Странник и его фамильяр

— Здравствуйте. Вы Ким Тэхён? Голос у него был мягкий. Не нарочито тихий и не приглушённый , ровный, без единой острой нотки, без скрытого давления. Тэхен стоял у прилавка и смотрел на него. Он узнал его сразу. Никогда не видел до этого, ни разу. Но столько времени имя «Сону» слетало с губ Чонгука, и не просто имя, а целый портрет, написанный широкими, яркими, влюблёнными мазками. Волосы светлые, улыбка тёплая, голос спокойный. Добрый. Замечательный. Такой, что все альфы в деревне ходят следом и глаз отвести не могут. Всегда здоровается. Всегда спрашивает, как дела. Ждёт — и ждёт именно Чонгука. Чонгук рисовал его так живо, с таким невольным восторгом в каждом слове, что образ сложился у Тэхена в голове сам собой, задолго до того, как оригинал переступил порог его лавки. Тэхен рассматривал его, будто тот предмет в витрине. Ниже его на полголовы, может чуть меньше. Волосы светлые, пшеничные, аккуратно лежат, не растрёпаны. Лицо открытое, с мягкими чертами, без острых углов. Глаза ясные, приветливые без настороженности. Жесты неторопливые и спокойные. Голос без колючек. Взгляд без недоверия. Улыбка лёгкая, приветливая, искренняя, чуть смущённая присутствием незнакомого человека. Он не знал, куда войти, поэтому остановился у порога и держал в руках небольшую плетёную корзинку, перевязанную лентой. «Так вот ты какой». Полная противоположность Тэхену. Тому, кто при первом знакомстве отвечает так холодно, что посетители иной раз уходят, так и не задав свой вопрос. Тому, кто годами выстраивал вокруг себя стены из сухого профессионализма, который помогал работать в одиночестве, но мешал всему остальному. Колючий. Резкий. Вечно недовольный — так ему говорили. Такого себя он знал. И вот такому человеку Чонгук рассказывал о Сону. О том, какой тот правильный. Тот единственный. Тот, к которому хочется вернуть утраченную связь. Внутри у Тэхена что-то сжалось. Это не было ревностью. Он запретил себе называть это ревностью. Это было что-то другое, тяжёлое, горьковатое, с привкусом понимания. Того самого понимания, которое хуже любой обиды: всё правильно, всё логично, всё именно так, как и должно быть. Чонгук выбрал Сону ещё до того, как открыл дверь его лавки. Тэхен был лишь ступенькой, по которой поднимаются к нужному этажу, и потом о ней не вспоминают. Он улыбнулся ровной, вежливой, деловой улыбкой. Той самой, которую надевал, когда внутри всё рушилось и важнее всего было не показать этого. — Да. — Тэхен положил руки на прилавок и выпрямился. — А вы? — Ким Сону. — Парень слегка поклонился. — Я знакомый Чонгука. Тэхен кивнул, будто это была самая обычная информация в самый обычный день, каких у него сотни и которые ничем не отличаются один от другого. — Ах да. — Пауза ровно такая, какая нужна. — Он говорил о вас. Вы пришли за чем-то конкретным? Зачем он пришёл? Что ему нужно от меня? Он знает что-то? Или Чонгук сам прислал? Или он пришёл сказать, что зелье не подействовало? Сону покачал головой, и на лице его появилась та самая тёплая улыбка. — Нет, ничего особенного. — Голос его звучал спокойно, немного смущённо. — Я пришёл просто сказать спасибо. Чонгук очень долго переживал из-за своей проблемы. Вы не представляете, как он мучился. Иногда доходило до того, что он не мог нормально спать, срывался на тренировках, избегал лишних встреч. А теперь он здоров и это благодаря вам. Тэхен слушал, пропуская слова, как воду сквозь пальцы. Но одно слово зацепилось. «Здоров». Значит он выпил. Вчера вечером, когда Тэхен ещё сидел у печи и думал о том, что зелье готово и ждёт своего часа, Чонгук уже сделал то, что должен был сделать. Выпил. И теперь здоров. И Сону пришёл говорить «спасибо» за то, что Тэхен вернул Чонгуку его пару. — Он вылечился? — переспросил Тэхен, хотя ответ уже стоял перед ним во всей своей красе — живой, улыбающийся, с корзинкой в руках. — Да. — Сону кивнул. — Вчера вечером. Весь день тянул зачем-то, но потом решился. — В голосе его скользнула лёгкая, добродушная насмешка над другом. — Я ему говорил: сходи, поблагодари ещё раз, это вежливо. Но вы же знаете Чонгука, он заупрямился. Говорит, мол, уже достаточно надоедал вам, — Сону смущённо усмехнулся. — Так что пришёл я. Тэхен знал Чонгука. Знал его упрямство, если тот, что-то решил, то сделает всё для этого. Знал, как тот теребил край рубахи, когда