Странник и его фамильяр

Чонгук проснулся от посторонних звуков. Сон оборвался резко, и вот он уже сидел, вглядываясь в темноту, хотя ещё мгновение назад спал глубоко и без сновидений. В библиотеке было тихо настолько, что он слышал, как кровь шумит в ушах. Камин почти догорел. Угли в золе ещё теплились оранжевым. Чонгук перевёл взгляд на ящик у противоположной стены. Плащ Тэхена лежал скомканный. А вот самого Тэхена там не было. Чонгук поднялся, зажег лампу, чтобы разглядеть ближайшие стеллажи и тёмный провал между ними. — Тэхен? — позвал он. Голос прозвучал негромко, но в тишине разнёсся далеко. Никто не ответил. Чонгук подождал, чувствуя, как внутри медленно поднимается холод. — Тэхен! —Тэхён! Ты где?! Ответь! Из темноты, из глубины библиотеки наконец-то донёсся голос. Спокойный, даже с лёгкой насмешкой, точь-в-точь такой, каким Тэхен говорил с ним все последние дни. — Чего орёшь? Я тут. Ищу гримуар, пока ты спишь. Чонгук выдохнул и опёрся ладонью о стеллаж. Живой. Целый. И вредный, как всегда. Сердце всё ещё колотилось, но страх уже отступал, сменяясь раздражением. — Ночь на дворе. Возвращайся. — Ещё немного, — голос звучал откуда-то слева, из-за высоких полок. — Иди сюда. Кажется, я знаю, где он. Чонгук вздохнул, взял лампу и двинулся на голос. Стеллажи вокруг стояли неровными рядами, и в свете лампы они казались почти неразличимыми. Пыль висела в воздухе, и каждый шаг поднимал её с пола маленькими облачками. Он шёл мимо стеллажей, один за другим. Их было так много здесь, будто все книги мира собраны в этом месте, —подумал Чонгук. Он прошёл мимо полки, задел плечом книгу, и та упала с глухим стуком. Чонгук нагнулся, поднял её. Тяжёлый том в ярком, почти алом переплёте, совсем не похожем на другие. Он машинально поставил книгу на место и пошёл дальше. — Тэхен, хватит. — Я почти нашёл. Сюда. Голос отступал. Чонгук шёл за ним, лавируя между стеллажами, и каждый раз, когда ему казалось, что он приблизился, голос звучал чуть дальше, будто Тэхён специально это делал, хотел поиздеваться над ним. Он снова прошёл мимо какой-то полки и замер. Показалось? Повернувшись назад, он подошёл к одной из полок. Перед ним стояла та же книга. Тот же алый корешок. Она лежала также криво, как он её поставил, он точно помнил. Чонгук огляделся. Стеллажи вокруг были одинаковыми: тёмное дерево, высокие, уходящие в темноту. Один и тот же стеллаж. Одна и та же полка. Одна и та же книга. И теперь он точно знал: он ходит по кругу. «За́мок», — подумал он, и мысль эта была холодной и ясной. — «Это за́мок». Чонгук ударил кулаком по стеллажу. Книги покачнулись, но не упали. Он ударил снова и на этот раз посильнее, стеллаж ответил лишь глухим гулом. Ничего не изменилось. Он пнул его ногой, но иллюзия не разбивалась. Она была плотной, как настоящая, и только голос в темноте всё звал его, всё тем же знакомым, насмешливым тоном. Тогда Чонгук остановился и перестал бороться. Закрыл глаза и заставил себя дышать ровно. Голос звучал откуда-то слева, из-за высокого стеллажа. Всё такой же спокойный, с лёгкой насмешкой: — Ну что ты там застрял? Я, кажется, нашёл его. Иди быстрее сюда. Чонгук замер. Что-то было не так. Не в словах, а в тоне. Голос звучал слишком ровно, слишком легко. Как будто они не провели в этом замке несколько часов, выматываясь до предела. Как будто они не были в ссоре. Как будто всё, что случилось, осталось где-то далеко и не имело значения. А потом голос добавил — всё с той же лёгкостью, почти небрежно: — Слушай, Чонгук... может, ну его, этот гримуар? Пойдём обратно. Я устал. Надоело всё. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. Он стоял в темноте, сжимая лампу в руке, и смотрел в ту сторону, откуда звучал голос. Надоело. Тэхен никогда бы так не сказал. Никогда. Он мог огрызнуться, мог процедить сквозь зубы «я не обязан тебе помогать», мог замолчать на полдня и сверлить взглядом стену. Но признать, что ему что-то надоело, что он устал и хочет сдаться — нет. Тэхен, который шёл через лес и язвил в ответ на каждую шутку. Тэхен, который даже после ссоры перевязал ему плечо он бы не сдался, Он бы так не сказал. Он никогда не сдаётся. А этот голос сдался. Чонгук медленно выдохнул. Холод пробежал по спине и осел где-то в животе ледяным комком. Он смотрел в темноту, и в груди у него росла уверенность в своем предположении. — Ты не Тэхен, — сказал он. Голос замолчал. Тишина сомкнулась вокруг, и стеллажи вдруг показались ещё выше, ещё темнее. А потом тихий, почти неслышный смешок, и всё стихло. Чонгук остался один.

