Странник и его фамильяр

Рассвет заливал башню ярким светом. Он просачивался сквозь проломы в стенах медленно, нехотя, будто сам не верил, что ночь закончилась. Камни, ещё недавно были чёрными, проступали из темноты серыми, холодными, покрытыми инеем. Ветер стих. Тэхен сидел, привалившись плечом к стене. Глаза у него всё ещё были красными, а веки припухшими, но лицо уже не казалось таким бледным, как час назад. Дыхание выровнялось, и руки, лежавшие на коленях, больше не дрожали. Он смотрел в одну точку перед собой — на осыпавшийся край пропасти, и молчал. Чонгук сидел рядом, на расстоянии ладони. Он не спрашивал ни о чём. За прошедшие дни он научился понимать, когда Тэхену нужны слова, а когда тишина. Сейчас была нужна именно она, поэтому он просто сидел, прислонившись спиной к тому же холодному камню, и ждал. Он думал о том, что произошло этой ночью. Не о том, что он видел — иллюзия в библиотеке теперь казалась далёкой и почти нереальной, а о том, что он чувствовал. Страх. Настоящий, животный страх, но не за себя, а за Тэхена. Когда он бежал по коридорам, кричал его имя, вдыхал запах трав, уходящий всё выше и выше, он не думал ни о гримуаре, ни о Сону, ни о чём. Только об одном: Тэхён. Найти. Успеть. Не опоздать. Не потерять. И когда он нашёл его на коленях, у края пропасти, с мокрым лицом и дрожащими плечами, что-то внутри него оборвалось и зародилось заново. Прошло, наверное, полчаса, прежде чем Тэхен пошевелился. Он упёрся ладонями в колени, пальцы всё ещё были холодными и чуть подрагивали и начал подниматься. Медленно, будто пробуя собственное тело на прочность: выдержит ли? Не подведёт ли? — Пора идти. Голос прозвучал глухо, но твёрдо. В нём не было ни сомнения, ни вопроса — только утверждение. Чонгук вскочил и подхватил его под локоть, скорее по привычке, чем по необходимости. Тэхен не отстранился. Его рука была твёрдой, и он не опирался на Чонгука всей тяжестью, но и не убирал ладонь. — Ты уверен? — спросил Чонгук. Он старался говорить спокойно, но в голосе всё равно прорвалась тревога. — Может, не надо? Давай уйдём, пока ещё что-то не случилось. Замок... — Нет, — перебил его Тэхен. Он выпрямился: спина прямая, подбородок вздёрнут, и посмотрел Чонгуку в глаза. — Вот уж нет. Мы пришли сюда за гримуаром, и я заберу его отсюда. Оставлю этот замок ни с чем. В голосе его прозвучала злость — не на Чонгука, а на замок, на иллюзии, на прошедшую ночь, на всё, что пыталось сломать его и не сломало. Чонгук только кивнул и первым шагнул к лестнице. Они спускались по ступеням, тем же путём, которым Чонгук бежал несколько часов назад. Теперь замок казался другим. Тихим и пустым. Будто потратил все силы на ночные кошмары и теперь спал, не обращая на них внимания. Коридоры, которые вчера петляли и путали, теперь лежали прямо. Комнаты, бывшие бесконечными, заканчивались тупиками — обычными, каменными, без всякой магии. Дверь в библиотеку нашлась сразу. Та самая, каменная, замаскированная под кладку. Она так и стояла приоткрытой, они не закрыли её за собой, когда уходили, и теперь в щель пробивался солнечный свет. В библиотеке стоял полумрак, но было намного светлее, чем ночью, от исходившего сквозь шторы света. Камин давно погас, и только горка золы и обгоревших досок напоминала о том, что несколько часов назад здесь горел огонь. На ящике, где спал Тэхен, всё ещё лежал его скомканный, пыльный плащ, забытый впопыхах. Тэхен подошёл к ящику, взял плащ и встряхнул его. Пыль поднялась облачком и закружилась в солнечном свете, как рой крошечных светлячков. Он накинул плащ на плечи по привычке, и сел на ящик. Потом похлопал ладонью рядом с собой. Жест был коротким и будничным, но Чонгук, видевший Тэхена в самые разные моменты, от ледяного до сломленного, вдруг понял, что этот жест значит больше, чем любые слова. Приглашение. Доверие. «Садись