Странник и его фамильяр

Прошло два дня. Чонгук стоял у двери «Полуночного странника», сжимая в руке небольшой мешочек из плотной ткани. Внутри лежал серебряный мох, тот самый, что рос на старых могильных камнях их кладбища. Чонгук собирал его два дня. Осторожно, понемногу, чтобы не повредить корни, как учил старый сторож. Он обещал принести и принёс всё, что смог собрать. Мешочек был неполным, но тяжёлым. Он толкнул дверь и вошёл. В лавке, как всегда, пахло сушёными травами и старой бумагой. Пучки мяты и душицы под потолком покачивались от сквозняка. Стеллажи, прилавок, стеклянные шкафы с книгами — всё было на своих местах, как в первый день. Тэхен стоял за прилавком, склонившись над раскрытой книгой, и длинные пальцы его левой руки придерживали страницу. Он поднял голову, когда дверь скрипнула, и Чонгук увидел его спокойное лицо. Никаких следов той ночи, будто ничего и не было. Это спокойствие ударило больнее, чем любое холодное слово. Чонгук тепло улыбнулся и протянул мешочек: — Привет. Вот, принёс сколько смог. Тэхен взял мешочек, развязал тесёмки и заглянул внутрь. Серебристые листочки тускло блеснули в свете масляной лампы. Он кивнул и снова затянул мешочек. — Привет. Этого хватит. Чонгук всё ещё улыбался, хотя улыбка его стала чуть напряжённой. — Он нужен для чего-то конкретного? Ну, мох этот. Ты говорил, для противоядия, а от чего — не сказал. Тэхен отвернулся к прилавку и начал перебирать склянки. Движения его были деловитыми, спокойными слишком правильными. — Да. Для кое-чего. Чонгук ждал. Он думал, что Тэхен скажет что-то ещё, объяснит может. Но Тэхен молчал, и только склянки тихо позвякивали в его руках. Чонгук не знал. Не мог знать, что серебряный мох нужен Тэхену для него самого. Его кровь — его яд, из-за которого однажды его уже бросили. Тэхен решил, что так будет лучше. Для всех. Для Чонгука в первую очередь. Чонгук ничего этого не знал. Он просто стоял и смотрел, как Тэхен перебирает склянки, и чувствовал, что что-то не так. Тэхен достал из-под прилавка небольшую склянку и поставил её на столешницу между ними. Жидкость в ней была светло-голубой, почти прозрачной, чуть светящейся, как весеннее небо перед рассветом. Красивой, почти нереальной. — Вот твоё волшебное зелье, — сказал Тэхен. Голос его был ровным, без единой эмоции. Чонгук потянулся, чтобы взять склянку, но Тэхен не отпустил её. Пальцы его сжимали стекло, и Чонгук заметил, как побелели костяшки. — Но выпить ты его должен дома, — сказал Тэхен. — Хорошо? Чонгук замер. Его рука зависла в воздухе, не дотянувшись до склянки. — Почему? — Так надо. Только так оно сработает. — Как это — «только так»? — Чонгук нахмурился и посмотрел на Тэхена, пытаясь поймать его взгляд. — Тэхен, что происходит? Тэхен отвёл глаза. Всего на мгновение, но Чонгуку этого хватило. Он увидел или ему показалось, как в глубине этих тёмных глаз что-то дрогнуло. — Неважно, — сказал Тэхен. — Просто слушай, что говорю. Чонгук молчал. Он смотрел на Тэхена, на то, как тот не смотрит в ответ, как его пальцы чуть сжимают край прилавка, как на виске бьётся маленькая жилка. И вдруг он понял: Тэхен врёт. Не хочет, чтобы Чонгук пил здесь. Хочет спровадить его. Убрать подальше от себя. Внутри что-то оборвалось, но Чонгук взял себя в руки и медленно выдохнул. — Ладно, — сказал он тихо. — Хорошо. Дома так дома. Тэхен кивнул и отпустил склянку. Чонгук взял её осторожно, будто она могла разбиться от одного неверного движения, и убрал во внутренний карман куртки. А потом Тэхен заговорил снова, и голос его стал странным, даже неестественно бодрым, почти весёлым: — Как раз успеваешь к обряду, да? Он же завтра? Чонгук нахмурился сильнее. Брови сошлись к переносице, и он почувствовал, как внутри закипает раздражение. — Да, завтра к ночи. Но какая уже разница? Тэхен посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд его был тяжёлым, холодным и в то же время Чонгук увидел, как в этом взгляде что-то ломается. — Большая разница, Чонгук. Ты должен вернуться домой. Выпить зелье, выздороветь и выбрать Сону. Он твой истинный, не