того, сделать это на глазах у других мужчин, потому что оказался слишком тщеславным чтобы вовремя попросить помощи. Его спасение очень тяжело ей далось. Вернувшись к здравомыслию, Максим понял это не только по тому, насколько замкнутой она стала, выхаживая его в первые, самые тяжёлые дни. Она была молчалива и ершиста, прятала глаза и уехала одна, чтобы провести целую ночь на болотах за лесом, на древнем капище, едва только он смог обходиться своими силами. Так что, нет, Максим не ждал от её сына великодушия. Тот мог забрать его жизнь за попранное доверие и был бы в своём праве сделать это. Чувствуя себя неспокойно, Максим почти привычно потёр раскрытой ладонью грудь, где под кафтаном и рубахой тонкими линиями шрама заживал рисунок, нанесённый острым лезвием и твёрдой рукой. Ведьмин узел - оберег, который больше не позволит колдовскому злу коснуться его. Он будто стал личной печатью, которую Ангелина нанесла не только на его тело. Чувство вины рвало его душу на куски, но Максим не мог перестать думать о том, как мало стыда между ними осталось. Ангелина уже видела его в самом разобранном состоянии, а он, глядя на неё или закрывая глаза ночью, до сих пор ощущал её тяжесть на своих бёдрах, тепло и мягкость её тела против своей груди. Он помнил вкус её кожи, знал, что под тканью на её плече скрываются следы от его зубов и чёрт его дери, хотел ещё! Это желание сводило с ума едва ли не сильнее морока, наводимого бесом Чернобога. Потому что теперь Максим понимал, это не наносное, это только его. Он уже не мог с прежней лёгкостью заставить себя вспомнить причины того, почему Ангелина не его женщина. И там, где раньше у него хорошо получалось видеть в ней мать своего князя, теперь неизбежное вмешательство Влада вызывало беспокойство и досаду, а не страх и уважение. Умом Максим понимал, ему нужно упасть на колени перед этой женщиной и умолять её простить его. А потом бежать так далеко, чтобы никогда больше не попасться ей на пути. Но как бы не трезвило сознание, там, под знаком её личной защиты ровно и сильно билось и распирало грудь желание не отпускать её от себя. Заслышав далёкие звуки горна, Максим осторожно выпрямился и стиснул зубы. Впереди его ждал неравный бой за одну только возможность сохранить нечто ещё не до конца оформившееся, но уже очень желанное. Думать о том, что он вряд ли сможет победить, означало проиграть заранее. А сдаваться не входило в его планы. Не сейчас, когда он вновь чувствовал себя свободным и сильным, чтобы жить свою лучшую жизнь и достойно заботиться о том, что даровано ему богами. Ангелина уставилась на цветы, распустившиеся у растрескавшегося основания идола, будто они были чем-то, что не должно было существовать. Она подняла глаза и лицо богини Лады, чьи искусно вырезанные черты всё ещё хорошо узнавались на потемневшем от времени дереве, смотрело на неё в ответ. Чувствуя, как тяжело стало дышать, Ангелина мягко опустилась на колени перед одной из главных богинь своего пантеона. Тишина сакрального места, забытого на века, оставляла сестру-послушницу один на один с мыслями о том, что означали эти нежно-фиолетовые соцветия, распустившиеся там, где, нарушив клятву, она неистово молилась отвергнутой богине. Неплохо сохранившийся идол Лады, вырезанный из берёзы, был не один на маленькой поляне древнего капища. Покосившиеся от времени кумиры Сварога, Перуна, Даждьбога и Мары были тут же, но именно к Ладе, как к богине-покровительнице, у Ангелины было самое противоречивое отношение. Она, как всякая дева, почитала жену Сварога с младых ногтей. Молилась ей, приносила дары и просила взамен даровать любовь, крепкий брак и полную семью. Именно к ней счастливая Ангелина пришла за благословением, когда Варнор обратил на неё внимание. Но в тот раз богиня не отозвалась на горячие и полные надежды молитвы юной девушки. Это был дурной знак, волхвы объясняли, что у Лады для неё уготована другая участь, но глупая и влюблённая, Ангелина пошла против её воли. И уже будучи беременной и напуганной тем, что поняла с каким человеком хотела связать свою судьбу, она рыдала у обожжённого пожаром