рядом». Он опустился на ящик, и Тэхен уже открывал сумку, доставал последнюю баночку с мазью и чистую тряпицу. — Спасибо, — сказал он, не поднимая глаз. Чонгук, уже стянувший рубаху с плеча, замер. Пальцы застыли на завязках. — За что? — За то, что... — Тэхен осёкся. Он не смотрел на Чонгука, развязывал старую повязку, и пальцы его двигались быстро, но в голосе проскользнуло что-то, чего Чонгук не слышал раньше. Уязвимость. — За то, что нашёл меня. Там, в башне. Если бы не ты... Он не договорил. Фраза повисла в воздухе, и тишина заполнила паузу. Чонгук смотрел на него, на его склонённую голову, на тёмно-русые волосы, в которых запуталась пыль и мелкие частицы золы, на длинные пальцы, касавшиеся его плеча с той особенной бережностью, которая была у Тэхена только в такие моменты. Когда он лечил. Когда он забывал о своей колючести и становился просто зельеваром, тем, кто помогает. — Это тебе спасибо, — сказал Чонгук. Тэхен поднял голову. На лице его промелькнуло лёгкое недоумение, почти комичное, как будто он действительно не понимал, за что его можно благодарить. — Да это не сложно, — сказал он, кивая на повязку. — Нужна лишь сноровка и побольше мази. Кстати, мазь почти кончилась. Надо будет сделать новую. И побольше. На всякий случай. — Нет, — Чонгук покачал головой, и уголок его рта дрогнул в слабой улыбке. — Не за это. За то, что жив. За то, что остался со мной. За то, что почему-то продолжаешь мне помогать, хотя мы застряли в этом проклятом месте и всё пошло не так, и я наговорил тебе гадостей, и вообще... Он осёкся, понимая, что говорит слишком много и слишком быстро — как всегда, когда волновался. Тэхен замер. Рука его, державшая тряпицу, остановилась на полпути. Он поднял глаза и оказалось, что лицо Чонгука близко. Очень близко. Так близко, что он видел каждую ресницу, каждую чёрточку шрама на левой скуле, каждую искорку в тёмных глазах. Утренний свет падал на лицо Чонгука сбоку, и тени от ресниц лежали на щеках тонкими полосками. В этом свете глаза его казались не чёрными, а глубоко-карими, такими тёплыми и живыми. И в них не было ни обиды, ни злости. Только тепло и усталость. Возможно что-то ещё, но даже если назвать это в своей голове, дать имя этому взгляду, то это означает признать, а признать — это снова стать уязвимым. Они смотрели друг на друга, и никто не отводил взгляда. Сердце у Тэхена забилось быстрее, он чувствовал, как пульс отдаётся в висках, в кончиках пальцев, в горле. В библиотеке было тихо — только где-то далеко, за стенами замка, ветер перебирал ветки сосен. Чонгук смотрел на него, и взгляд его медленно, невольно скользнул вниз — к губам Тэхена. Задержался там на одно короткое, бесконечное мгновение. Всего на долю секунды, но Тэхен заметил. Кожа на лице стала горячей. Он почувствовал, как краска заливает щёки, и отвёл взгляд первым. Склонился над повязкой, и пальцы его задвигались быстрее, чем нужно, затягивая узел. Кончики ушей, выглядывавшие из-под волос, стали розовыми, и он знал, что Чонгук это видит. Но ничего не мог с этим поделать. Чонгук прокашлялся. Отвёл взгляд. Уставился куда-то в стену, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и не понимая, что это сейчас было, и почему ему вдруг стало жарко, и почему он не может перестать думать о том, что губы Тэхена были совсем рядом. Ближе, чем когда-либо. Ближе, чем стоило. — А, да, точно! — сказал он вдруг, слишком громко для тихой библиотеки. Голос прозвучал неестественно бодро, и он сам это услышал. — Я кое-что заметил, пока блуждал в иллюзии. Тэхен поднял бровь, не отрываясь от перевязки. Он был благодарен за смену темы, благодарен так, что даже не стал язвить. — Тени, — сказал Чонгук. — В иллюзии тени были неправильные. Они падали не туда, куда должен падать свет. Я заметил, когда ходил кругами между полками. Тень от стеллажа лежала