забывай. Ты сам об этом говорил. Чонгук почувствовал, как внутри всё закипает от обиды, от злости и от боли. Он не понимал, что происходит. Не понимал, почему Тэхен говорит это сейчас, после всего, что было. — Но Тэ... нет... постой... — он сделал шаг вперёд, почти вплотную к прилавку. — Нет! Я не уйду, пока мы не поговорим. Почему ты решаешь за меня? Я, может быть, уже выбрал другого! Тэхен усмехнулся. Горько, почти с издёвкой, и от этой усмешки у Чонгука всё похолодело внутри. — Тогда передумай обратно. Этому другому ты не нужен. Не забывай, кто ты, а кто я. Мне не нужны проблемы, какие были у моей семьи. Слова ударили под дых. Чонгук сжал кулаки, и ногти впились в ладони. Он чувствовал, как дрожит голос, но не мог остановиться: — Но, Тэ, я люблю тебя! Тэхен замер. Всего на мгновение, но Чонгук увидел. Увидел, как дрогнули его ресницы, как губы сжались в тонкую линию. Однако уже через секунду лицо его снова стало ледяным. — Любовь? — усмехнулся он. — Ты правда думаешь, что это любовь? Наивный. Думаешь, раз разок поцеловались, я теперь должен замуж за тебя бежать? Забудь обо всём. Это был просто момент. Подходящий момент. Ничего больше. — Тэ, нет... — голос Чонгука сорвался. — Ты так не думаешь. Я знаю, какой ты. Я видел тебя настоящего. Тэхен посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Чонгуку стало страшно. Не за себя — за Тэхена. — О, ты? — сказал он тихо, почти шёпотом. — Нет, Чонгук. Вот кто-кто, а ты точно не знаешь, какой я на самом деле. И надеюсь, никогда не узнаешь. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Слова Тэхена били больнее любого оружия. Он смотрел на него, на этого колючего, язвительного, невозможного человека, который только что разбил ему сердце, и не мог поверить. Не мог принять. Не мог просто взять и уйти. Тэхен отвернулся, взял с полки склянку, ту самую, с ядом от вредителей, которую Чонгук видел ещё в первый день, и откупорил её, давая намёк, что собирается его использовать. Голос его стал холодным, как тогда, много дней назад: — Уходи, Чонгук. Сейчас же. В этот раз я не шучу. Уходи и не возвращайся. Он смотрел на Чонгука, и в его глазах был тот же холод, что в их первую встречу. Но Чонгук уже не боялся. Он знал: Тэхен не сделает этого. Не сможет. Он видел его руки, те же руки, что перевязывали его раны, что гладили его волка, что касались его лица. Эти руки не могли причинить ему вред. Но он также понимал: спорить бесполезно. Тэхен закрылся, буквально ушёл в свою раковину и оттуда его не достать. Чонгук медленно отступил к двери. Каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Он повернулся и услышал сзади тихое, почти неслышное: — Прощай, Чонгук. Он замер. Прощай. Это слово прозвучало так, будто Тэхен поставил точку. Не «до встречи», не «увидимся». Прощай. Навсегда. Чонгук не хотел навсегда. Он хотел развернуться, подойти, обнять его, сказать, что всё будет хорошо, что он не бросит, что ему плевать на стаю, на обряд, на всё. Но слова застряли в горле, а ноги не слушались. Он ничего не мог. Он не знал, что делать. Не оборачиваясь, он тихо ответил: — Пока, Тэ. И вышел. Дверь закрылась за ним с тихим стуком. Тэхен остался один. Он стоял за прилавком, глядя на закрытую дверь, и в руке у него всё ещё была склянка с ядом. Пальцы дрожали так сильно, что стекло едва не выскользнуло. Он успел поставить склянку на полку медленно, потому что руки не слушались, и только тогда позволил себе сломаться. Он осел на пол прямо там, где стоял, спиной прижимаясь к холодной деревянной панели позади прилавка. Колени подогнулись, он сполз вниз, на пыльный пол, и закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. Из горла вырвался сдавленный, хриплый звук, то ли всхлип, то ли стон. Он плакал, плакал тихо, беззвучно, раздавлено, как тогда, в северной башне. Он всё сделал правильно. Чонгук вернётся в стаю. Выпьет зелье. Выздоровеет. Пройдёт обряд выбора пары и выберет Сону — нормального омегу, у которого есть волчья ипостась, который сможет родить ему щенков, которого примут. Который правильный в отличие от него.