***

Двумя часами ранее Тэхен ещё сидел у камина. Чонгук спал рядом, завернувшись в куртку и подложив под голову сумку вместо подушки. Дышал он ровно и глубоко, и во сне лицо его было спокойным, как днём ещё до этой глупой ссоры. Тэхен смотрел в огонь и думал о том, что они наговорили друг другу у двери. Он уже собирался разбудить Чонгука, чтобы вновь передать дежурство, когда тишина изменилась. Будто кто-то задышал в темноте. А потом он услышал шёпот. — Тэхен... Женский голос. Мягкий, тёплый, смутно знакомый, как песня, которую слышал в детстве и уже забыл, но которая вдруг всплыла из глубины памяти. — Тэхен..., — к ней присоединился второй голос — мужской, низкий, спокойный. Папа. Тэхен понимал, что это иллюзия. Где-то в глубине сознания билась холодная, отрезвляющая мысль: «Остановись. Поверни назад. Разбуди Чонгука». Но голоса звучали так тепло, так по-настоящему, что эта мысль тонула в них, как камень в реке. Он поднялся и ноги сами понесли его в темноту, прочь от камина, прочь от Чонгука. Он вышел в коридор, и шёпот стал только громче. Они звали его откуда-то издалека, переплетаясь, как нити в старой колыбельной. Коридор сменился другим коридором. Потом комнатой, которой он раньше не видел. Потом снова коридором. Двери слева и справа вели в новые проходы, и каждый из них был похож на предыдущий. Тэхен попытался обернуться, но позади была уже не библиотека, а та же бесконечная анфилада. Он попытался остановиться, но ноги не слушались, будто заворожённый. Где-то впереди мерцал тёплый свет. Он пошёл на него и вышел в большой зал. В зале горели свечи. Много свечей: на полу, на старых столах, в нишах стен. Их свет был тёплым и живым, и в этом свете стояли двое. Отец. Высокий, с тёмными волосами и карими глазами — теми самыми, которые Тэхен видел каждое утро в собственном отражении. На нём была простая рубаха и старый кожаный жилет, который Тэхен помнил с детства. Тот самый жилет, в котором отец брал его с собой в лес за травами и показывал, как отличить съедобный гриб от ядовитого. Мама. Тоже высокая, с длинными тёмно-русыми волосами — как у него самого. Мягкое лицо, добрая улыбка, руки, сложенные на груди, будто она только что отвлеклась от домашних дел и вышла встретить сына. От неё пахло сушёной лавандой, той самой, что висела у них в доме над очагом, и Тэхен почувствовал этот запах даже через пыль и тлен замка. Они улыбались. Тянули к нему руки. И Тэхен сломался. Он бросился к ним, обхватил обоих руками, прижался лицом к материнскому плечу и заплакал. Слёзы, которые он держал в себе годами — с того самого дня, — хлынули разом, и он не мог их остановить. Они текли по щекам, капали на пыльный пол, и он не вытирал их. — Я так скучал... — прошептал он, задыхаясь. — Так скучал... вы не представляете... Мама гладила его по голове. Её ладонь была тёплой и мягкой, совсем как в детстве, когда она пела ему колыбельную и перебирала волосы, пока он засыпал. Она и сейчас начала напевать — тихо, едва слышно, ту самую мелодию, которую Тэхен не слышал много лет, но помнил каждую ноту. Мелодия плыла по залу, и свечи мерцали в такт, и на мгновение Тэхену показалось, что он дома. Что он снова маленький. Что ничего не случилось. — Мы тоже скучали, сынок, — сказала она. — Мы всегда были рядом. — Ты вырос, — сказал отец, и голос его был низким и спокойным. — Посмотри на себя. Такой взрослый. Такой красивый. Наш мальчик. Помнишь, как мы ходили с тобой за травами? Ты всё время путал мяту и душицу. Тэхен всхлипнул и улыбнулся сквозь слёзы, криво, но искренне. — Я до сих пор иногда путаю, — сказал он. — Только теперь я зельевар. Представляете? Я открыл лавку «Полуночный странник». Самая маленькая в городе, но моя. Я варю зелья, отвары и продаю их. Я... я справился. Он хотел рассказать им всё. Про лавку, про шамана, про то, как учился зельеварению по старым книгам. Про то, как было трудно и одиноко. Про Чонгука — про этого нелепого альфу, который ворвался в его жизнь и перевернул всё вверх дном. Слова