справа, и лампа тоже была справа. Понимаешь? Будто тень не отбрасывалась от света, а притягивалась к нему. Я тогда не придал значения, думал, просто мерещится. Но теперь.... Тэхен задумался. Он закончил перевязку, затянул последний узел и отстранился, вытирая пальцы о тряпицу. Быстрые мысли уже крутились у него в голове. — В иллюзии, говоришь? — переспросил он. — Ага. Тэхен ничего не ответил. Он поднялся и подошёл к окну, из которого падал свет. Посмотрел на свою тень, она лежала на полу ровно. Потом перевёл взгляд на тень от стеллажа. Она смотрела не туда. — Надо сорвать шторы, — сказал он. Они переглянулись, и через минуту уже срывали тяжёлые, пыльные шторы с высоких окон. Те поддавались нехотя, ткань, иссохшая за столетия, трещала и крошилась в руках. Чонгук дёрнул слишком сильно, и целый кусок шторы обрушился на него, осыпав голову и плечи серой пылью. Он закашлялся, отплёвываясь, и Тэхен, обернувшись на звук, вдруг издал короткий смешок, не язвительный, а почти весёлый. Чонгук, всё ещё отряхиваясь, уставился на него. — Ты сейчас смеёшься надо мной? — Нет, — сказал Тэхен, но уголок его рта всё ещё подрагивал. — Как бы я мог. — Ну да, конечно. Но Чонгук и сам улыбнулся. Пыль оседала на его волосах, делая их седыми, и он выглядел как старик, только глаза оставались молодыми и тёплыми. Шторы упали. В библиотеку хлынул яркий, осенний свет . Солнце стояло уже высоко и било прямо в окна, и теперь каждый угол, каждая полка, каждая книга были залиты золотом солнца. И тени проступили. Чонгук оказался прав. Тени были неправильными. Стеллаж у восточной стены отбрасывал тень вправо туда же, откуда падал солнечный свет, будто тень не убегала от солнца, а тянулась к нему. Каминная полка давала две тени — одну вправо, другую влево, будто свет падал на неё с двух сторон одновременно. Книга, лежавшая на столе у входа, вообще не отбрасывала тени, лежала на свету, как нарисованная, плоская и ненастоящая. Тэхен медленно прошёлся по библиотеке, разглядывая пол. Тени стеллажей перекрещивались, расходились, исчезали и появлялись снова. В одном углу тень от стены была короче, чем должна быть, будто стена стояла не там, где её видели глаза. В другом тень от люстры под потолком лежала на полу тремя отдельными пятнами, хотя люстра была одна. — Это как... — начал Чонгук, но осёкся, подбирая слово. — Как трещины в стекле, — закончил за него Тэхен. — Иллюзия цельная, но в ней есть изъяны. Там, где магия замка не справляется. Они ходили между стеллажами, проверяли каждый угол, каждый поворот. Тени путались, двоились, исчезали и появлялись снова. Чонгук тыкал пальцем в одну, потом в другую, потом начинал спорить, в какую сторону на самом деле падает свет, и Тэхен ловил себя на том, что спорит в ответ уже без прежней резкости, а с какой-то деловой, почти дружеской интонацией. Но гримуара среди теней не было. Они проверили каждый стеллаж. Каждую нишу. Каждый стол и каждый ящик. Чонгук даже заглянул под лестницу, которая вела на второй ярус библиотеки, но нашёл только мышиное гнездо и горсть старых костей, судя по размеру, птичьих. Тэхен методично обходил полки, проверяя тени от книг, и один раз ему показалось, что тень от толстого фолианта в кожаном переплёте легла как-то странно, но нет, книга была обычной. Просто книга. Прошёл час. Может, больше. Солнце переместилось, и тени в библиотеке удлинились, поползли по полу. Тэхен остановился у камина и устало потёр переносицу. Сажа, оставшаяся на пальцах после вчерашней возни с дровами, размазалась по лбу, но он этого не заметил. Он уже готов был признать, что они ошиблись, и вдруг замер. Тень от камина лежала на полу ровно. Одна. Чёткая. В ту сторону, куда падал свет из окна. Никаких искажений. Никаких двоений. Единственная правильная тень во всей библиотеке. — Чонгук, — позвал он. Чонгук, который в этот момент