нервничал, и потом прятал руки за спину, думая, что так незаметнее. Знал, как он звонко смеялся, немного по-щенячьи, запрокидывая голову. Знал, как он терпеливо разговаривал с посетителями лавки, будто каждый человек заслуживал его полного внимания. Знал, каким горячим было его плечо, когда Тэхен на него опирался в северной башне. Знал вкус его губ. Всё это знал. И не имел права на это знание, потому что оно ничего не значит, если другой человек уже принадлежит другому. Его мысли снова ушли не туда, и он быстро опомнившись сказал: — Нет ничего страшного. Он уже достаточно мне отплатил своей работой в лавке. Так что не нужно лишних благодарностей. — Это хорошо слышать. — Сону, кажется, обрадовался. — Ах да, вот. Он шагнул вперёд и протянул корзинку. Аккуратно сплетённую, перевязанную светло-зелёной лентой. Внутри угадывались баночки с вареньем, завёрнутые в бумагу медовые соты и что-то ещё плотно уложенное, перестеленное тканью. — Возьмите, пожалуйста. В знак благодарности. Мелочь, но всё же. Тэхен отступил на полшага. — Нет, что вы. Не нужно. — Прошу, Тэхен. Имя в чужих устах прозвучало непривычно. Сону произнёс его просто, без церемоний, как будто они давние друзья или знакомы хотя бы понаслышке уже давно и хорошо. Тэхен чуть медлил, и Сону сам подошёл ближе, аккуратно вложив корзинку ему в руки. А потом, не давая времени на отказ, обнял его быстро и легко, по-дружески. Тэхен не успел отшатнуться. Он просто стоял с корзинкой в руках, пока Сону снова не отступил на шаг. — Вы даже не представляете, что вы сделали для семьи Чонгука. Для клана. Для нас. — Голос Сону стал чуть тише, искреннее. — Правда. Нам очень важен этот обряд. Чонгук столько времени жил с этим один, потому что не хотел никого беспокоить. А теперь всё будет хорошо. «Для нас». Тэхен уже не слышал ничего, кроме этих двух слов. «Для нас» то есть Сону и Чонгук уже «нас». Уже одно. Уже вместе. И Тэхен помог им стать этим «нами», сварив зелье, которое вернуло Чонгуку обоняние. Вернул ему способность чувствовать феромоны. Вернул ему Сону. Всё правильно. Всё логично. Он сделал свою работу. Он вежливо улыбнулся. — Всё хорошо. — Голос ровный, спокойный, без единой трещины. — Я рад, если мой клиент доволен. Это лучшая благодарность для зельевара. Сону ещё немного постоял. Говорил что-то о здоровье Чонгука, о предстоящем обряде, о том, как вся деревня ждёт этого праздника, Тэхен кивал в нужных местах, отвечал в нужных паузах. Слова шли мимо, оставляя после себя только фоновый шум, вроде дождя за окном. Наконец Сону поклонился ещё раз, сказал «ещё раз спасибо» и вышел, аккуратно притворив за собой дверь. В лавке стало тихо. Тэхен так и не двинулся с места. Он стоял с корзинкой в руках. Чонгук здоров. Он должен был радоваться по-настоящему, без горькой изнанки. Он ведь действительно, сделал свою сложную, редкую работу, такую, что другие отказывались даже браться. Он разобрал повреждение, которому было три года. Чонгук жив. Здоров. Разве это не то, ради чего работают зельевары? Разве это не победа? Тэхен знал, что рад. Правда искренне рад тому, что обоняние вернулось, что ему больше не придётся жить с той пустотой внутри, которую никто из его клана до конца не понимал. Рад, и всё равно держал пальцы крепко прижатыми к корзинке, кончики которых, побелели. Он отступил и прошёлся по лавке. Просто так, от прилавка к стеллажу, от стеллажа к шкафам, от шкафов обратно к прилавку. Руки его автоматически поправляли склянки, трогали корешки книг, перебирали связки трав, просто чтобы занять их. Просто чтобы не стоять. Но мысли всё равно не получалось остановить. Он вспомнил вчерашний вопрос. Что ты хочешь, Ким Тэхен? Именно ты. Не как зельевар. Не как профессионал. Он бы не ответил. Не от того что не знал или сомневался. Нет, потому что знал слишком хорошо, и эти мысли обжигали, ведь были такими неправильными. Он хотел выбежать. Прямо сейчас. Выйти из лавки, пересечь улицу, дойти до края деревни, найти Чонгука. Хотел взять его за рукав, развернуть к себе лицом и сказать: я солгал. Тогда, когда говорил, что справлюсь. Когда говорил, что не нужно. Когда молчал обо всём, о чём надо было говорить. Я солгал и давай теперь забудем об обряде и о Сону и о традициях и о правильном, потому что у меня нет сил делать вид, что всё в порядке. Он хотел бы попросить его выбрать себя. Не