***

Тэхен запер лавку и сразу сунул руку в карман плаща, в котором лежал мешочек с серебряным мхом. Он сжимал его в кулаке, пока шёл через пустой вечерний городок. Ткань нагрелась от ладони, но внутри, под слоем сухого мха, серебристые листочки всё ещё хранили холод. Он не вынимал руку из кармана всю дорогу. На холм он поднимался быстро, не глядя по сторонам. Тропу знал наизусть. Под ногами хрустела сухая хвоя, и луна висела над головой, ещё не полная, но уже яркая, почти круглая. Он не смотрел на неё. Он смотрел под ноги и считал шаги. Дверь землянки была приоткрыта. Из щели тянуло теплом и дымом. Тэхен толкнул её и вошёл, не стуча. Дед сидел у очага, но сегодня не на своей обычной скамье, а прямо на полу, на старой овечьей шкуре. Перед ним были разложены какие-то камешки и пучки трав, и он перебирал их длинными, ещё крепкими пальцами. Увидев Тэхена, он не встал, только поднял голову. — Пришёл. Садись, — он кивнул на шкуру напротив. — Я как раз думал о тебе. Тэхен опустился на шкуру, скрестив ноги. В землянке было жарко натоплено, и он расстегнул верхнюю пуговицу плаща. Дед молча протянул ему кружку, сегодня не с отваром, а с простой горячей водой, в которой плавал ломтик сушёного лимона. Тэхен взял кружку и сделал глоток. Вода была кисловатой и обжигала язык. — Я принёс мох, — сказал он и положил мешочек на край шкуры. — Тот самый, серебряный. Помоги мне провести ритуал. Дед не притронулся к мешочку. Он продолжал перебирать камешки, и они тихо постукивали друг о друга. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — спросил он, не поднимая глаз. — Понимаю. — Нет, — дед покачал головой. — Ты думаешь, что понимаешь. А на деле просто боишься и бежишь. Как в тот раз. Тэхен сжал кружку сильнее. Горячая вода обожгла пальцы, но он не отдёрнул руку. — В тот раз было по-другому. — Да ну? — дед наконец поднял на него глаза. — Тогда ты тоже решил, что будет лучше спрятаться. Закрыться в лавке и никого не пускать. И чем это кончилось? — Тем, что я выжил, — сухо ответил Тэхен. — Выжил, — повторил дед. — Но не жил. Ты четыре года не жил, Тэхен. А теперь, когда наконец появился кто-то, ради кого ты готов вылезти из своей раковины, ты хочешь отрезать от себя кусок и притвориться, что так и было. Тэхен молчал. Он смотрел в кружку, на плавающий ломтик лимона, и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Не на деда. На себя. Потому что старик был прав. Потому что он действительно боялся. Потому что за этот день он сто раз прокрутил в голове их разговор с Чонгуком и сто раз пожалел о каждом слове, но ничего не изменил. — Я не могу по-другому, — сказал он наконец. — Я не вынесу, если это повторится. Если он узнает и уйдёт. Или если не узнает, но всё равно уйдёт. Или если останется из жалости. Я лучше сделаю так, чтобы и узнавать было нечего. Дед долго смотрел на него. Тэхен сидел, опустив голову, и пальцы его машинально гладили край мешочка с мхом. В землянке было тихо, только дрова потрескивали в очаге. — Знаешь, — сказал вдруг дед, — в первый раз я ведь отказался их венчать. Твоих родителей. Тэхен удивлённо поднял голову. — Почему? — Я тогда был помоложе и многого не понимал, — дед усмехнулся и покачал головой. — Мне казалось это странным. Я ведь знал всех оборотней у нас в округе, их тут раньше было намного больше, не то что сейчас. И все они говорили, что нет большего счастья, чем найти свою пару. Не ту, кого выберут за тебя старейшины, а настоящую — ту, кого твой волк признает с первого взгляда. Вот это, говорили они, и есть истинная связь. А тут приходит твой отец и говорит: я хочу жениться на человеке. Я ему: ты с ума сошёл? А он мне: нет, я просто люблю её. Дед замолчал, глядя в огонь. Тэхен ждал, пока тот заговорит снова. — Я ему тогда сказал, что его волк её не признает. А он ответил мне: мой волк её полюбил раньше, чем я сам понял, что люблю. И тогда я подумал, может, я чего-то не понимаю. Может, любовь — она не по правилам работает. Не по феромонам. А как-то иначе. Тэхен смотрел