стоял на четвереньках, заглядывая под очередной стеллаж, поднял голову и стукнулся макушкой о полку. Выругался шёпотом, поднялся, потирая затылок, и подошёл. Посмотрел на тень. Потом на камин. Потом снова на тень. — Думаешь?.. — Больше негде, — сказал Тэхен. Он опустился на колени перед камином. Внутри было темно и холодно: зола, обгоревшие доски, угли. Всё то, что осталось от вчерашнего огня. Тэхен, не раздумывая, сунул руки внутрь и начал выгребать всё подряд. Сажа летела в стороны, пачкала рукава, оседала на лице. Он не останавливался. Доски, угли, ещё какая-то труха — всё летело на пол. Чонгук молча опустился рядом и начал помогать, вытаскивая крупные обломки и откладывая их в сторону. — Осторожнее, — сказал он, когда Тэхен чуть не опрокинул на себя груду золы. — Ты так весь измажешься. — Уже, — буркнул Тэхен, не отвлекаясь. Он выгребал золу пригоршнями, не заботясь о том, что она забивается под ногти и въедается в кожу. Что-то звякнуло, металл о металл, и Тэхен замер. Под слоем золы была решётка. Старая, чугунная, с волчьими головами по углам. Пасти были приоткрыты, и в них ещё держались остатки сажи. Тэхен поддел решётку пальцами и потянул. Она не поддалась. Он потянул сильнее и Чонгук, видя, как напряглись его руки, молча взялся за край рядом. Вдвоём они подняли решётку, и та вышла из пазов с тихим, низким скрежетом, от которого у обоих пошли мурашки по спине. Под решёткой, в неглубокой нише, лежала книга. Огромная, в переплёте из чёрной кожи, с серебряными застёжками. На обложке была вытеснена волчья голова с приоткрытой пастью, точь-в-точь как на ручке ложной двери, как на воротах замка. Кожа по краям потрескалась, и в трещинах виднелась более светлая изнанка. Серебро застёжек потемнело от времени, но не окислилось, просто стало матовым.. Книга была цела. Ни пыли, ни плесени, ни следа мышиных зубов, будто её спрятали сюда только вчера, а не сто лет назад. Тэхен достал её. Книга была тяжёлой, и от неё пахло старой кожей и воском. Он положил её на стол и провёл ладонью по обложке, стирая остатки золы. Чёрная кожа под пальцами была гладкой и холодной. Чонгук подошёл и встал рядом, так близко, что плечо его почти касалось плеча Тэхена. — Открой, — сказал второй. Чонгук взял книгу в руки. Пальцы легли на застёжки, попытались расстегнуть, но серебро не поддавалось. Он нажал сильнее, так, что костяшки побелели, застёжки даже не дрогнули. Тогда он попробовал открыть книгу, не расстёгивая, просто потянул обложку — бесполезно. Страницы были будто склеены изнутри невидимым клеем. — Дай я, — сказал Тэхен. Он протянул руку и, пока книга была в руках Чонгука, попытался поддеть обложку. Пальцы скользнули по старой коже, но обложка не шелохнулась. Как будто книга была не книгой, а цельным куском дерева, вырезанным в форме фолианта. — Дай сюда, — повторил Тэхен, и на этот раз взял книгу в свои руки. Вдруг она открылась. Легко, без всякого усилия. Застёжки расстегнулись сами, с тихим щелчком, и страницы разошлись, явив плотные, пожелтевшие листы, исписанные убористым почерком, старым волчьим наречием, с завитками и острыми углами. Чернила были тёмно-коричневыми, выцветшими, но разборчивыми. — Что? — Чонгук нахмурился. — Как? Он взял книгу из рук Тэхена, закрыл и попробовал открыть снова. Застёжки не шелохнулись. Он нажал сильнее, серебро холодило пальцы, но не двигалось. Он попробовал поддеть обложку ногтем — бесполезно. Тогда он вернул книгу Тэхену, и страницы снова разошлись, будто только его рук и ждали. Тэхен смотрел на свои руки. На книгу. Снова на руки. Мысль, которая зародилась у него в голове ещё в момент, когда книга открылась впервые, теперь оформилась окончательно, но он не хотел её принимать. Потому что это было слишком. Слишком похоже на сказку. Слишком похоже на то, во что он не верил. Он медленно, очень медленно снял с