Мозгоправы, фамильные склепы и грациозно дымящаяся логика

Осенний ветер гонял сухие листья по парковке Академии ФБР в Куантико. Ганнибал Лектер стоял, прислонившись к тщательно отполированному крылу своего «Бентли», и являл собой картину непоколебимой, хищной безмятежности. Он никуда не торопился. Он ждал. Когда Уилл Грэм, ссутулившись под тяжестью очередной лекции, вышел из стеклянных дверей, Ганнибал плавно шагнул ему навстречу. — Добрый вечер, brangusis (мой драгоценный), — произнес доктор Лектер, и его глубокий голос легко перекрыл гул заводимых моторов. Он предупредительно открыл перед Уиллом пассажирскую дверь. Уилл лишь привычно закатил глаза, старательно делая вид, что это обращение — просто очередная причуда эксцентричного европейца, а не открытое заявление прав собственности. — Вы специально паркуетесь так, чтобы Джек видел нас из окна своего кабинета? — хмуро поинтересовался профайлер, садясь в машину. — Я паркуюсь там, где лучшая освещенность, Уилл, — мягко ответил Ганнибал, садясь за руль. — К тому же, агенту Кроуфорду полезно иногда отрываться от бумаг и смотреть на прекрасное. Для всех остальных агентов на парковке происходящее давно не было тайной. Джек Кроуфорд, стоя на крыльце, тяжело вздохнул и потер переносицу, смирившись с тем, что его лучший сотрудник теперь передвигается исключительно на элитном транспорте с личным психиатром. Алана Блум недовольно поджала губы, скрестив руки на груди. Зато Беверли Катц широко ухмылялась, наблюдая за этой сценой. Чуть поодаль Брайан Зеллер со страдальческим лицом достал из кармана помятую двадцатку и вложил ее в ладонь самодовольно сияющего Джимми Прайса. Спор о том, когда доктор Лектер наконец-то сделает свой ход, был официально проигран. Дорога до Вульф-Трап прошла под аккомпанемент тихой классической музыки и мерного шуршания шин по влажному от начавшегося дождя асфальту. Ганнибал вел машину, изредка бросая задумчивые взгляды на профиль Уилла. — Буду честен, Уилл, — мягко нарушил комфортную тишину Лектер. — Поначалу я категорически отказывался верить, что Гомес — ваш биологический отец. Профайлер тихо хмыкнул, не отрывая взгляда от сгущающихся за окном сумерек. — То, что взрыванию игрушечных поездов я предпочел мамину невосприимчивость к ядам и уютную тягу к мертвецам, не делает меня менее чистокровным Аддамсом. — В таком случае, почему же вы предпочли представляться как Грэм? — «Аддамс» — слишком известная фамилия среди тех, кого ФБР так отчаянно стремится отловить, — Уилл наконец повернулся к нему, блеснув в полумраке темным взглядом. — Заявись я в Академию под своим именем, Джек бы еще на пороге упаковал меня в смирительную рубашку и сдал в психушку под надзор Чилтону в качестве элитного подопытного образца. А «Грэм» — это просто серый, заурядный камуфляж. Ганнибал, приподняв уголки губ, мысленно отметил, что этот «заурядный камуфляж» сидит на Уилле просто восхитительно. Когда они зашли в дом, Уилл, скинув куртку на стул, первым делом направился к бару. Собаки радостно завиляли хвостами, обступая Ганнибала, который привычно почесал за ухом Уинстона. — Виски, доктор? — спросил Уилл, не оборачиваясь. — Буду весьма признателен. Надеюсь, лекция прошла без излишнего напряжения? — Напряжение — мое второе имя, — буркнул Грэм, звякнув стеклом. В этот момент в нем проснулась та самая часть, которая отчаянно сопротивлялась любым ухаживаниям — часть, воспитанная Мортишей. Неуловимым, отработанным движением он достал из кармана маленький флакон и щедро плеснул в стакан Лектера изрядную дозу мышьяка, после чего долил виски. — Ваш напиток, — Уилл протянул стакан, внимательно следя за лицом психиатра. Ганнибал принял бокал, слегка кивнув. Он сделал изящный глоток и замер. Рецепторы мгновенно распознали характерный металлический привкус и едва заметную сладость. Любой другой человек уже начал бы задыхаться, но печень Ганнибала, закаленная годами употребления микродоз ядов, лишь слегка напряглась. Вместо того чтобы упасть замертво, Лектер расплылся в теплой улыбке. В его памяти услужливо всплыл недавний разговор с Гомесом Аддамсом в театре: «Если она пытается тебя отравить, мой друг, значит, ты на верном пути! Это первая стадия глубокой привязанности!» — Превосходный купаж, Уилл, — бархатно произнес Ганнибал, с наслаждением делая еще один внушительный глоток. — Весьма бодрящее послевкусие. Освежает. Уилл тихо цокнул языком, с явным расстройством глядя на дно своего бокала. Надо было брать цианид. Этот гад слишком живучий, — с досадой подумал Грэм, отпивая