Сону, а его Ким Тэхена. Хотел бы снова его крепко обнять так, как тот обнимал его сам. Хотел бы снова почувствовать тепло его ладоней. Вкус его губ. Запах тот самый, родной почти, уже знакомый запах нагретой солнцем ткани и хвои, который въелся в память за все эти недели, и Тэхен давно уже перестал делать вид, что не замечает его. Хотел забрать его себе. Так, чтобы никто больше не имел к нему никакого отношения — ни стая, ни клан, ни старейшины, ни Сону. Хотел бы напоить его этим любовным зельем, рецепт которого знал наизусть, лишь бы тот не уходил и не бросал его, чтобы он был только его. Тэхен остановился у прилавка. Положил обе руки на столешницу и выдохнул. Здравая часть его, именно та, что никуда не покидала его даже в самые горькие моменты, та, которой он доверял работу, жёстко оборвала эту мысль. Нет. Нет, потому что держать человека против его воли не любовь, а тюрьма. Нет, потому что любовное зелье это не Чонгук, а только его оболочка без его воли. Нет, потому что Тэхен, который мечтал забрать и удержать, не лучше тех, от кого он сам когда-то уходил. Он это знал. Знал и всё равно пальцы сжались, сминая ткань передника. Чонгук имел право на обряд. На жизнь, в которой всё правильно, всё по традициям, всё так, как должно быть у альфы клана Восточного Ветра. Тэхен не был частью этой жизни. Никогда не был. Несколько месяцев, лавка, совместная работа, ночи с книгами, северная башня — это не давало ему права на Чонгука. Это давало только воспоминания. Только их. Хорошо. Пора идти к шаману. Ритуал уже не было времени откладывать. Мешочек с серебряным мхом лежал завязанным третий день. Свечи и травы были готовы. Гримуар отмечен на нужной странице. Пора. Тэхен снял передник, повесил на крючок и подтянул рукава рубахи. Сложил в плоскую корзину всё нужное: мешочек с мхом, пучок шалфея, маленькую свечу из воска с полынью, гримуар в тёмном переплёте с выцветшим тиснением на обложке. Потом остановился у двери, посмотрел на корзинку. Старый шаман, живший на холме за деревней, всегда был рад гостям, особенно рад, когда те приходили не с пустыми руками. Не в смысле платы. Он никогда не просил, но Тэхен знал: этот человек уже много лет жил один на своём холме, и каждый принесённый подарок был ему не пустяком, а маленьким свидетельством того, что о нём думают и помнят. Тэхен поправил корзину и вышел из лавки. Утро встретило его прохладой. Осень уже давно забрала летнее тепло, оставив вместо него эту особую, чуть влажную свежесть, от которой хочется поднять воротник и идти быстрее. Однако Тэхен шёл медленно. На рынке у перекрёстка уже раскладывали товар торговцы, пахло свежим хлебом и яблоками, где-то звякала посуда. Женщина с большой корзиной едва не столкнулась с ним у угла, он посторонился, она кивнула, оба пошли дальше. Обычное утро в которой нет дела до чьих-то внутренних бурь. Тэхен завернул в пекарню. Небольшая, с вечно открытой дверью и запахом, от которого голова шла кругом. За прилавком стояла хозяйка, это была пожилая женщина с добродушным лицом и крепкими руками, умевшими одновременно принять деньги, отсчитать сдачу и не дать упасть подносу с пирогами. — Тэхен! — она расплылась в улыбке. — Давно не заходил. Как лавка? — Хорошо. — Он посмотрел на полку за её спиной. — Пирог с яблоком есть? — А то! Только из печи. С корицей и мёдом. Тебе один? — Два. Хозяйка завернула пироги в бумагу, крепко перевязала бечёвкой и вручила Тэхену. Он расплатился и вышел, перекладывая те в корзину. Он шёл дальше, к холму, не торопясь. Дорога поднималась постепенно: сначала вдоль старой ограды, потом через рощицу, где под ногами шуршала жёлтая листва. Ветер пахнул грибами и мокрой корой. Тэхен почти поднялся на холм, когда остановился. Домик шамана стоял на самом верху холма, окружённый старыми елями. Невысокий, приземистый, с мхом на крыше и вязанками трав под карнизом, а из трубы поднимался дымок. Всё было как обычно. Кроме одного. У тропинки, ведущей к двери, стоял Чонгук. Тот стоял чуть в стороне от тропинки, опустив руки вдоль тела, и смотрел на него. Просто стоял и смотрел. Тэхен стоял внизу тропинки и не двигался. В голове вместо мыслей была сплошная пустая тишина, такая плотная, что хотелось встряхнуть головой. Зачем он здесь? Он хотел уже развернуться и уйти вниз, вернуться в лавку, закрыть дверь, заварить что-нибудь крепкое и не