пальца кольцо с аметистом. То самое, которое носил всегда, не снимая, даже когда мыл руки, даже когда спал. Камень тускло блеснул в солнечном свете. Тэхен положил кольцо на стол и взял книгу без него. Обложка не шелохнулась. Он потянул сильнее — книга была мертва, как камень. Он снова надел кольцо. И страницы разошлись, как будто ждали именно этого. Как будто книга узнала его. Тэхен смотрел на кольцо, и в глазах его было то, чего Чонгук не мог понять. Удивление — да. Но ещё боль и нежность. — Папа... — прошептал он. Всего одно слово. Чонгук едва расслышал его, но этого хватило. Он не спросил, что это значит. Он просто смотрел, как Тэхен закрывает книгу и прижимает её к груди обеими руками, крепко, будто боялся, что она исчезнет, как ночные иллюзии. И на лице его, всё ещё бледном, со следами сажи на лбу и на скулах, расцвела улыбка. — Гримуар теперь мой, — сказал Тэхен. — Можем идти. Он повернулся к выходу и пошёл, не оглядываясь. Чонгук постоял ещё мгновение, глядя ему в спину и двинулся следом. Они вышли во двор. Солнце стояло уже высоко, и свет его был ярким, холодным. Ворота — те самые, через которые они вошли в замок, виднелись впереди. До них оставалось шагов пятьдесят, не больше. Чонгук уже видел серый камень арки и выцветшее изображение волчьей головы над ней. Выход. Свобода. Дорога домой. А потом замок начал рушиться. Земля дрогнула под ногами не так, как при землетрясении, а резко, толчком, будто огромный зверь ворохнулся в своей норе. Стены за спиной треснули с оглушительным грохотом, и огромные камни посыпались вниз, они летели с неба, как дождь. Один рухнул в нескольких шагах от Чонгука и разлетелся осколками, и острый край полоснул его по щеке, неглубоко, но до крови. Второй ударил в стену арки, и та застонала, но выстояла. Башни качались, как пьяные, и в воздухе стоял такой грохот, что Чонгук не слышал собственного крика. Он схватил Тэхена за руку и побежал. Они неслись к воротам, и камни падали вокруг, слева, справа, за спиной. Земля уходила из-под ног, и Чонгук споткнулся, но не упал, Тэхен дёрнул его вперёд с неожиданной силой, и они побежали дальше, не разжимая рук. Обломок ударил в стену прямо над их головами, и пыль посыпалась на плечи серым дождём, но они не останавливались. Чонгук краем глаза видел, как рушится северная башня — та самая, где он нашёл Тэхена, и камни её летят в пропасть, и пропасть эта вдруг кажется ближе, чем была. Ворота приближались. Ещё десять шагов. Пять. Три. Они вылетели за ворота и рухнули на землю — туда, где кончался камень и начиналась сухая трава. Лёгкие горели. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь лес. Чонгук лежал на спине и смотрел в небо и не мог отдышаться. А потом он поднял голову и оглянулся. Замок стоял. Целый. Ни одной трещины. Ни одного упавшего камня. Солнце освещало его серые стены, и он был таким же, как вчера, мёртвым, старым, но совершенно невредимым. Северная башня возвышалась над долиной, и в её проломах гулял ветер. — Иллюзия, — выдохнул Чонгук. Тэхен, сидевший рядом на земле, прижимал к груди книгу и смотрел на замок. Он тяжело дышал, и на щеке у него была царапина от каменной крошки, но в глазах горела всё та же злая, упрямая искра. — Я же сказал, — произнёс он, и голос его прозвучал хрипло, но твёрдо. — Оставлю его ни с чем. Чонгук лишь улыбнулся в ответ. Они поднялись и пошли прочь, не оглядываясь. До сторожки добрались через час. Шли молча и быстрым шагом. Никто не хотел останавливаться. Чонгук несколько раз оглядывался через плечо, но замок стоял на месте, такой же далёкий, серый, безмолвный. Лес вокруг уже не казался враждебным. Птицы снова пели. Ветер шумел в кронах, и звук этот был живым и обычным. Камни под ногами были просто камнями. Старая охотничья сторожка встретила их всё той же полуразрушенной крышей и уцелевшим очагом, и когда