Двойная спираль

      Аромат специй стоял над общей кухней плотным, тяжёлым облаком. Омеги готовили ужин для всего поселения — сегодня в гости пожаловали представители соседней стаи обсуждать поставки провизии и другие важные дела. Ради гостей вожак приказал устроить небольшой праздник. Альфы зарезали корову и пару свиней, а омеги сейчас, пока их мужья решают вопросы, колдуют над котлами и противнями.       Каждый занят своим делом. Кто-то жарит мясо на открытом огне, кто-то варит похлёбку, кто-то возится с десертами — ореховые пироги, медовые соты, засахаренные ягоды.       Тэхен стоит у дальнего стола и смотрит в никуда.       Тесто, которое он должен был замесить — упругое, тугое, чтобы лепёшки получились пышными, — лежит перед ним горкой белой муки. Он даже не прикасается к нему. Не пытается превратить рассыпчатую массу в гладкий, живой ком.       Ему не до готовки.       В ушах до сих пор стоят слова альфы: «Ты меня не устраиваешь как омега». Они въелись под кожу, засели где-то глубоко, под рёбрами, и теперь саднят при каждом вздохе.       Ким знает. Он уверен. Чонгук пожалеет об этих словах. Прибежит с поджатым хвостом, упадёт на колени и будет умолять о прощении. Это случится. Обязательно. Потому что их связь уже проснулась — просто Чонгук слишком глуп, слишком слеп, слишком упрям, чтобы это заметить.       Но всё равно…       Так больно.       Сердце сжимается до тошноты, стоит только вспомнить, как уверенно, как спокойно Чон произнёс эти слова. Без тени сомнения. Без намёка на то, что это ложь.       Тэхен тяжело вдыхает, поднимает голову к потолку, будто ища там ответы, которых нет. А потом отходит от стола, машет рукой одному из младших омег:       — Закончишь с тестом.       Идёт мыть руки. Мука осыпается в воду, остаётся на ладонях белым налётом, который никак не смывается.       Ну почему? За что ему эти испытания?       — Ты грустный сегодня.       Голос Джина звучит мягко, без привычной командирской нотки. Сокджин только что ходил по всей кухне, раздавая указания — кто за какой котёл отвечает, кому за какой противень, — но сейчас он рядом, и в его глазах — понимание.       Тэхен даже не поворачивается.       — С утра встретился с Чонгуком.       Просто. Без лишних слов. Джин и так всё знает — всю его историю любви, всю эту боль, когда альфа отвергает истинного, не чувствует связи, отказывается от того, кто дышит им одним.       — Чтобы он ни сказал, не стоит принимать так близко к сердцу, Тэ, — Джин подходит ближе, встаёт за спиной, не касаясь — пока.       Тэхен заканчивает мыть руки. Берёт полотенце, промокает ладони. И молчит. Стоит так несколько долгих мгновений, а потом в глазах начинает предательски щипать, и он ничего не может с этим сделать.       Слёзы приходят тихо. Без всхлипов. Без жалобных звуков.       — Я просто понимаю, Джин… — начинает он шёпотом, чтобы никто не услышал за своей вознёй. Голова опускается, волосы падают на лицо. — Почему он так со мной? Почему не чувствует нашу связь? Почему отказывается и так сильно обижает?       Он замолкает. Сглатывает ком.       — Знаешь, что он сказал сегодня? Что я не нравлюсь ему как омега. Что не устраиваю его.       Тэхен вытирает глаза уголком полотенца, но слёзы всё равно текут.       — Я потом час стоял перед зеркалом. Пытался понять, что не так во мне. Может, я некрасивый? И в этом всё дело?       — Нет. — Джин говорит твёрдо, без тени сомнения. — Конечно, нет. Что ты такое говоришь?       Он берёт Тэхена за плечи, разворачивает к себе.       — Глупый Тэ, ты самый красивый омега. К твоему брату постоянно приходят — и просят твоей руки. Каждый второй альфа из соседних земель готов любой выкуп за тебя отдать. Ты мечта, Тэхен. Слышишь? Тот самый сон, за который можно и нужно начинать войну.       Сокджин обнимает его — крепко, по-родственному, прижимает к своей груди, где пахнет молоком, мёдом и Намджуном. Гладит по голове длинными пальцами, спутывая волосы.       Со стороны может показаться, что Тэхен — наглый, самовлюблённый эгоист. Избалованный старшим братом, которому никогда ни в чём не отказывали. Вечно улыбается, громко смеётся, и рот его не закрывается ни на секунду.       Только правда совсем другая.       Тэхен очень ранимый омега. Перед чужими он не покажет боли — даже если внутри всё разрывается. Даже если хочется выть на луну. Улыбнётся, отшутится, спрячет глаза. Но сейчас, когда рядом родной человек — супруг его брата, будущий отец его племянника, — он даёт себе волю.       Позволяет чувствовать.       — Всё, — Джин отстраняется, но руки не убирает. Берёт лицо омеги в ладони, большими пальцами вытирает мокрые дорожки под глазами. — Тэ, посмотри на меня. Не плачь.       Тэхен смотрит. Красные веки, дрожащие губы.       — Я знаю, что мы сделаем, — Джин улыбается той особенной улыбкой, от которой даже стены теплеют. — Ты умываешься и идёшь домой. И наряжаешься. Красиво-красиво. Так, чтобы все альфы вокруг смотрели только на тебя.       Он поправляет прядь волос, упавшую на лоб омеги.       — Самое лучшее платье. Самые лучшие украшения. Выпусти побольше феромонов — пусть твой запах плывёт по всему поселению. Усиль духами, теми, что я тебе подарил. Иди, Тэ. Пусть твой Чонгук поймёт, кого он отвергает.       Он чмокает Тэхена в макушку.       — А омеги закончат без тебя. Хорошо?       Тэхен молчит. Сглатывает. Кивает — один раз, коротко.       И на губах у него медленно расцветает та самая улыбка. Тонкая. Немного безумная. Обещающая.       — Хорошо, — шепчет он. И уже твёрже: — Хорошо, Джин.       Он уходит с кухни, не оборачиваясь.       Внутри всё ещё болит. Но теперь к боли примешивается что-то новое.       Азарт.       Омега, которого отвергли, не плачет вечно. Он надевает лучшее платье и идёт воевать.

***

      — На самом деле иметь дело с людьми не так уж и…       Чонгук перестал слушать где-то на середине фразы. Голос старейшины из соседней стаи лился тягучей, бесконечной рекой, разбиваясь о каменное спокойствие Намджуна. Альфа сидел в своём кресле, подперев щеку кулаком, и смотрел на гостя с вежливым интересом, который, как знал Чонгук, был не более чем маской.       Переговоры о поставках провизии давно превратились в нечто иное. Гость — рослый, с жирным блеском на пальцах и масляным взглядом — на самом деле уговаривал старейшин попробовать сотрудничать с людьми. С теми, кто приходит в их лес не ради пропитания и не ради защиты. Кто убивает волков просто так. Ради забавы.       Ха. Да никогда.       Намджун не согласится. Ни за какие блага. Ни за какие деньги. Чонгук знал это так же твёрдо, как знал, что солнце встаёт на востоке. Вожак стаи Ким не протянет руку тем, кто убивал его братьев и сестёр. Тем, чьи пули до сих пор звенят в памяти старших.       