чистый скотч. Его размышления прервал настойчивый, ритмичный стук в дверь. Уилл распахнул ее, и на порог бесшумно шагнула Мортиша в своем неизменном черном платье, оставляя за собой шлейф аромата срезанных роз и свежей кладбищенской земли. Следом вошла Уэнсдэй с массивной плетеной корзиной, а замыкала процессию бабушка, тащившая тяжелый бархатный узел. За распахнутой дверью раскатисто громыхнула молния. — Мама? Что вы здесь делаете? — удивился Уилл, отступая в сторону и пропуская родственников. — Ты не смог приехать в оранжерею на наш семейный спиритический сеанс из-за работы, mon cheri, — тягуче произнесла Мортиша, целуя сына в обе щеки. — Поэтому мы решили, что сеанс сам приедет к тебе. Добрый вечер, доктор Лектер. Вижу, вы живы. Уилл, ты снова экономишь на дозировке? — Я налил половину флакона! — возмутился Уилл, забирая у сестры тяжелую корзину. — Просто у него неубиваемая печень. Привет, Уэнсдэй. — Мы принесли ужин, — мрачно возвестила девочка, не отвечая на приветствие. — Бабушка приготовила кричащий стейк. Они расположились за обеденным столом. Мортиша легким движением руки застелила его черной кружевной скатертью, а бабушка с гордостью выложила на большое блюдо в центре стола огромный, сочащийся темной жидкостью кусок мяса. Выглядел стейк пугающе: казалось, будто его основательно вымазали в каких-то отходах, затем щедро обмотали липкой серой паутиной и для украшения присыпали извивающимися жирными червями. — Свежатина! — радостно прошамкала бабушка, потирая руки. — Выдержано в слизи болотных пиявок. Ешьте, пока не остыло. Ганнибал, руководствуясь безупречными манерами и железной волей, аккуратно отрезал себе кусочек. Он был в легком шоке и откровенном омерзении от этого гастрономического варварства, но поднес вилку ко рту. Как только волокна мяса лопнули на зубах, в ушах Лектера внезапно раздался отчетливый, надрывный крик агонии, словно кто-то сгорал заживо прямо в его голове. Ганнибал замер. Шестеренки в его изощренном разуме со скрипом остановились, силясь осмыслить происходящее. Он медленно прожевал. Текстура была великолепной, вкус — поразительно глубоким, с благородными оттенками трюфеля и костного мозга, а фантомные крики добавляли блюду совершенно непередаваемую эстетику. — Поразительно, — искренне выдохнул доктор, с удивлением понимая, что это действительно вкусно. — Это... кричат души? — Секретный рецепт! — подмигнула бабушка. — Немного праха грешников в маринад, и мясо поет! Ганнибал, элегантно промокая губы салфеткой, мысленно отметил, что непременно должен заполучить этот кулинарный шедевр в свою картотеку. — И даже не думай! — вдруг рявкнула бабушка, грозя ему костлявым пальцем, словно прочитав мысли доктора. — Рецепт строго семейный! Если попытаешься его украсть, я лично вырежу твое бьющееся сердце и сделаю из него отменное рагу с корнеплодами! Ганнибал слегка приподнял бровь, вежливо склонив голову в знак глубокого признания столь изысканной кулинарной угрозы. После ужина наступило время спиритического сеанса. — Уэнсдэй, дорогая, мы начинаем. Положи громоотвод и заходи в дом, — негромко позвала Мортиша в открытое окно, за которым хлестал ливень. Ганнибал планировал наблюдать за этим фокусом со стороны, но Мортиша непререкаемым жестом указала ему на стул. Доктор сел, испытывая недоверие, но где-то глубоко в груди уже начало зарождаться странное шевеление. Эта семья раз за разом ломала законы логики, и он не мог не признать, что все их причуды имели под собой пугающе реальную основу. Они взялись за руки. Воздух в комнате резко похолодел, свечи замигали и окрасились в зеленый. Сначала они вызвали прапрабабушку Уилла — знаменитую ведьму и убийцу. Сквозь дрожащий воздух материализовался силуэт старухи в лохмотьях. — Инквизиторы нынче пошли мелкие, — с порога начала ворчать прапрабабушка, поправляя призрачный чепец. — Использовали сырые дрова! Я больше задохнулась от дыма, чем красиво сгорела. Никакого уважения к традициям! А ты, Уилл? Почему я не вижу на твоих врагах ни одного приличного проклятия на кровавый понос? — Я работаю в ФБР, прапрабабушка, у нас строгий дресс-код и этика, — устало вздохнул Уилл. Ганнибал смотрел на парящего призрака, и в его фундаментальном, строго научном Дворце Памяти начали рушиться несущие колонны. Земля буквально уходила из-под ног. Разум отчаянно пытался найти рациональное объяснение, но в то же время его Чертоги уже стремительно перестраивались, возводя новые крылья для принятия невозможного. — А теперь, — тихо сказала Мортиша, глядя на Лектера