думать ни о чём. Но ноги не слушались, будто приросли к земле. Их взгляды встретились и Тэхен мог видеть в глазах Чонгука всё одновременно: тоска, решимость, и даже страх. Тэхен не позволил себе думать об этом слишком долго. — Что ты тут делаешь? — Голос прозвучал ровнее, чем он ожидал от самого себя. Чонгук шагнул с тропинки вниз, к нему. Сделал всего один шаг и остановился. — Искал тебя. — Голос у него был тихий, — Пришёл в лавку, а там закрыто. Подумал, что, может, ты здесь. Оказался прав. — Разве тебе не нужно готовится к обряду? — Тэхен чуть приподнял подбородок. — Зачем ты тут? Сону пришёл, сказал, что ты здоров. Что ещё нужно? — Я отказался. Тэхен замер. — Что? — От обряда с Сону. — Чонгук смотрел прямо на него. — Я сказал семье, что нашёл другого. Что сделаю всё, чтобы быть с ним. Всё, слышишь? Я не шучу, поэтому поговори со мной. Почему ты молчал всё это время? Тэхен сжал ручку корзины крепче и отвёл взгляд в сторону на ели, на серое небо, на куда угодно. — А что бы это изменило? — спросил он. — Тэхен. — Что? — Он повернулся. — Что именно изменилось бы, если бы я сказал? Ты оборотень, у тебя клан, традиции, обряд, семья. Я один, с лавкой на окраине и репутацией человека, с которым непросто. Что бы изменилось, Чонгук? Ничего. — Всё, — сказал Чонгук просто. — Всё бы изменилось. Он сделал ещё один шаг. Между ними осталось несколько шагов, не больше. Тэхен не отступил, он просто не успел сделать и шаг в сторону как Чонгук осторожно перехватил его за руку, пальцами обхватив запястье. — Не уходи, — сказал Чонгук. — Пожалуйста. Тэхен дёрнул руку, но Чонгук не отпустил. Тэхен дёрнул сильнее. Чонгук не отпустил, он держал руку и смотрел на него с той упрямой, спокойной настойчивостью, с какой он всё делал и которую Тэхен за эти месяцы изучил до последней черты. — Пусти. — Нет. — Чонгук. — Нет. Тэхен открыл рот, но не проронил ни слова, потому что в ту же секунду Чонгук крепко его обнял. Просто шагнул вперёд и обнял, руками вокруг плеч, лицом уткнувшись в шею. Так крепко, будто, боится, что если держать слабее то потеряет Тэхена навсегда. Корзина с пирогами выпала у Тэхена из рук и упала на землю Тэхен стоял и не двигался, в голову лезло сразу всё и то, что это неправильно, и то, что нужно оттолкнуть, и то, как тепло от его рук проходило сквозь ткань плаща, и то, как пах Чонгук, таким знакомым и приятным запахом, что горло сжалось. Тэхен слышал, как тот глубоко дышит, чуть неровно, и как голос его прозвучал прямо у уха: — Когда сегодня Сону пришёл ко мне с утра, я учуял не его. — Чонгук говорил тихо, не отрываясь от его шеи. — Я почувствовал другой запах. Сначала решил, что ошибаюсь, что мне показалось. Но нет. Я точно чувствовал его и понял, что уже знал этот запах ранее. Что он мне знаком. Боже, Тэхен, ты так вкусно пахнешь. Годами у меня не было обоняния, я уже забыл, каково это. И первое, что я смог почувствовать в полной мере, когда оно вернулось, — это ты. Тэхен закрыл глаза. Нет. Не надо. Не говори этого вслух, потому что тогда это станет настоящим и от него будет труднее уйти. — Чонгук. — Почему ты не сказал мне? — Чонгук не ослаблял объятия. — Что ты омега. Почему молчал? Но я не чую твоего волка. Как это возможно? Тэхен медленно, с усилием, отступил. Чонгук отпустил его, но руки убрал не сразу, чуть задержал у его плеч, словно не решаясь. Тэхен сделал один шаг назад, чтобы видеть его лицо. — Вот поэтому и не говорил, Чонгук. — Голос у него был ровный. Очень ровный. Он отвёл взгляд в сторону, — Я не оборотень. У меня нет волчьей ипостаси. — Разве такое возможно? — Как видишь. — Тэхен горько усмехнулся, он давно принял этот факт, — Метисы бывают. Обычно у них есть хотя бы частичная ипостась. У меня нет ничего. Я получил только феромоны и чувствительность к ним. Без превращения, без волка, без полноценной связи. И без возможности иметь детей. Чонгук был удивлен это было видно по его расширенным глазам, но ничего не говорил. — Будь я альфой, — продолжил Тэхен тише, — может, было бы иначе. А так... лучше бы совсем без всего этого. Без феромонов, без чувствительности, без знания, кем мог бы быть и не стал. Такой омега никому не нужен. Меня не примут ни среди людей, ни среди стаи. — Мне, — сказал Чонгук тихо, но решительно. Тэхен поднял на него взгляд. — Ты нужен мне. — Чонгук стоял прямо и смотрел на него