Когда встреча наконец закончилась и гости разошлись по выделенным им домам — завтра продолжат, потому что старейшины любят тянуть резину, — Чонгук и Намджун вышли наружу.       Деревянная дверь тихо скрипнула, впуская вечерний воздух — прохладный, с запахом дыма и жареного мяса. Где-то вдалеке смеялись омеги, заканчивающие готовку.       Небольшой внутренний дворик, залитый багрянцем заката, принадлежал только им двоим.       — Ты весь день напряжённый, — заметил Намджун, останавливаясь у резных перил. — Что-то случилось?       Чонгук встал рядом, сунул руки в карманы. Помолчал. На ветру качнулись пряди волос.       — Я нагрубил с утра Тэхену, — признался он, глядя куда-то в сторону главного дома, где за тёплыми окнами мелькали тени. — Возможно, сильно обидел.       Намджун не удивился. Только усмехнулся — беззлобно, устало.       — Он всё не оставляет попытки женить тебя на себе? — Альфа покачал головой. — Не обращай внимания. Ему будет полезно.       Он откинул волосы со лба и вздохнул — тяжело, со всей многолетней болью, которую Чонгук знал, но никогда не трогал.       — Я никогда не отказывал ему. В детстве — ни в чём. Родителей мы потеряли рано, и я… я не мог его обидеть. Ни одним отказом. Ни одной прихотью, даже самой глупой.       Намджун замолчал, глядя на свои руки.       — Это моя вина, Чонгук. Мой порок, который я продолжаю нести. Но это не значит, что все вокруг должны ему потакать. Перебесится. Тем более сейчас у него такой возраст. Гормоны, брачный период на носу…       Он улыбнулся краешком рта — грустно, по-отечески.       — Я тоже люблю его, — тихо сказал Чонгук. — Но скорее… как младшего брата, наверное. Не как омегу. Не как истинного.       Он повернулся к вожаку. В его глазах — усталость. Не физическая — душевная.       — Поговори с ним, Намджун. Я не хочу его обижать. Не хочу заставлять плакать. Но он не желает включать голову. Он так уверенно говорит, что я его истинный… Словно сумасшедший. Словно видит то, чего нет.       Голос Чонгука чуть дрогнул — на самую малость.       — Но это неправда, Намджун. Я ничего не чувствую. Когда я рядом с ним — только пустота. Тишина. Ни искры. Ни отклика. — Он посмотрел в глаза другу. — Как я могу жениться на том, кого не чувствую?       Намджун молчал долго. Где-то залаяла собака, кто-то позвал детей ужинать.       — Я поговорю с ним, — наконец сказал вожак. — Но ты его знаешь. Если он что-то вбил себе в голову…       — Знаю, — кивнул Чонгук. — Поэтому и прошу тебя. Может, тебя он послушает.       Они постояли ещё немного, плечом к плечу, как и подобает двум альфам, которые прошли через огонь и воду. Без лишних слов. Без лишних обещаний.       — Пойдём, — Намджун хлопнул друга по плечу. — Омеги, наверное, уже накрыли. А то Джин заругает, если опоздаем.       Чонгук усмехнулся — впервые за день.       — Твой Джин и меня заругает. Он теперь, с брюхом, вообще страшный.       — Не говори, — засмеялся Намджун, и в смехе этом впервые за вечер не было горечи.       Они пошли к дому, оставляя за спиной холодный дворик и нерешённый разговор, который впереди ждал своего часа.       А где-то за тёплыми окнами Тэхен уже расчёсывал волосы перед зеркалом, выбирая самое красивое платье.       И не знал, что брат собирается разбить его сердце во второй раз за сегодня.