на него не отрываясь. — Я долго думал, — продолжал дед. — А потом согласился их обвенчать. Не потому, что поверил на слово, нет, просто в один день увидел, как они смотрят друг на друга. Твой отец смотрел на неё так, будто она единственный свет в тёмной комнате. А она на него так, будто он самое важное, что у неё есть. И я подумал: если это ошибка природы, то пусть природа сама с ней разбирается. А я мешать не буду. Он снова замолчал, подбросил полено в очаг. Огонь вспыхнул ярче, и тени на стенах заплясали быстрее. — Они ведь знали, что будет трудно, — сказал дед уже тише. — Знали, что смешанные пары редко могут зачать ребёнка. Что если и получится, то неизвестно, каким он будет. Но они верили. И ждали. А потом появился ты. Сначала все думали, что ты просто человек. Тихий такой, спокойный, всё время спал. Потом ждали, когда сможешь обратиться. Год ждали, два, пять, десять, а ты не обращался. И тогда они поняли, что ты — другой. Не такой, как все, потому, что ты — единственный такой. Понимаешь? Тэхен молчал. Он смотрел в огонь, и в горле у него стоял комок. — Твой отец, — продолжал дед, — он ведь отказался от своей сущности ради любви. Не в том смысле, что перестал быть оборотнем. А в том, что перестал слушать то, что ему говорили другие оборотни. Что человек не может быть достойной парой. Что смешанная кровь — это осквернение. Что такие, как ты, не должны рождаться. Он всё это слышал и всё равно выбрал твою маму. И когда ты родился, он ни разу не пожалел. Я точно знаю. — Откуда? — спросил Тэхен. Голос его прозвучал хрипло. — Потому что он пришёл ко мне на следующий день после твоего рождения. Пьяный в стельку, между прочим, — дед усмехнулся воспоминанию. — И сказал: «Старик, у меня сын. Понимаешь? Сын. Мой мальчик самый красивый ребёнок на свете. И плевать мне, что про него скажут. Плевать, кем он вырастет. Он мой. И я его никому не отдам». Вот что он сказал. А потом уснул прямо у меня на пороге. Тэхен тихо хмыкнул, и уголки его губ приподнялись. — Любовь твоих родителей подарила этому миру такого необычного мальчика, как ты, — сказал дед. — Не ошибку. А человека, который умеет любить так же сильно, как они. Просто ты пока боишься это показать. Тэхен опустил голову и долго молчал. Потом сказал: — Я не знаю, как перестать бояться. — А никто не знает, — ответил дед. — Твой отец не знал. Твоя мама не знала. Но они всё равно сделали шаг. Подумай об этом. Они сидели в тишине, и огонь в очаге медленно догорал. Дед поднялся со шкуры, придерживая поясницу, и подошёл к очагу. Долго стоял спиной к Тэхену, глядя в огонь. — Я надеялся, что ты передумаешь, — сказал он наконец. — Всю эту историю рассказал не просто так. Думал, может, вспомнишь, какими они были, и поймёшь, что они не для того тебя спасали, чтобы ты сам себя... — он осёкся и махнул рукой. Тэхен смотрел на его сгорбленную спину и молчал. — Но ты ведь уже решил, — продолжал дед. — Я вижу. Ты пришёл не советоваться, ты пришёл за помощью. И я могу тебе отказать. Могу сказать нет, не стану помогать губить то, что сделало тебя тобой. Но тогда ты просто найдёшь другой способ или пойдёшь к кому-то ещё. Или сам полезешь в гримуар и наделаешь ошибок. Он повернулся. Светлые глаза смотрели на Тэхена серьёзно и грустно. — Я не хочу, чтобы ты наделал ошибок. Поэтому я проведу ритуал. Но знай, я сделаю это не потому, что согласен с тобой, просто лучше я, чем кто-то чужой. Тэхен опустил голову. — Спасибо, — сказал он тихо. Дед помолчал, глядя на него, потом снова тяжело опустился на шкуру напротив. Взял кружку, отхлебнул остывшей воды и заговорил. — Но ты же понимаешь, что твой волчонок не такой, как предыдущий. Они одного вида, но они разные. И любят, значит, по-разному. Тэхен поднял голову. Он ожидал, что дед продолжит уговаривать, но не ожидал именно этого довода. — Откуда ты знаешь? Ты его видел один раз. И то мельком. — Я старый, но не слепой, — ответил дед. — Мне одного раза хватает. У него глаза другие. Не как у того. Тот смотрел на тебя как на