открыто,— Разве ты ещё не понял? — Нет, Чонгук. — Тэхен... — Ты ошибаешься. — Голос не дрогнул, и это стоило усилий, — Поверь, ты ошибаешься. — Да почему? — В голосе Чонгука поднялась трещина. — Почему ты решаешь за меня?! — Потому что я уже проходил через это! Слова вылетели раньше, чем Тэхен успел их остановить. Что-то внутри, долго державшееся на замке, сорвалось. — У меня уже был один. — Голос стал быстрее, сбивчивее, но остановиться было страшно, — Клялся. Говорил, что я уникальный. Говорил, что будет только со мной. Говорил так красиво, всё то, что хочется слышать, говорил так убедительно, что я верил каждому слову. А потом мы выросли. И он понял, какой я. Что со мной нельзя выстроить нормальную жизнь. Нормальную семью. И просто ушёл. Выбрал другую. Пожелал мне удачи и ушёл. Горячие слезы обожгли веки, но Тэхен не вытирал их. Продолжал говорить торопливо и сбивчиво, а слёзы шли сами, и он не останавливал их. — Три года, Чонгук. Три года я верил, что это не важно. Что без превращения это не приговор. Что без детей это не конец. Что любовь перевесит всё. А потом в один день мне дали понять, что нет. И я не готов тратить ещё три года только для того, чтобы в конце пожелать тебе удачи с твоим будущим мужем и остаться одному снова. Так что уходи. Просто уходи. Тэхен отвернулся. Смотрел на деревья. Дышал ровно, по счёту, пытаясь успокоить самого себя. — Тэ, — сказал Чонгук наконец. Тэхен не ответил. — Мой волк выбрал тебя. Слышишь меня? — Голос Чонгука оставался тихим, ровным, без нажима. Именно этот тон был хуже всего, ведь он был не умоляющий, не громкий, а твёрдый, как факт. — Мой волк выбрал тебя. Не Сону. Ты был прав, старейшины ошиблись. Я не могу выбрать другого, даже если стану стараться. Тэхен так и не оборачивался. — Ты говоришь так сейчас, — произнёс он. Голос был тихий, надтреснутый. — Я буду говорить так всегда. — Чонгук помолчал. — И завтра, и послезавтра. Старейшины действительно ошиблись. Они решили, что это Сону. Но волк сказал это ты. И я уже сделал выбор. Скажи мне только, что ты готов попробовать. Больше я ничего не прошу. Тэхен медленно обернулся. Чонгук стоял перед ним и ждал ответа. И Тэхен, который всю жизнь умел говорить людям «нет» легко, ровно, без дрожи в голосе, вдруг обнаружил, что не может произнести это слово. Оно стояло в горле и не шло, потому что за ним стояло другое, то, которое он давил, запирал, не позволял себе. Его плечи опустились только на долю секунды, но Чонгуку этого хватило. Он шагнул к нему и обнял снова, так аккуратно, давая время сопротивляться, если нужно, но Тэхен не сопротивлялся. Он уткнулся лицом в плечо Чонгука и больше не сдерживал своих слез. Плечо Чонгука было тёплым и твёрдым, так приятно было снова его почувствовать. — Не надо, — проговорил Тэхен сквозь слёзы, и голос был хриплый, некрасивый. — Не обещай. Если потом передумаешь, или поймёшь что-то, или клан скажет своё слово и ты решишь, что это было ошибкой... — Не передумаю. — Чонгук произнёс это тихо, у самого виска. — Я не он. Ты слышишь меня? Я не он. Дай мне шанс доказать это. Всего один шанс, Тэхен. Больше ничего. Тэхен молчал, но в этих крепких руках, его дыхание начало потихоньку восстанавливаться. Он ничего не сказал, лишь опустил голову на его плечо. Сдался. — Разобрались? Неожиданно сбоку раздался чужой голос и оба вздрогнули. На пороге домика стоял шаман. Руки сложены на груди а голова чуть наклонена. Смотрел на них с лёгкой, добродушной усмешкой. Тэхен торопливо провёл рукавом по лицу, немного неловко, по-детски, не убрав и половины. Чонгук не убрал рук сразу, чуть подержал, потом медленно отпустил, как будто каждый сантиметр расстояния давался с усилием. — Дедушка, — произнёс Тэхен. Голос некрасивый, хриплый. Он откашлялся. — Я пришёл по делу. Принёс вот. Он поднял корзину с земли Шаман покосился на корзину. — Пироги? — Да, твои любимые. — Заходите. На улице прохладно, а у меня чай стынет. Сварил час назад, думал зайдёте, а вас нет и нет. Тэхен бросил взгляд на Чонгука. Тот смотрел на него и ждал. — Зайдём, — сказал он и пошёл к двери первым. Чонгук двинулся следом. У порога он взял Тэхена за руку, без предупреждения, просто сомкнул пальцы вокруг его ладони. Тэхен не остановился, только чуть замедлил шаг. Рука у Чонгука была тёплой и крепкой. — Идём, — сказал Чонгук тихо. Тэхен сжал руку в ответ.