Чонгук растопил огонь, а Тэхен достал из сумки остатки еды: сушёное мясо, лепёшки, немного сморщенных осенних яблок, напряжение наконец начало отпускать. Они сидели у огня и ели. Разговаривали мало, скорее обменивались короткими фразами, как делали это в последние дни. Но долго это молчание не продержалось и Чонгук начал рассказывать, как в детстве они с братом и сестрой ходили в лес за грибами и однажды заблудились, проплутали до темноты, пока отец не нашёл их по запаху. Тэхен в ответ рассказал, как однажды, когда он только открыл лавку, перепутал заказы и вместо мази от боли в суставах выдал клиенту настойку от кашля, и клиент — старый аптекарь, вернувшись на следующий день, долго смеялся и сказал, что кашель у него прошёл, а суставы как болели, так и болят. Чонгук рассмеялся, и Тэхен, услышав этот смех, почувствовал, как что-то в груди разжимается. Они просидели так до полудня. Чонгук задремал, привалившись к стене и вытянув ноги к огню, а Тэхен, достав из сумки котелок и несколько склянок, занялся делом. Вода из фляги, сушёные листья календулы, щепотка корня солодки, он отмерял ингредиенты на глаз, даже не глядя на руки. Пальцы помнили пропорции сами. Отвар для плеча Чонгука был простым, почти примитивным, но Тэхен всё равно делал его тщательно, как будто от этого зависело нечто большее, чем просто заживление раны. Он вынес котелок на улицу и поставил его на плоский камень у входа в сторожку. Солнце здесь, на открытом месте, припекало совсем по-осеннему мягко, и Тэхен, сам того не заметив, закрыл глаза и подставил лицо под его лучи. Кожа, всё ещё хранившая холод замка, впитывала тепло, и он чувствовал, как понемногу отогревается. Будто солнечный свет просачивался сквозь кожу и добирался до того, что замок пытался заморозить этой ночью. Он просидел так около получаса не меньше, наслаждаясь моментом спокойствия. Он не услышал шагов. Только тень упала на лицо, заслонив солнце, и Тэхен открыл глаза. Чонгук стоял перед ним. Волосы у него были мокрыми и прилипали ко лбу тёмными прядями, и с кончиков их ещё капала вода, оставляя на вороте рубахи маленькие влажные пятна. Лицо чистое, без следов пыли и сажи, и Тэхен впервые за несколько дней увидел его таким: не уставшим, не испачканным, не хмурым. — Я тут реку нашёл, — сказал Чонгук, присаживаясь рядом на корточки. — Там недалеко, за теми соснами. Иди умойся, а то ты весь в саже. Честное слово, тебя будто в золу окунали. Тэхен фыркнул и машинально потёр щёку ладонью. На пальцах остался серый след. — Я позже, — сказал он, возвращаясь взглядом к котелку. — Сначала отвар. И склянки разобрать надо. И плащ вытряхнуть. И... — Иди, — перебил его Чонгук. — Я тут присмотрю за твоим отваром. Не бойся, не сожгу. Ты выглядишь как трубочист после праздника. Тэхен хотел возразить, но Чонгук уже протянул руку и его большой палец, всё ещё влажный и прохладный от речной воды, коснулся скулы Тэхена. А потом медленно, очень осторожно провёл по щеке, стирая сажу. Движение вышло мягким, почти невесомым, и Тэхен замер. Он перестал дышать. Ладонь Чонгука задержалась на его лице дольше, чем нужно было, чтобы просто стереть грязь. Тепло чужой кожи просачивалось сквозь холод его собственной, и это было так неожиданно, так странно, но так приятно, что Тэхен не мог пошевелиться. Он поднял глаза. Чонгук смотрел на него, не на сажу, не на царапину от каменной крошки, а на него. Взгляд его скользил по лицу Тэхена, от бровей к скулам, от скул к губам, и в этом взгляде было что-то, отчего у Тэхена пересохло во рту. — Вот, — сказал Чонгук, и голос его прозвучал чуть тише, чем обычно. — Уже лучше. Хотя... — он наклонил голову к плечу, разглядывая свою работу, — ещё немного осталось. Вот тут. Он снова коснулся его лица, теперь чуть выше, у виска. Тэхен почувствовал, как краска заливает щёки, те самые, которые Чонгук