теснились в горле, и он не знал, с чего начать. — Я знаю, — сказала мама и погладила его по щеке. — Я знаю, сынок. Ты молодец. Ты такой молодец. Они постояли так ещё немного. Тэхен чувствовал, как его медленно, понемногу отпускает. Как будто всё, что он носил в себе, наконец нашло выход. Он смеялся и плакал одновременно, и мамочка, его дорогая мамочка вытирала его слёзы своим рукавом, как в детстве. А папа стоял рядом, положив руку ему на плечо, и молчал, но в этом молчании было больше любви, чем в любых словах. Вдруг мама отстранилась. Заглянула ему в лицо и улыбка её изменилась. — Я знаю, о чём ты думаешь, дорогой. Но знай мы не виноваты, Тэхен, — сказала она. Голос был тем же, но слова другими. Чужими. Отец повернул его к себе и ледяным голосом произнес: — Это ты нас убил. Тэхен отшатнулся. Кровь отхлынула от лица, и он почувствовал, как пол уходит из-под ног. — Что?.. — прошептал он. — О чём вы?.. Мама склонила голову к плечу, и голос её стал стеклянным: — Ты думаешь, они пришли за нами? — спросила она. — Они пришли за тобой. Ребёнок, которого не должно было быть. — Нет... — Тэхен попятился. — Нет, это не так. Вы прятали меня. Вы сами... вы сказали мне бежать. Вы сказали: «Сиди тихо, и не выходи, что бы ни случилось». — А ты и рад был не выходить, — сказала мать, и губы её искривились. — Ты слышал наши крики? Ты слышал, как мы умирали, пока ты сидел в погребе? Ты даже не попрощался. Тэхен зажмурился. Перед глазами встал тот самый погреб — холодный, тёмный, пахнущий землёй и старыми яблоками. Он сидел там, забившись в угол, и слышал крики — женский, высокий, и мужской, низкий. Он не вышел, потому что отец велел ему сидеть тихо. Потому что ему было всего четырнадцать. Но главное, потому что он боялся. — Я так боялся, — прошептал он. — Я был ребёнком. Я не знал, что делать. — Ты и сейчас не знаешь, — сказал отец. — Ты всю жизнь прячешься. Трус. В лавке. За книгами. За зельями. Ты думаешь, это защитит тебя? Может ты думаешь, этот альфа защитит тебя? Мать шагнула ближе, и от неё больше не пахло лавандой. Только дымом. Гарью. Тем, чем пах их дом в ту ночь. — Ты ему не нужен, он оставит тебя, как только заберет своё, как только получит, то что хочет, — сказала она, и голос её был ледяным. — Ты опять никому не нужен. — Нет! — закричал Тэхен. — Нет, я не... я не хотел... я не виноват... Иллюзия начала распадаться. Родители отступали в темноту, и на их место выходили другие фигуры — люди. Те, кого Тэхен знал когда-то. Те, кого он давно вычеркнул из памяти, но как оказалось не навсегда. Первым вышел школьный учитель. Высокий, сутулый, в застиранной рубахе, он смотрел на Тэхена поверх очков точь-в-точь как тогда, много лет назад, когда он впервые пришёл в класс. — Странный ты, — произнёс учитель, и голос его был сухим и бесцветным. — Дети от тебя шарахаются, ты заметил? Они чувствуют, что ты не такой, как все. И никогда таким не будешь. Тэхен открыл рот, но не успел ответить как учитель отступил в тень, и на его место вышла соседка. Та самая, что жила через дорогу, когда они ещё ютились в маленьком доме на окраине. Она всегда улыбалась матери, но никогда не брала у неё травы для своих отваров, всегда ходила к другой травнице, за три улицы. Тэхен помнил, как она стояла у забора и смотрела, как он играет с другими детьми. — Сын то в отца, — сказала соседка, поджав губы. — Глаза и повадки. Я сразу говорила: не будет из него толку. Крови дурные, они всегда наружу выходят. Она исчезла, и из темноты выступил парень — ровесник, с которым Тэхен когда-то пытался дружить. Его имени Тэхен уже не помнил. Помнил только, как они сидели на бревне у реки и говорили о пустяках, а потом отец парня позвал его домой и больше не отпускал к Тэхену. — Говорят, ты вообще не должен был родиться, — сказал парень, глядя куда-то мимо. — Что твоя мать связалась с... Он отвернулся и ушёл в темноту, не дожидаясь ответа. А потом голоса зазвучали отовсюду — со всех сторон, перебивая друг друга, наслаиваясь:

«Ты здесь чужой».