***

В доме у шамана было тепло. Огонь в очаге горел ровно, без треска, и от него по стенам расходились мягкие оранжевые отсветы. Пахло сушёной полынью, дымом и свежим хлебом, который Тэхен принёс с собой. Дед уже сидел на своём обычном месте, на низкой скамье у огня, и разливал чай по трём кружкам. Движения у него были неторопливые, уверенные, и со стороны могло показаться, что он ждал их именно сегодня и именно в таком составе. Чонгук сел на овечью шкуру у очага и потянул Тэхена за собой. Тот опустился рядом, и Чонгук сразу накрыл его ладонь своей, переплёл пальцы. Дед проследил за этим жестом, но ничего не сказал. Только хмыкнул и пододвинул к ним кружки. Чай был горячий, пах чабрецом и мёдом. Тэхен взял кружку свободной рукой и сделал глоток. Чонгук тоже взял, но пить не стал, просто держал, глядя в огонь. В доме было тихо, только дрова в очаге иногда потрескивали. Дед отпил из своей кружки, поставил её на стол и посмотрел на Чонгука долгим, оценивающим взглядом. Потом сказал: — Значит, ты и есть тот самый волчонок. Чонгук выпрямился и чуть склонил голову: — Чон Чонгук. Из клана Восточного Ветра. — Знаю я ваш клан, — дед кивнул. — Хороший клан. Упрямые только до жути. — Он снова отпил чай. — И давно ты его любишь? Чонгук моргнул. Он ожидал чего угодно, например расспросов о клане, о семье, о намерениях, но не такого прямого вопроса. Тэхен рядом с ним чуть напрягся, но промолчал. — Я... — Чонгук запнулся, подбирая слова. — Я не знаю точно, когда это началось. Может, тогда, когда он в первый раз меня выгнал, а я всё равно вернулся. Я не знаю, когда. Но знаю, что сейчас уже не могу без него. Дед смотрел на него, не перебивая. Чонгук продолжил: — Я пытался убедить себя, что это не так. Что я должен быть с Сону, потому что так правильно, потому что все этого ждут. Но когда зелье подействовало и я снова смог чувствовать феромоны, первым, кого я почувствовал, был не Сону. Был он. — Чонгук сжал ладонь Тэхена крепче. — И тогда я понял, что никакой правильности не существует. Есть только он. Дед помолчал, глядя на Чонгука. Потом перевёл взгляд на Тэхена, который сидел, опустив голову и глядя в кружку. — А ты что скажешь? — спросил дед. Тэхен не поднял глаз. Его пальцы чуть дрогнули в руке Чонгука, но он не отдёрнул их. — Я уже сказал ему всё, что думаю, — ответил он тихо. — Он не слушает. — А ты слушаешь? — дед прищурился. — Он тебе тут признаётся, а ты сидишь и смотришь в кружку, будто это тебя не касается. Тэхен поднял голову и встретился взглядом с дедом. — Я боюсь, — сказал он просто. — И ты знаешь, почему. — Знаю, — дед кивнул. — Поэтому и расспрашиваю не тебя, а его. Он снова повернулся к Чонгуку и заговорил: — Ты понимаешь, что он не такой, как другие омеги? Он никогда не сможет обратиться, не сможет дать тебе щенков. Его не примут в твоём клане, по крайней мере, не сразу. А возможно, никогда. Ты готов к тому, что твоя семья может от тебя отвернуться? Что старейшины не признают ваш союз? Что тебе придётся выбирать между кланом и им? Чонгук выдержал его взгляд и ответил сразу, без колебаний: — Я уже выбрал. Я сказал семье, что отказываюсь от обряда с Сону. Сказал, что нашёл своего человека. Они не поняли. Отец кричал, мать плакала, старейшины грозили исключением, но я не передумаю. Я не могу передумать, даже если бы захотел, потому что мой волк уже сделал выбор. И этот выбор, — он поднял их сплетённые руки, — вот он. Дед долго смотрел на него. Потом вдруг усмехнулся и покачал головой: — Упрямый. Весь в своих предков. Ладно. Он встал со скамьи, подошёл к полке у стены и взял оттуда небольшую глиняную чашу. — Раз уж вы оба здесь, и ты, волчонок, никуда не ушёл, давайте сделаем это правильно, — сказал он. — Я проведу ритуал. Он не для того, чтобы что-то изменить или скрепить, вы сами решите, что вам с этим делать. Он для того, чтобы узнать правду. Чтобы увидеть то, что уже есть, чтобы Тэхен перестал сомневаться и смог убедиться. Тэхен нахмурился: — Какой ритуал? — Ритуал благословения, — ответил дед. — Когда-то давно, ещё до войны, когда пара сомневалась, истинные они или нет, шаманы проводили этот ритуал. Он показывает связь. Не навязывает, не создаёт. Просто показывает то, что уже существует между двумя людьми. Если связь есть, она проявится. Если нет, ничего не произойдёт. — Он