только что очистил от сажи, и резко отвёл взгляд. Поднялся. Одернул рубаху. Отступил на шаг. — Ладно, — сказал он, и голос его прозвучал на полтона выше, чем обычно. — Схожу. Только отвар... — Я послежу, — сказал Чонгук, и в голосе его послышалась улыбка. — Иди уже. Тэхен развернулся и пошёл к лесу. Он не оглядывался, но спиной чувствовал, что Чонгук смотрит ему вслед. И от этого ощущения мурашки бежали по позвоночнику. — Чуть правее и прямо! — крикнул Чонгук ему в спину. — Там тропинка. Тэхен махнул рукой, не оборачиваясь: понял. Он вернулся через полчаса. Мокрые волосы были зачёсаны назад, лицо раскраснелось от холодной воды, и ворот рубахи намок по краю. Не глядя на Чонгука, он опустился у огня и молча придвинул к себе котелок, тот уже снял его с камня, перелил отвар в склянку и теперь сидел, помешивая палочкой угли. Тэхен мельком глянул на него и заметил, что Чонгук улыбается, едва заметно, одними уголками губ. — Что? — спросил он подозрительно. — Ничего, — ответил Чонгук, не переставая улыбаться. — Просто теперь ты похож на себя. А не на чучело. Тэхен фыркнул и отвернулся, но на этот раз не язвил в ответ. Вечер опускался медленно, как будто и сам устал после долгого дня. Они сидели у очага, перебирая остатки еды и лениво переговариваясь. Простой, ни к чему не обязывающий разговор тёк сам собой. Чонгук рассказывал, как однажды на охоте провалился в ручей по пояс и потом сушил штаны у костра, пока остальные охотники ржали так, что распугали всю дичь. Тэхен в ответ признался, что один раз по ошибке добавил в зелье от кашля экстракт полыни вместо мяты и потом две недели лечил клиента от горечи во рту. — И он вернулся? — удивился Чонгук. — Вернулся, — усмехнулся Тэхен. — Сказал, что кашель прошёл. А горько было так, что он даже пить бросил. — Пить? — Вино. Говорит, трезвым быть полезнее. Чонгук расхохотался, и Тэхен, глядя на него, вдруг поймал себя на том, что улыбается. Не криво, не через силу, а просто как человек, который сидит у огня с другом и никуда не спешит. Когда костёр прогорел до углей, а разговоры стали короче и тише, они начали устраиваться на ночь. Чонгук расстелил свою куртку на полу у очага, Тэхен — плащ с другой стороны. Ложиться ещё не хотелось, и они сидели, глядя в угасающий огонь и изредка перебрасываясь фразами. — Знаешь, — сказал вдруг Чонгук, — а ты, оказывается, умеешь смеяться. — Ты тоже, — отозвался Тэхен. — Оказывается, умеешь мыться. Чонгук фыркнул. — Я вообще-то каждый день моюсь. — Врёшь. — Ну, почти каждый. Тэхен покачал головой и хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Чонгук смотрел на него тепло, спокойно, без всякого напряжения, и от чего Тэхену вдруг стало трудно дышать. Он отвёл глаза первым и уставился в огонь. — Спасибо, — сказал он тихо. — Что не бросил. Там, в замке. И вообще. Чонгук не ответил. Он просто протянул руку и накрыл ладонь Тэхена своей молча, без слов. Тэхен вздрогнул, но не отстранился. Его пальцы, тонкие и прохладные, медленно, почти невесомо переплелись с пальцами Чонгука. Они сидели так, глядя в угасающий огонь, и за стенами сторожки шумел ветер. Чонгук думал о том, что утром они пойдут домой. А Тэхен смотрел на свои руки — одну, всё ещё хранившую запах золы, и вторую, лежавшую в тёплой, широкой ладони Чонгука, и думал об отце. Он почти задремал, когда в кустах за стеной раздался шорох. Чонгук вскинулся мгновенно — оборотничья реакция, отточенная годами охоты, подбросила его на ноги прежде, чем разум успел осознать опасность. Рука легла на рукоять кинжала. Тэхен тоже вскочил, прижимая книгу к груди, и плечо его коснулось плеча Чонгука. Шорох повторился. Ближе. Отчётливее. Кто-то — или что-то — было там, в темноте, за стеной сторожки. Шаги? Или просто ветер? Чонгук втянул воздух, пытаясь уловить запах, и не успел. Резкая вспышка боли в затылке. Темнота.