***

      Намджун и Чонгук разошлись у развилки дорожек — каждый к своему дому. На ужин нужно, это да, но сначала переодеться. В конце концов, сегодня за столом будут гости. А перед чужими нельзя появляться в том, в чём ходишь по домашним делам.       Альфа вошёл в свой дом и сразу направился в спальню — туда, где тёплый свет свечей смешивался с запахом сушёных трав и молока. Где уже заканчивал сборы Джин.       Омега стоял перед большим резным зеркалом в белых штанах, по бокам которых тянулись оранжевые полосы с золотым шитьём и драгоценными камнями — каждый камень ловил свет, отбрасывая крошечные зайчики на стены. Белая рубашка, а поверх — белоснежный кафтан до самого пола, струящийся мягкими складками, похожий на платье. Те же оранжевые вставки, тот же золотой орнамент: листья и волчьи следы, вышитые тончайшей нитью. На шее — золотая цепь, в ушах — серьги с янтарём, на пальцах — несколько изящных колец.       Волосы Джин собирал в красивую, чуть небрежную причёску, позволяя отдельным прядям падать на лицо. Он был прекрасен — той спокойной, зрелой красотой беременного омеги, в которой есть что-то древнее, почти священное.       Намджун замер на пороге, любуясь.       Потом подошёл со спины, обнял, осторожно положив ладони на выпуклый живот. Провёл носом по шее — там, где алела его метка, — и поцеловал. Медленно, со вкусом.       — Ты такой красивый, — выдохнул альфа, поднимая глаза к зеркалу. Их отражение смотрело в ответ: сильное, счастливое, неразрывное.       — Да что ты, — Джин отложил расчёску и повернулся к мужу лицом. Его глаза блестели — то ли от света свечей, то ли от счастья. — Как всё прошло?       Намджун поморщился — неохотно, словно ему предложили отведать горького зелья.       — Пытался уговорить сотрудничать с людьми. — Он покачал головой. — Но старейшины не согласятся. Так что… наши гости просто приехали погостить. Ничего более.       Он тут же сменил тему — не хотелось говорить о делах, когда рядом пахло мёдом и молоком, когда живот омеги тёплым комком прижимался к его ладоням.       — Как ты себя чувствуешь? Как волчонок?       — Я хорошо, — Джин улыбнулся, накрыл альфины ладони своими. — А волчонок, похоже, спит. Ну конечно — всю ночь не спал, брыкался. Видимо, и эта ночь у нас с ним будет бессонная.       — Не переживай на этот счёт, — Намджун наклонился, поцеловал омегу в висок. — Я договорюсь со своим сыном. Он даст тебе поспать.       Джин прищурился с вызовом — тем самым, от которого у альфы всегда сладко сжималось сердце.       — А если нет? Что ты тогда будешь делать, Ким Намджун?       Альфа усмехнулся, прижимая мужа крепче.       — Ну тогда… — его голос стал ниже, в нём зазвучало обещание. — Тогда я буду всю ночь петь ему колыбельную, чтобы ты смог выспаться. Буду крепко обнимать тебя и гладить нашего сына. А потом на утро…       — На утро? — Джин замер в ожидании.       — На утро я…       Дверь распахнулась с таким грохотом, что оба вздрогнули. Свечи моргнули, закачались тени.       — Брат!       В спальню ворвался Тэхен — сияющий, громкий, невыносимо прекрасный. На нём был такой же кафтан, как у Джина, но тёмно-бардового цвета с чёрными вставками. Золотых узоров почти не было — зато драгоценные камни покрывали наряд сплошь: рубины, гранаты, тёмный янтарь сверкали при каждом движении, переливаясь кроваво-огненными вспышками.       Волосы распущены — чёрной волной падают на плечи и спину, только передние пряди заколоты сзади искусной золотой заколкой в форме волчьей головы. Макияж: тонкие стрелки, мерцающие тени, губы тронуты тёмной вишнёвой помадой. Украшений столько, что звон стоит — массивные браслеты на запястьях, кольца на каждом пальце, несколько цепей на шее разной длины, серьги почти до плеч, усыпанные камнями. Даже лодыжки обвивают тонкие золотые цепочки.       Тэхен очень любил золото.       И знал, как его носить.       