«Что такой, как ты, тут забыл?»

«Глаза у тебя нечеловеческие».

«От такого добра не жди».

Тэхен зажал уши ладонями, но голоса проникали сквозь пальцы, и каждый бил в свою рану. Каждое слово он слышал раньше. Каждое лицо помнил. И каждое воспоминание было о том, как он стоял один, а люди — соседи, одноклассники, учителя, даже незнакомцы — смотрели на него с любопытством, потом с презрением, со страхом, но заканчивалось всё ненавистью. Потому что слухи разлетелись быстро. Потому что все знали, кто его отец. И никто не хотел иметь с ним дела. Потом возник искажённый образ деда-шамана... Он стоял в стороне и качал головой горько, разочарованно: Я говорил тебе, внук. Не связывайся с оборотнями. Все они одинаковые. Все предают. Тэхен знал, что настоящий дедушка никогда бы так не сказал. Но от этого было не легче. И тот продолжил: Предают прям как ты предал родителей. Тэхён не мог больше это слушать, он встал и пытался найти выход из этой комнаты, он метался из угла в угол, туда и обратно, но выхода нигде не было. Эта комната его личный кошмар. Он сел на пол и зарыдал еще сильнее, пока глаза не зацепили в углу зала, в тени, за пределами света свечей, ещё одну фигуру. Высокий силуэт. Плечистый. Тэхен не видел лица — только очертания, смутные, как воспоминание, которое стараешься забыть. Фигура стояла неподвижно и молчала. Тэхен замер. Сердце сжалось от страха, от старой, застарелой боли, которая никогда не уходила до конца. Он знал, кто это. Он не видел лица, не слышал голоса, но знал. Фигура не двигалась. Не говорила. Только смотрела из темноты. А потом медленно, почти незаметно покачала головой. Один короткий жест. И Тэхен увидел как блеснули чужие ярко желтые глаза, как тогда. Он стал надвигаться и Тэхён попятился назад. Нет, только не снова. Он так долго старался выкинуть его из головы, он не посмеет вернуться, не сейчас. Встав, Тэхен уже бежал куда-то из комнаты, из темноты, куда угодно, его ноги вели его в неизвестном направлении, вперед, вверх, вниз, неважно, главное подальше, от него, подальше от этих пленительных глаз, от этого запаха, когда-то такого родного и любимого. Он остановился. Он не понимал где он, видел только собственное отражение в зеркале напротив. Тэхен не заметил, откуда оно взялось, оно просто оказалось перед ним. Бледный, заплаканный, с красными глазами и дрожащими губами. Отражение шевелило ртом отдельно от него. — Ты ничтожество, — шептало оно. — Никому не нужен. Ты думаешь, ты достоин любви? Посмотри на себя. Ты ошибка природы. Чонгук тебя бросит, как только получит своё, как только узнает о тебе всё. Ты для него — средство, просто удобный. Ты для всех лишь средство. — Заткнись! — закричал Тэхен. — Заткнись! Он зажал уши ладонями, зажмурился изо всех сил, но голоса не умолкали. Они наслаивались — родители, деревенские, дед, даже собственное отражение, и каждый бил в свою рану. Каждый знал, куда давить. Тэхен кричал, срывая голос, пока в горле не осталось ничего, кроме хрипа, — и всё стихло. Он открыл глаза. Северная башня. Разрушенные стены, серое предрассветное небо над головой, ветер в проломах. Он стоял на коленях у самого края пропасти. Пол под ним обрывался в черноту, и ступени, которые когда-то вели вниз, осыпались. В провале завывал ветер, и вой этот был похож на голоса, которые всё ещё звенели у него в ушах. Тэхен смотрел вниз. Слёзы текли по щекам. Он просто стоял на коленях и плакал — тихо, беззвучно, раздавлено. Замок нашёл все его раны. Замок давил на каждую. И сил больше не было. Возможно это и есть выход из его кошмара.