деревянного идола на пепелище деревни, служившей обителью её Ордену и молила Ладу защитить её и дитя от зла. Но после того, как была вынуждена отдать ребёнка в чужие руки, в порыве горя и отчаяния молодая мать в последний раз обратилась к богине, что так безжалостно обошлась с ней, с жестокой просьбой осушить её лоно для всякого мужчины, кто посягнёт на неё. Она поклялась, что для всех кроме сына, её сердце будет закрыто. За годы, что прошли с тех пор, Ангелина ни разу не пожалела о клятве, обрекающей её на холодное сердце и одиночество. Даже выходя замуж по чужой воле она отказалась чествовать традиции и вставать перед кумиром Лады на капище столицы. Владу самому пришлось просить этого благословения для своей матери и Ангелина была уверена, тот его не получил от разгневанной богини, но так же как и она, проигнорировал этот знак судьбы. Но когда Максиму пришло время отправляться в поход, из которого он вполне мог не вернуться, Ангелина впервые за десятки лет повернулась к отвергнутой богине, упала на колени и разомкнула уста. Она не надеялась, что Лада смилостивится к ней, но в особой молитве, разученной под надзором самых строгих волхвов её Ордена, сестра-послушница просила не для себя. Её венчальная лента лежала на сухой земле, когда Ангелина проводила обряд поклонения. Именно та, которую она потом повязала на запястье Максима и что стала верёвкой крепче каната, связавшей их обоих там, где один едва не потерял рассудок, а другая положила все свои силы, чтобы вытянуть его на свет. И сейчас, на том самом месте, где ещё месяц назад ничего не росло, распустили свои нежные лепестки ночные фиалки. Их сладкий аромат разливался в воздухе и голова Ангелины кружилась, когда она вдыхала его. Что ещё это было, если не знак того, что богиня, о милости которой ведьма давно забыла, благословляет её брачный союз? После разочарования в Варноре Ангелина больше не просила о муже или о любви. Она посчитала, что мужчины и чувства способны приносить больше проблем и боли, чем радости и удовольствий. Варнор, Влад и их решения были отличным тому доказательством, и далеко не единственным. От Максима она тоже не ждала ничего хорошего, но будучи насильно выданной замуж, по законам древних богов уже не могла уйти из этих отношений кроме как вдовой. И если бы не смогла смириться с характером и личностью навязанного ей мужчины, она бы действительно пошла на убийство, положив конец единственному разрешённому сестре-послушнице браку. Но неловкий, грубоватый и такой же добродушный, Максим неожиданно пришёлся ей по душе, и мысль уйти от него так ни разу всерьёз и не проскальзывала в её голове с тех пор, как они встретились лицом к лицу. Его честность не всегда была удобной, но от этого ещё более ценной. Его попытки ухаживать за ней не отличались изяществом манер и комплиментов Варнора. Максим не дарил ей цветы, богатые ткани или украшения. Но он без спросу приносил корзинки с едой, мясом и маленькими пирожными из любимой ею пекарни. У него не было целого княжества, которое он мог бы положить к её ногам, как обещал юной дурочке князь-чужестранец. И кошель потерявшего работу воеводы не был туго набит монетами. Но у него было богатство иного рода - верность и люди, которые его уважали. Когда в лагере узнали о плачевном состоянии дома, под прохудившейся крышей которого она выхаживала их кхмета, не прошло и недели, как их обоих перевезли в город на время, необходимое, чтобы перестелить кровлю. И денег её никто не взял. Но главным, что подкупало Ангелину, было то, что Максим ей не навязывался. Она не была слепой, никогда себя не принижала, считая какой-то там дурнушкой и знала, что нравится мужчинам даже на пятом десятке прожитых лет. Не было ничего удивительного в том, что Максим мог заглядываться на неё. Но как и обещал, он держал свои желания при себе и она узнала об их существовании и нескромности лишь, когда он почти перестал соображать. Ангелина привыкла всё называть своими именами - осознанно или нет, Максим медленно и уверенно приучал её к себе. И она всё чаще стала ловить себя на том, что прихорашивается, если знает, что в тот