Омега закружился посреди комнаты, демонстрируя наряд со всех сторон. Кафтан взметнулся, камни вспыхнули, запах цветов и феромонов ударил в нос — но не резко, а пьяняще, как дорогое вино.       — Красиво? — Тэхен остановился, сверкнув глазами, и поправил съехавшую цепочку на лодыжке. — Я одел тот самый наряд, что ты привёз из Сеула после собрания вожаков. Помнишь? Говорил тогда: «Тэ, это тебе, береги, он стоит целого состояния». Я берёг. Сегодня надел.       Намджун подошёл к брату — медленно, как к дикой кошке, которая в любой момент может взлететь под потолок. Взял его лицо в ладони — осторожно, как в детстве, когда Тэхен плакал из-за разбитой коленки или украденной игрушки. Поцеловал в лоб, чувствуя под губами прохладу золотой подвески на причёске.       — Очень красиво, — сказал он тихо, глядя в глаза брату. — Мой брат — самый красивый омега на свете.       Потом, не отпуская лица, спросил — мягко, но с той ноткой, которая не позволяла соврать:       — Только зачем так наряжаться? Это не праздник, Тэ. Обычный ужин с гостями. А ты словно всё самое лучшее из сундука достал. Словно на войну собрался.       Тэхен замер под его руками.       Улыбка, секунду назад сиявшая на полную мощность, дрогнула в уголках губ — едва заметно, на одно мгновение. Но брат видел всё.       — Просто захотелось, — ответил он слишком быстро, слишком громко. — Что, нельзя? Джин же тоже красиво оделся. А мне нельзя?       — Джин — мой муж и второй вожак, — усмехнулся Намджун, не отпуская его лица. — Он может ходить хоть в мешке, я всё равно буду смотреть только на него. А ты… ты явно не для меня стараешься.       Он внимательно посмотрел в глаза брату. Тэхен опустил ресницы — длинные, чёрные, с капельками туши.       — Для себя стараюсь, — буркнул омега, выворачиваясь из рук. — Хочу чувствовать себя красивым. Альфы пусть слюни пускают.       Он отошёл к зеркалу — спиной к брату, потому что только так можно было спрятать лицо. Поправил цепочку на лодыжке, хотя она и так сидела идеально.       Джин перехватил взгляд Намджуна — тот смотрел на брата с тревогой, которую альфы обычно прячут за спинами и приказами. Джин понимающе кивнул, но ничего не сказал.       Вопрос «ты нарядился для Чонгука?» повис в воздухе невысказанным. Тэхен и так знал, что все видят эту отчаянную, почти болезненную красоту. Иголку под кожей. Жемчуг на открытой шее.       «Смотри, — говорил его наряд. — Смотри, какой красотой ты рискуешь. Смотри, что теряешь, глупец. Смотри, пока я ещё готов тебя ждать».       — Ладно, — Намджун сдался первым. — Иди, красуйся. Только на ужине веди себя прилично. Гости не должны думать, что в нашей стае все омеги охотятся на альф с таким напором.       — А с каким напором? — Тэхен приподнял бровь, глядя на брата в отражении зеркала. В его улыбке мелькнуло что-то хищное, волчье — то самое, что заставляло альф падать к его ногам.       — С таким, что у меня седина появится раньше, чем родится мой сын, — буркнул альфа, стягивая через голову рабочую тунику.       Джин тихо засмеялся, прикрыв рот ладонью, подошёл к Тэхену, поправил воротник кафтана — там, где камень чуть съехал в сторону.       — Ты красивый, — сказал Джин одними губами, чтобы не слышал Намджун. — И он твой. Просто ещё не понял этого. Дай ему время.       — Время — роскошь, которой у меня нет, — тихо ответил Тэхен, поправляя серьгу. В его голосе зазвенела сталь. — Через неделю мой брачный возраст. Если он не сделает шаг… я сделаю сама.       Джин не нашёлся, что ответить. Только сжал его пальцы — крепко, по-родственному.       — Иди, — сказал он. — Мы скоро придём.       Тэхен кивнул — резко, отрывисто, как боец перед выходом на арену. Развернулся и выплыл из комнаты, оставляя за собой шлейф драгоценной пыльцы и цветочного аромата.       Когда дверь закрылась, Намджун выдохнул — так, словно всё это время не дышал.       — Он с ума сойдёт из-за этого альфы, — сказал он, натягивая свежую рубашку. Пальцы слегка дрожали, застёгивая пуговицы. — И меня за собой сведёт.       — Или всё будет хорошо, — мягко возразил Джин, подходя к мужу. Поправил ему воротник, пригладил волосы — машинально, как делала каждое утро. — Ты же знаешь: истинных не обманешь. Если они предназначены — рано или поздно Чонгук почувствует. Просто сейчас… время ещё не пришло.       — А если он не чувствует потому, что они не истинные? — Намджун повернулся к омеге, и в его глазах была боль — глубокая, отцовская боль за брата, который вот-вот разобьётся. — Если Тэхен ошибается? Если он сломает себе жизнь об эту стену?       Джин взял его за руки — тёплыми, сухими ладонями, пахнущими молоком и мёдом.       — Тогда ты будешь рядом, — сказал он спокойно, глядя мужу в глаза. — И я. И мы соберём его по кусочкам. Как всегда собирали. Как собирали, когда умерли родители. Как собирали, когда он впервые разбил коленку. Как собирали после каждой его детской боли.       Он погладил альфу по щеке.       — Тэхен сильный. Он выдержит. А если не выдержит — мы выдержим за него.       Альфа притянул омегу к себе, уткнулся носом в его волосы, вдыхая знакомый запах — дом, покой, любовь.       — Спасибо, — прошептал он. — Что ты у меня есть.       — А куда я денусь? — Джин усмехнулся, погладил мужа по спине. — Я теперь с тобой навсегда. Даже если очень захочу сбежать — этот, — он показал на живот, — не даст. Он же весь в тебя — упрямый.       Намджун рассмеялся — впервые за вечер по-настоящему, до лёгких, до слёз на глазах. Потом поцеловал Джина — коротко, в уголок губ, по-домашнему.       — Пойдём, — сказал он, беря омегу за руку. — А то Тэхен там уже всех альф охмурил, пока мы тут нежности разводим.       Дом наполнился тихим смехом, шорохом тканей и звоном украшений.       Впереди был ужин. Впереди были гости.       И впереди был Чонгук, который даже не подозревал, какой ураган в бардовом кафтане уже спускается вниз, к столам.       Ураган по имени Ким Тэхен.

***

      Тишина, повисшая над столом, была тяжелее любого камня. Даже факелы, казалось, горели тише, даже ветер боялся дышать.       Намджун сидел во главе стола — прямой, невозмутимый, как скала. Он смотрел на гостей, на своих, на каждого, кто сидел за длинными столами, растянувшимися под открытым небом. Он всегда умел наблюдать. И сегодня, как только вышел на улицу, где проходил ужин, он почувствовал — что-то изменилось. Воздух стал другим. Слишком сладким. Слишком напряжённым.       Но что именно — он не мог понять. Поэтому просто наблюдал.       В целом вечер шёл спокойно. Тэхен не сводил глаз с Чонгука — весь ужин, не отрываясь, с той тихой, отчаянной мольбой, которую видел только брат. Чонгук же не обращал на него внимания. Зато не сводил взгляда с другого омеги — того, что сидел рядом с ним, чужого, из гостей, с румяными щеками и длинными ресницами.       Намджун заметил это. И ничего не сказал.       А когда время подошло к концу, когда омеги убрали лишние тарелки и подали сладкое, один из гостей поднялся.       Вожак соседней стаи — Хенджин. Кряжистый, с сединой в бороде и цепкими глазами. Он поднял кубок, дождался тишины.       — Господин Ким, — его голос раскатился над столом, почтительный, но твёрдый. — Вы устроили для нас поистине царский приём. Благодарим за гостеприимство. Не сочтите за грубость, но у нас есть просьба. Точнее… деловое предложение.       — Говорите, господин, — разрешил Намджун, кивнув. Голос ровный, лицо спокойное. Только пальцы под столом сжались в кулак.       — Моему старшему сыну, — Хенджин кивнул на молодого альфу слева от себя, — очень понравился ваш брат. Весь вечер он только на него и смотрел. Поэтому я прошу руки вашего младшего брата, Ким Тэхена, для своего сына Ли Ана.       Тэхен замер.       Он не повернул голову к брату. Не дёрнулся. Сидел ровно, как изваяние, но внутри него всё оборвалось. Нет. Только не это. Он не уйдёт. Не хочет. Он хочет за Чонгука. Только за него. Не за другого. Не за чужого альфу с масляными глазами. Он не хочет покидать свою стаю, свой дом, брата, Джина, ещё не рождённого племянника.       