забаву. Этот не такой. — А вдруг ты ошибаешься? — голос Тэхена стал резче. — Мне хватило одного раза. Больше я рисковать не хочу. У меня одно сердце, а не десять, и я знаю, чем всё закончится. Даже если сейчас он говорит, что любит, он подрастёт и захочет семью. Настоящую семью. Со щенками, с кланом. А этот роман останется интересным опытом и не больше. Дед нахмурился. — Подрастёт? Ему восемнадцать, а тебе двадцать три. Думаешь это большая разница? — Большая. Он ещё не думает о будущем. И знаю, что когда он начнёт думать, то поймёт, что я — не вариант. К тому же... — Тэхен осёкся и опустил голову. — Что? — дед подался вперёд. — Он не знает обо мне всего. И когда узнает... Он не договорил. Дед нахмурился, переваривая услышанное, потом медленно выпрямился. — Так он не знает? — переспросил он. — О твоей особенности? — Нет. — Но он же альфа. Как он может не... — У него же этот дефект, — перебил Тэхен. — Он не чувствует того, что чувствуют другие. Мы за этим и ходили в замок, за лекарством для него. Сегодня он его выпьет, и, наверное, уже завтра... — Вот оно что, — медленно произнёс дед. — Так ты боишься не только того, что было. Ты боишься того, что будет. Тэхен не ответил. — То есть он привязался к тебе — к тебе, Ким Тэхену, — не зная о твоей особенности? — дед прищурился. — Он привязался к тебе просто так, без всего этого? — Привязался — громко сказано. Мы много пережили вместе. Это могло вскружить ему голову. Но это не... — Это любовь, — перебил дед. — Ты просто боишься это признать. Если он сейчас готов быть с тобой, не зная о тебе главного, о чём тут думать? Он выбрал тебя, потому что ты — это ты. Чего ты ещё хочешь? Тэхен молчал. — А какая разница? — сказал он наконец. — От меня всё равно толку нет. Что так, что эдак. Я не могу дать ему того, что даст обычный... — он осёкся, подбирая слово, — обычный парень из его круга. Щенков не могу. Меня не примут в стае. Я — неправильный. И в этом смысле — да, ошибка. — Тэхен, — голос деда стал строгим. — Хватит уже думать за других и о других. Ты уже решил за него, что он тебя бросит. Решил за его стаю, что они тебя не примут. Решил за его будущих детей, которых нет и, может, никогда не будет. А о себе ты подумал? — Я... — Тэхен осёкся. А что он хочет? Он так давно думал о том, чего хотят другие — чего хотел бывший, чего хочет Чонгук, чего хотят старейшины, чего хотели бы родители, если бы были живы, что собственные желания стёрлись. — Я хочу просто продолжать работать в лавке, — сказал он наконец. — Как обычный человек. Дед фыркнул. — Будто сейчас по-другому. Ты уже работаешь в лавке. Ты уже обычный человек для всех вокруг. Развёл драму на ровном месте. Ходишь, мучаешься, гонишь от себя парня, который ради тебя готов пойти против уставов. Чего тебе не хватает? — Я боюсь, — сказал Тэхен. — Я просто боюсь. И этот ритуал — он не для того, чтобы стать обычным. Он для того, чтобы перестать бояться. Понимаешь? Чтобы у меня не было того, из-за чего всё может разрушиться. Если я перестану быть... таким, он никогда не узнает. И тогда то, что между нами есть сейчас, оно не разрушится. Он не уйдёт, потому что не будет причины уходить. А если уйдёт, то не из-за этого. И я хотя бы буду знать, что это не моя вина. Дед долго смотрел на него. Потом покачал головой. — Знаешь, что бы сказал твой отец, если бы услышал это? Он бы сказал: «Сын, ты дурак». И был бы прав. Тэхен хмыкнул, и это прозвучало почти как смешок. — Возможно, — сказал он. — Но я хотя бы знаю, что делаю. — Нет, — сказал дед. — Ты не знаешь. Но я всё равно помогу. Приходи завтра. — Хорошо. — Тогда иди. Завтра жду. Тэхен встал. Дед проводил его до двери и на пороге вдруг обнял — крепко, по-отечески, как умел только он. Тэхен замер, потом обнял его в ответ. Они стояли так несколько секунд, и дед молча гладил его по спине. — Ступай, внук. Завтра жду. Тэхен вышел. Луна стояла высоко. Он сунул руки в карманы и начал спускаться. Что ты хочешь? Он не знал. Но впервые за долгое время ему захотелось это узнать.