посмотрел на Тэхена. — Хочешь узнать правду? Тэхен молчал. Чонгук сжал его руку крепче. — Давай, — сказал Чонгук тихо. — Пусть покажет. Я и так знаю, что ты мой истинный. Но если тебе нужно подтверждение, пусть будет. Тэхен посмотрел на него. Потом на шамана, потом на чашу, стоявшую между ними. — Хорошо, — сказал он. — Давайте. Дед кивнул и начал готовить ритуал. Он взял с полки небольшой глиняный горшочек с плотно притёртой крышкой и поставил его на край очага. Внутри была густая, тёмная жидкость, пахнущая горьковато и сладко одновременно. Дед зачерпнул немного деревянной ложкой и вылил в чай, который они ещё не допили. — Пейте, — сказал он. — Это поможет. Не усыпит, не опьянит. Просто уберет все лишние мысли. Останется только то, что важно. Чонгук взял кружку первым. Сделал глоток, поморщился, передал Тэхену. Тот выпил до дна. Вкус был странный, какой-то травяной, с горчинкой, но через минуту по телу уже разлилось тепло. Не такое, как от огня, оно было, будто изнутри. — Дайте мне ваши руки, — сказал дед. Чонгук протянул левую руку, Тэхен правую. Дед взял их за запястья, повернул ладонями вверх и неторопливо, не туго обмотал нить вокруг обоих запястий, соединив их вместе. Нить была шерстяной, серой, чуть колючей, и легла свободно, не сжимая кожу, словно она это и есть тонкая, почти невесомая связь между ними. — Закройте глаза, — сказал дед. — И думайте друг о друге. Не о прошлом, не о будущем. Только друг о друге. Если связь есть, вы увидите момент, когда она зародилась. Самый первый. Тот, с которого всё началось. Он замолчал и начал тихо, монотонно наговаривать, на старом наречии, которого Тэхен не знал. Слова текли ровно, без пауз, сплетаясь в непрерывный речитатив. Они не имели смысла, но имели спокойный, убаюкивающий ритм, как плеск воды о берег. Голос деда отдалился, стал фоном. Тэхен перестал его различать. Он слышал только дыхание Чонгука рядом и своё собственное, и постепенно даже эти звуки растворились. А потом он увидел. Это была лавка. Его лавка. Утренний свет падал на прилавок из окна, и в нём танцевали пылинки. Тэхен стоял у двери и смотрел на неё. Он знал этот день. Пятый день после того, как Чонгук пришёл впервые. Тот самый день, когда Чонгук не появился. Он видел себя со стороны. Видел, как он сидит за прилавком, открывает книгу, не читает. Как поправляет склянки, хотя они стояли и так ровно. Как подходит к двери и замирает, прислушиваясь к шагам на улице. Он возвращается к прилавку и снова садится. И снова смотрит на дверь. Тэхен, тот прежний Тэхен, не понимал тогда, что с ним происходит. Он злился на себя за то, что ждёт. За то, что ему не хватает этого нелепого, шумного, назойливого альфы, который донимал его четыре дня подряд. Теперь он смотрел на себя и понимал: это был тот самый момент. Не когда Чонгук вошёл в лавку впервые. Не когда они поцеловались в гостинице. А здесь, в тишине пятого дня, когда отсутствие одного человека вдруг стало ощутимее, чем присутствие любого другого. Он ждал его тогда. Он ждал Чонгука. И боялся этого больше всего на свете. Картинка дрогнула и исчезла. Тэхен открыл глаза. Он всё ещё сидел на овечьей шкуре у очага. Чонгук сидел напротив, и глаза его тоже были открыты. Он смотрел на Тэхена. Он вероятно тоже видел. Может, тот же момент, может, другой, но явно видел что-то важное. — Я ждал тебя, — сказал Тэхен, и голос его прозвучал хрипло. Чонгук не спросил, что именно видел Тэхен. Это было неважно. Важно было то, что они оба теперь знали: связь не появилась вчера. Она была задолго до этого. Она была с самого начала. Просто они не умели её распознать. Нить на их запястьях чуть натянулась — не туго, но ощутимо. Чонгук смотрел на свою ладонь, и на лице его расцветала широкая, счастливая улыбка, та самая, которую Тэхен видел в их лучшие моменты. — Я же говорил, — сказал он. — Я знал. Тэхен смотрел на свою ладонь и молчал. — Вот и всё, — сказал дед. — Ритуал завершён. Остальное — за вами. Он встал, потянулся и, не оборачиваясь, направился к двери. — Пойду проветрюсь. У меня тут где-то травы недосушенные. А вы пока... поговорите. Дверь за ним закрылась. В доме стало тихо. Чонгук повернулся к Тэхену, всё ещё держа его за руку. — Ну что? — спросил он. — Теперь веришь? — Кажется, да, — сказал он тихо. Чонгук улыбнулся и притянул его к себе.