Нет. Умрёт — но нет.       — Предложение крайне заманчиво, — сказал Намджун ровным голосом, откладывая бокал в сторону. — Ваша стая богата, мой брат ни в чём не будет нуждаться. Ваш сын молод и силён, он не даст Тэхена в обиду.       Он выдержал паузу.       — Только вот… мой брат — не товар. Вы знаете, у нас нет родителей. Только мы друг у друга. Я не отдам его первому, кто попросит. А вы, господин Хенджин, далеко не первый.       Он посмотрел прямо в глаза гостю.       — Только если Тэхен сам захочет — я соглашусь. Его судьба только в его руках.       Он повернул голову к брату.       — Тэхен.       Омега медленно, очень медленно поднялся. Шёл к брату, не поднимая головы — каждый шаг давался с трудом, будто ноги налились свинцом. Волосы упали на лицо, скрывая глаза. Золото на запястьях тихо звенело.       — Ты слышал предложение вожака Хенджина, — сказал Намджун, глядя на брата. — Его сын хочет взять тебя в супруги. Ты согласен?       Нет. Не согласен. Тысячу раз нет.       Но Тэхен молчал.       Он ждал. Смотрел в пол, сжимая пальцы в кулаки, и ждал. Надеялся. Верил. Думал — сейчас Чонгук встанет. Сейчас скажет: «Он обещан мне с самого детства. Он мой истинный. И никто, слышите, никто не посмеет просить его руки, кроме меня».       Но Чонгук молчал.       Как и все. Все ждали только его слов — Тэхена. Никто не собирался его спасать.       Он тяжело вздохнул — глубоко, до боли в груди. И поднял голову. На лице снова появилась маска — та самая, лёгкая, беззаботная, которую он надевал перед чужими.       — Нет, — ответил он просто и легко, даже плечом пожал. — Не согласен.       Он посмотрел на Хенджина с вежливой, ледяной улыбкой.       — Всем известно, что я с детства обещан другому. Может, в стане господина Хенджина на истинность не обращают внимания, но у нас есть закон. Истинные должны жениться на своих истинных. Это всё, что я могу сказать.       Он уже сделал шаг назад, собираясь уйти, когда голос вожака остановил его.       — Но насколько мне известно… ваш истинный не признаёт вашу связь. И не собирается на вас жениться.       Все замерли.       Тишина стала абсолютной. Даже ночные сверчки замолчали. Об этом никто никогда не говорил вслух. Это было тайной — той, о которой шептались за спиной, но которую никогда не произносили прилюдно. А теперь — вот так, легко, под звон кубков и запах жареного мяса.       Тэхен замер на месте. Спина выпрямилась, плечи расправились. Он медленно повернулся к вожаку.       — А откуда вам об этом известно? — спросил он и мило улыбнулся — той улыбкой, от которой у нормальных альф подкашивались колени. — Слухи? Или вам кто-то донёс?       Он наклонил голову набок, изображая заинтересованность.       — А если я вам скажу, что час назад мой альфа повязал меня узлом? — его голос стал сладким, как мёд, и таким же ядовитым. — Кому вы больше поверите? Мне? Или тому, кому заплатили?       Он выдержал паузу.       — И то, и другое является ложью. Просто мы придерживаемся традиций и ждём, когда наступит брачный период, чтобы начать официальное ухаживание. Это всё, что я могу сказать по этому поводу.       Он сложил руки перед собой.       — Мой ответ — нет. А теперь простите.       Тэхен улыбнулся — красиво, ослепительно, нежно.       — Меня ждут.       Он развернулся — плавно, как танцор, кафтан взметнулся, камни вспыхнули в свете факелов, — и пошёл прочь от стола. Не оглядываясь. Не ускоряясь. Каждый шаг — уверенный, каждый шаг — как удар хлыста.       Он не видел, как Чонгук смотрит ему в спину.       Как пальцы Чонгука сжимают край стола до белых костяшек.       Как его глаза — впервые за весь вечер — не могут оторваться от удаляющейся фигуры в бардовом кафтане.       Тэхен не видел.       Но он чувствовал. Спиной. Затылком. Каждой клеточкой своей несчастной, израненной, но всё ещё надеющейся души.       И улыбался — горько, в темноту, где никто не видел.       Он выиграл этот раунд. Но война ещё не закончена.