день они свидятся. Или начинает опасно злиться, если узнаёт, что кто-то увивался вокруг, расточая на него сладкие улыбки. Максим был только её воеводой, каждая девка и баба в городе должна была помнить об этом. А знание, что этот упрямец с железной волей после всех его уверений, будто не посмотрит на неё и не тронет, хотел её в своей постели, переполняло Ангелину, как пузырьками игристого вина, хмелем несвойственного ей смущения и женской гордости. Но открыто желать его в ответ означало нарушить жестокую клятву. Ангелина не думала, что заслужила такое право после той обиды, что затаила на богиню любви, красоты и семейного благополучия. Фиолетовые цветы у подножия идола говорили о другом. И Ангелина нервно облизала пересохшие губы, осторожно касаясь хрупких лепестков. Они не опали и не свернулись под её пальцами и ведьма почувствовала как глаза зачесались от слёз. Ей было сорок лет, двадцать из которых она прожила почти отшельницей, запретившей себе всё, кроме мести. Но неужели даже богам уже ясно, что рядом с ней, наконец, появился мужчина, которому она может довериться и мыслями, и телом? Глубоко вздохнув и зарывшись пальцами в волосы, Ангелина подняла взгляд в небо, на проплывающие по нему облака. Она бы соврала, если бы сказала, что ей совсем не страшно перед мыслями и желаниями, как сладкий дым просачивающимися сквозь щели её брони. Максим был хорош собой и силён не только речами. Он не раз уже дурманил её сны, отчего ей приходилось заново собирать свои щиты прежде чем снова взглянуть в его сторону. Но правдой было и то, что его близость показала ей самой как сильно она устала быть одна. Ей настолько сильно хотелось чтобы он оставался рядом, что она едва костьми не легла, чтобы отвоевать его у Чернобога, чего не делала ни для одного человека в своей жизни. И то, что Максим уже был ей мужем, делало всё проще и одновременно сложнее. Перед богами и людьми они уже были связаны. Всё остальное, что разделяло их верстами, стенами и словами, жило только в их привычках и суждениях. Она снова подняла глаза к лицу идола, а потом благодарно поклонилась милосердной богине. Почти без надежды быть услышанной, Ангелина обратилась к Ладе с просьбой оберегать её нечаянного мужа, а в ответ получила силы его спасти и знание о том, что нужна ему. Максим волновал её тело и душу, и с ней уже были его мысли и мужское желание. Осторожно срывая один из заветных цветов, Ангелина почувствовала, как против воли на губах расцветает робкая улыбка, а щёки горят от румянца. Как бы не пугала мысль довериться мужчине, может в этот раз ей бы стоило послушаться воли богов? - Ничего не пойму. Что за вожжа под хвост князю-то попала? - Савелий шёл следом, всё ещё сбитый с толку и расстроенный. - Ну было дело, проблем ты себе нажил, но то ж не твоя-то вина по сути была. Сейчас-то всё нормально, чего он ярится так, чтобы отсылать тебя прочь? Максим не ответил. Перекинув вещевой мешок через плечо, он спустился во двор и направился к коновязи. Ехать верхом было не слишком хорошей идеей и лучше бы взять повозку, потому что рана на боку ещё далеко не зажила, но злость настолько застилала разум, что в этот самый момент ему было всё равно. - Максим, да погоди ты! Чего спешишь как на пожар! Ты объясни толком, что не так-то? Может мы с ребятами помочь сможем? С князем поговорим. Может всё хорошо ещё будет. - Не будет. - процедил сквозь зубы Максим, закидывая туго набитый пожитками мешок на круп лошади и краем глаза ловя силуэт всадника, ожидающего его на выезде с постоялого двора. Его личный сопровождающий. Левин зло фыркнул. Как заботливо-то. - Ты хоть Ангелину Юрьевну дождись-то! - продолжал хмуриться Савелий. - А то нехорошо получается, что ей придётся тебя так скоро догонять. Максим замер, почти закончив с креплениями. Он прикрыл глаза, ища силы взять себя в руки, и длинно выдохнул, прежде чем отрезать: - Она со мной не едет. Позади повисла ещё более недоумённая тишина. - Как так? - огрубевшим голосом спросил Савелий и Максим мог бы поклясться, что широкоплечий витязь сейчас стоит за его спиной, уперев могучие кулаки в бока, а высокий