***

Они вернулись в городок поздно вечером. Луна уже стояла высоко, и улицы были пусты. Они шли через городок, взявшись за руки, и это было странно и ново. Тэхен не привык к тому, чтобы кто-то держал его за руку на улице, на виду у всех, даже если вокруг никого не было. Но он не отдёргивал ладонь. Ему нравилось. Они остановились у двери «Полуночного странника». Вывеска тихо поскрипывала на ветру. Тэхен полез в карман за ключом, но Чонгук не отпускал его руки и заговорил: — В следующем году пойдём на обряд вместе, — сказал он. — Чтобы и перед духами клана стать парой. Навсегда. А пока тебя надо познакомить с моей семьёй. Родители должны понять, что я серьезен, по отношению к тебе, не знаю как они отреагируют, когда узнают всё, но вот брат точно будет рад. Он так давно хотел узнать, кто делает меня таким счастливым. Тэхен замер с ключом в руке и повернулся к нему. — Ты уверен? — Да, он точно будет рад. — Нет, — Тэхен покачал головой. — Я не про это. Я про меня. Ты точно уверен, что хочешь быть со мной? Спрашиваю последний раз, потом пути назад не будет. Чонгук остановился. Он бережно взял обе руки Тэхена в свои, перевернул их и поднёс к губам. Поцеловал костяшки пальцев на одной руке, потом на второй медленно, почти благоговейно. Потом поднял глаза на Тэхена и сказал: — Никогда ни в чём не был так уверен, Тэхен. — Он уже опустил руки вниз , но всё ещё держал и слегка покачивал их в воздухе. — К тому же у меня выбора нет. Моему волку нравятся такие язвительные и колючие. Тэхен фыркнул и улыбнулся. — Пфф. Насколько помню, твоему волку нравится всё, что нравится тебе. Ты сам говорил. Чонгук улыбнулся ещё шире, а потом неожиданно подался вперёд и быстро чмокнул Тэхена в щёку, так по-детски. Тэхен замер, глядя на него, но Чонгук уже тянулся снова, на этот раз медленнее, давая время отстраниться, если захочется. Но Тэхен не отстранился. Чонгук поцеловал его в губы, так отчаянно, что Тэхен моментально закрыл глаза и обнял его за шею, притягивая ближе. Он ответил сразу жадно, откровенно, без тени тех колебаний, что мучили его все предыдущие дни. Все слова, которые он не мог сказать, весь страх, который он носил в себе годами, всё одиночество, которое он привык считать своей нормой, всё это выплёскивалось сейчас в одно движение губ. Его пальцы зарылись в волосы Чонгука на затылке, сжались, и он чуть потянул, сам того не замечая. Чонгук тихо застонал прямо в поцелуй и прижал его к себе крепче, одной рукой обхватив за талию, второй за плечо, будто боялся, что Тэхен снова отстранится, снова закроется, снова скажет «нет». Но Тэхен не отстранялся. Он целовал его глубоко и мокро, их языки скользили друг по другу, и ритм был неровным, сбивчивым, они оба торопились, будто пытались наверстать всё, что упустили за эти дни. Чонгук чуть отстранился, чтобы глотнуть воздуха, но Тэхен подался за ним следом, не давая разорвать поцелуй до конца, и Чонгук усмехнулся прямо в его губы. Когда они наконец отстранились и замерли, тяжело дыша, соприкасаясь лбами, руки Тэхена всё ещё лежали на плечах Чонгука, и он чувствовал, как быстро бьётся его сердце или, может быть, это его собственное колотилось так громко, что заглушало всё остальное. Чонгук провёл носом по его шее, вдыхая знакомый запах трав и того самого сладковатого аромата, который когда-то принял за обычный запах зельевара, а теперь знал: это Тэхен. Его омега. Его пара. — Как же я счастлив, что тот придурок выбрал не тебя, — прошептал он. Тэхен отстранился и заглянул ему в глаза. Фраза прозвучала странно и даже немного обидно. Чонгук заметил его взгляд и пояснил: — Ведь если бы вы были до сих пор вместе, мне пришлось бы очень долго отбивать тебя у того придурка. А так ты уже здесь. Со мной. И я никуда тебя не отпущу. Тэхен смотрел на него и молчал. Чонгук был прав. Тэхен так долго винил себя в том, что его бросили. Так долго думал, что с ним что-то не так, что он неправильный, неполноценный, недостойный. Он хотел вернуть того, кто ушёл, хотел доказать, что достоин. Но если бы всё это случилось, если бы тот человек остался, сейчас рядом не было бы Чонгука. Не было бы этого вечера, этой руки в его руке. Прошлое нужно уметь оставлять в прошлом. Не держаться за него, не тащить за собой, потому что иначе у будущего просто не останется места. Он вдруг понял это с такой ясностью, что дыхание перехватило. Всё, что было раньше — предательство, боль, одиночество, всё это привело его сюда. К этому моменту. К этому человеку. К этому поцелую. И если бы он мог что-то изменить, он бы не изменил ничего. Тэхен улыбнулся не той вежливой, деловой улыбкой, к которой так привык, а настоящей, теплой, счастливой. — Знаешь, — сказал он, — кажется, я тоже ни о чём не жалею. Чонгук улыбнулся в ответ, и в его глазах заплясали те самые искорки, которые Тэхен видел с первого дня. Он снова притянул Тэхена к себе и поцеловал на этот раз медленно, нежно, будто ставил точку. Или, наоборот, начинал новую главу.