***

Чонгук открыл глаза. Иллюзия исчезла. Он стоял в библиотеке, у того же стеллажа, и в руке его всё ещё горела лампа. Голоса не было. Тишина снова стала мёртвой. Он вспомнил слова охотника: «Не верьте тому, что видите, пока не проверите руками. И не разделяйтесь, что бы ни случилось». Они разделились. Тэхен где-то один. Где-то снова один. Чонгук побежал. По лестницам, по коридорам, по комнатам, которые казались бесконечными. Он заглядывал в каждую дверь, кричал: Тэхен! Тэхен! — и голос его эхом разносился по пустым залам. Нигде. Никого. Он пробежал через зал с портретами — тот самый, где они были днём. Старейшины клана, вожаки, волки в человеческом обличье и в зверином — они смотрели на него из тёмных рам, и в свете лампы их глаза, казалось, теперь усмехались над ним. Он побежал дальше. В коридоре второго этажа из темноты выбежал чёрный волк — призрачный, с горящими глазами, тот самый, что напал на них днём. Он мчался прямо на Чонгука, и когти его высекали искры из камня. В прошлый раз Чонгук заслонил Тэхена собой. В прошлый раз он боялся. Теперь он даже не замедлил шага. Он прошёл сквозь волка, как сквозь дым, и тот рассыпался холодным сквозняком. Чонгук остановился. Закрыл глаза и втянул воздух. Нужно успокоиться и найти его. Запах. Сушёные травы. Полынь. Мята. Сладковатый след мази. Запах Тэхена — слабый, но различимый, он вёл вверх, к северной башне. Чонгук открыл глаза и побежал на этот самый запах. Он вбежал в пролом двери и замер. Башня была разрушена почти полностью. Крыши не было, и над головой открывалось серое предрассветное небо. Каменные стены торчали неровными зубьями. Пол обрывался в пропасть. У самого края, на коленях, сидел Тэхен. Сгорбленный, дрожащий, он смотрел вниз, и плечи его тряслись от беззвучных рыданий. Чонгук не окликнул его, побоявшись напугать. Он подошёл быстро, но без резких движений, опустился рядом, взял за плечи. Тэхен вздрогнул, поднял голову — лицо бледное, мокрое от слёз, глаза красные и опухшие, губы дрожат. Он посмотрел на Чонгука и отшатнулся, выставил руку вперёд, заслоняясь. — Чонгук? — голос сорвался. — Это ты? Ты настоящий? — Да, Тэ, конечно, это я. — Нет... Нет.. Ты иллюзия. Как они все. Как родители. Как... — он осёкся и зажмурился. Чонгук не двинулся с места. Он медленно, очень медленно протянул руку, взял ладонь Тэхена и прижал к своей щеке. — Видишь? Я Живой. Тёплый. И ты живой. Тэхен замер. Его пальцы, холодные и дрожащие, коснулись щеки Чонгука так осторожно и недоверчиво. Провели по скуле, по линии челюсти, по шраму на щеке. Чонгук не шевелился. — Чонгук, — выдохнул Тэхен. И в этом слове было всё. Чонгук притянул его к себе, обнял крепко, по-настоящему, не думая ни о какой ссоре, ни о каких обидах. Одной рукой обхватил спину, другой гладил по голове мягко и осторожно, как успокаивают испуганного зверя. — Я здесь. Всё закончилось. Я тебя нашёл. Тэхен дрожал, а потом вцепился в рубаху Чонгука, прижался лицом к его плечу и заплакал — тихо, без сил. Чонгук держал его и не отпускал. Небо за разбитыми стенами башни медленно светлело. Холодный осенний рассвет просачивался в проломы, окрашивая камни в серый и розовый. Где-то далеко прокричала одинокая птица — это первый живой звук за много дней. Чонгук отстранился ровно настолько, чтобы заглянуть Тэхену в лицо. Тот уже не плакал. Глаза были красные, припухшие, но сухие. Он смотрел куда-то в сторону, избегая взгляда. — Пойдём отсюда, — сказал Чонгук тихо. — Найдём гримуар и уйдём. Вместе. Тэхен молчал. Потом коротко кивнул, почти незаметно. Всё ещё держался за рубаху Чонгука, будто боялся, что тот исчезнет. Чонгук поднялся первым, подал ему руку. Тэхен посмотрел на его широкую ладонь, с мозолями, ту самую, которую когда-то не пожал, и взялся за неё, так крепко, насколько хватило сил. Но пальцы всё равно дрожали, тогда Чонгук сжал их в ответ и потянул на себя, помогая подняться. Они отошли от края пропасти к уцелевшей стене. Чонгук усадил Тэхена, сам сел рядом, не отпуская его руки. Тэхен сидел, привалившись плечом к его плечу, и молча смотрел, как рассвет заливает башню серым светом. Чонгук гладил его по спине и думал о том, что никогда не видел Тэхена таким слабым. И никогда не чувствовал себя таким сильным.