лоб прорезают глубокие морщины. - Ты уезжаешь служить на другой конец княжества и не берёшь жену с собой? Ты серьёзно? Мозолистые пальцы, зарывшиеся в гриву беспокойно дёргающего ушами коня, стиснули жёсткий волос. - Хотел бы я сейчас посмеяться, - буркнул Максим, устало приваливаясь лбом к крепкой гнедой шее. И прежде чем посыпались новые вопросы, сказал чуть громче: - Сава, хватит вопросов. Я не могу тебе ответить так, как должно. Просто прими две истины. Я уезжаю, Ангелина Юрьевна остаётся. Это приказ князя и изменить его я не могу, как бы этого не хотел. Он пытался. Долго. По-разному. Но... "У тебя есть два пути из этого города, Левин, - вспоминал Максим как мальчишка, которого он знал с пелёнок, смотрел ему в лицо с властностью, от которой подгибались колени. - Либо ты отправляешься в Оржгород и принимаешь там должность старшего наставника для малой дружины, либо продолжаешь спорить со мной и убираешься отсюда простым мужиком, без пенсии и славы. Но ни один из этих выходов ни при каких обстоятельствах не приблизит тебя к моей матери! Ты её больше никогда не побеспокоишь и даже попрощаться не останешься. Выбирай!" - Макс, но это глупо. - растерянность и грусть сделали голос друга тихим. - Он же сам вас... Ты же не сделал ничего такого, чтобы вышвыривать тебя словно сор, да ещё и с женой разлучать. Кто ей расскажет-то куда ты делся? Снова вздохнув, Левин обернулся, впервые за время, что понадобилось ему на сборы, прямо глядя в лицо другу. - Вот ты и расскажешь, - сказал он, а затем вытащил из-за пазухи сложенный вдвое лист пергамента. - И вот это передашь, как увидишь. Тёплые карие глаза Савелия смотрели на него с тяжестью когда он осторожно брал протянутый ему хрупкий листок. - Сделаю, - пообещал он. - Хотя никак в толк не возьму что за причина такая, чтобы семью рушить, да дружбу ломать. Может науськал его кто, рассказал что не то? Так мы это быстро выясним. Максим печально улыбнулся, глубоко уважая такой порыв. Савелий стоял перед ним один, но за его спиной Левин видел всех воинов своей дружины, говоривших его устами. - Спасибо тебе, - Левин опустил тяжёлую ладонь на плечо витязя. - Но ничьей вины тут нет, кроме моей. Я облажался и предал его доверие. Теперь получаю по заслугам. А у вас с парнями и без меня здесь будет достаточно работы, чтобы не дать вам заскучать. Велимир хороший воевода. Я доволен, что он остаётся приглядывать за городом. - Да никто не спорит, - покачал головой Савелий, потирая крепкую шею. - Велимир умный мужик, смелый. Молодой только, почти необстрелянный. Ему бы поучиться у тебя, опыта поднабраться. Просто мы с ребятами больше к тебе душой прикипели и доверяем полностью, а теперь вот так-то... Максим снова оглянулся на ожидающего его всадника. Его конь уже нетерпеливо вышагивал на месте и даже со своего места Левин видел как хмурится воин, получивший строгий наказ выпроводить опального воеводу прочь из Трёхречья и проследить, чтобы тот не наделал глупостей по пути на новое место службы. Оттягивать отъезд было делом бессмысленным. Пришло время прощаться. - Береги себя, старый друг, - Максим улыбнулся, прежде чем притянуть Савелия в крепкие объятия. - И парням передай чтобы не дурили. - А ведьме твоей что сказать? - Савелий оставался мрачным и решительным, следя за тем, как Левин с последней проверкой обходит своего коня, проверяя чтобы все ремни были правильно затянуты. Воспоминание о злых тёмных глазах Влада, о его полном холодной ярости голосе и безжалостности слов помогло Максиму не думать о том, как сладко было просто слышать о ней. Он даже не заметил боль от натянувшихся швов, когда сноровисто забирался в седло. - Ничего не говори, - всё же не оставил он друга без ответа. - Лишнее это. Просто записку мою передай, будь добр. И последнее, о чём попрошу, - Максим стиснул в руках жёсткие поводья. - Вы с ребятами присмотрите за ней как и сколько сможете. Чтобы никто неприятности ей не доставлял. Если Савелий что и сумел прочесть в смурном выражении его лица, то ничего не сказал, лишь кивнул. Максим был этому рад. Он тронул лошадиные бока. - Бывай, Сава. И береги себя.