своими бездонными глазами. — Давайте сделаем приятное нашему гостю. Мы чувствуем твою утрату, доктор. Воздух стал ледяным. Запахло зимним лесом, снегом и древесным дымом. Свечи вспыхнули ровным белым светом, и над столом появилась маленькая девочка со светлыми волосами. Сердце Ганнибала остановилось. Его маска спокойствия треснула и осыпалась прахом. — Миша? — голос Потрошителя Чесапика сорвался на жалкий, хриплый шепот. — Привет, Ганни, — девочка улыбнулась, и эта улыбка была ярче всех звезд. — Ты совсем вырос. И носишь дурацкие костюмы в клетку. Ганнибал не мог дышать. Это была она. Его единственная, любимая сестра. Точка отсчета его тьмы. — Я... я отомстил за тебя, — с трудом выдавил он, забыв о том, что они не одни. Забыв обо всем. — Они все заплатили. — О да, я видела! — Миша радостно захлопала в ладоши, ничуть не смущаясь своего призрачного состояния. — Ты съел тех плохих людей, которые съели меня! А потом ты стал Чесапикским Потрошителем. Очень красиво выставляешь тела, Ганни! Как картины! Я так горжусь. Над столом повисла тишина. Мортиша восхищенно прижала ладони к щекам: — Ах, доктор... Какая романтичная и практичная месть. Безотходное производство. Я всегда знала, что у вас великолепный вкус. Уэнсдэй скептически скрестила руки на груди: — Оставлять легкие на ветвях деревьев — это непрофессионально. Слишком много показухи. Серийные убийства должны быть интимным хобби, а не бродвейским мюзиклом. Уилл Грэм медленно моргнул, переваривая услышанное. Паника не пришла. Вместо нее по венам разлилось странное теплое чувство правоты. Он откинулся на спинку стула и пробормотал: — Я так и знал. Я говорил Джеку. Но кто будет слушать парня, который тащит в дом каждую бездомную собаку? — Broliukas (братик), этот мальчик очень милый! — Миша ткнула полупрозрачным пальцем в сторону Уилла. Затем она строго посмотрела на Ганнибала. — И чего ты тянешь, Ганни? Ты собираешься остаться старой девой? Посмотри, какая прекрасная пара сидит прямо возле тебя! Он даже яд тебе подсыпает, как настоящая леди! Если ты сейчас же не начнешь действовать, я буду приходить каждую ночь и звенеть кастрюлями на твоей кухне! Ганнибал слушал звонкий голос сестры, и впервые за много лет внутри него не было зияющей, холодной пустоты. Его Дворец Памяти завершил перестройку, обретя целостность. Свечи начали медленно угасать. Время сеанса подходило к концу. Миша тепло улыбнулась. Она подлетела к Ганнибалу, невесомо обняв его за шею и оставив на его щеке призрачный, прохладный поцелуй. Затем она плавно переместилась к Уиллу. — Береги моего братика, — ласково прошептала девочка и звонко чмокнула профайлера в щеку. Уилл, чья эмпатия мгновенно откликнулась на эту концентрированную, чистую детскую любовь, почувствовал, как к горлу подступил ком. На его глаза навернулись слезы, уголки губ дрогнули, и он тепло улыбнулся ей в ответ. Силуэт девочки растворился в воздухе, оставив после себя лишь запах морозной свежести. Ганнибал медленно выдохнул, смаргивая непрошеную влагу с ресниц. Он повернулся к Мортише и с глубочайшей искренностью произнес: — Спасибо вам. Я... я в неоплатном долгу за этот шанс. Вы подарили мне покой. Затем Ганнибал повернулся к Уиллу. Его глаза горели темным, восхищенным огнем. Лектер решительно взял руку профайлера, притянул к себе и оставил на ней обжигающую дорожку из страстных поцелуев, от кончиков пальцев до самого запястья. — Mano mylimasis (мой любимый), — прошептал Ганнибал, глядя на Уилла снизу вверх. — Я больше не буду тратить время впустую. Уилл густо покраснел. Тепло чужих губ на коже пробило его привычную броню, и он, сам того не желая, слегка подался вперед, подчиняясь этому гипнотическому обаянию. Сопротивляться становилось все труднее, а слова Миши все еще звучали в голове. Но когда свечи снова загорелись ровным светом, а наваждение спало, в Уилле проснулись инстинкты его семьи. Смущенный, с пылающими щеками, он резко встал из-за стола, схватил десертный нож и небрежным, но точным движением метнул его прямо в голову Лектеру. Ганнибал грациозно, как танцор, отклонил голову. Лезвие со звоном вонзилось в деревянную панель стены в дюйме от его уха. И тут произошло то, чего не ожидал никто из коллег в ФБР. Ганнибал Лектер откинул голову и громко рассмеялся. Это был счастливый смех, в котором скользила совершенно явная, восхитительная нотка безумия. Мортиша и бабушка, сидя по ту сторону стола, переглянулись с хитрым, безгранично довольным видом, в то время как Уэнсдэй брезгливо поморщилась. Вторник определенно удался.